Caesarea Sectio

      Больше шестидесяти пяти процентов женщин получают первый оргазм, лёжа на животе и стимулируя только клитор. Вторая рука упирается на подушку, голова – в бок или лбом, ноги выгнуты вплоть до касаний кончиками пальцев скользких простыней. Олдрик читал об этом. Олдрик много читал. Саливан запирал его в одиночку в комнате, доверху набитый книгами, когда в кукольную заносили новую мебель вместо обгрызанной. И тогда Олдрик оставался один-на-один с горькими, толстыми, не утоляющими его голод и в малости книгами. И он читал, читал запойно. Позже, когда он проклянëт себя, он станет искать единственное лечение в огромной комнате, где книгами заставлено всё от пола до потолка, где лестницы неслышно шумят между этажами башни, где синие ковры с золотистой отделкой уставлены призраками стоявших тут стелажей. Пальцы Олдрика делают круг. Он ищет там уединения и покоя, а книжный шкаф в его комнатушке остаётся для пробы когтей.       Ладонь Олдрика делает ещё один круг, он выдвигает коготь и медленно, краешком проводит точно посередине, отодвигая капюшон другим пальцем. Всё это он проделывает одной правой – левая рассеянно теребит белые волосы. Олдрик нигде себя больше не касается. Он хочет знать, а не чувствовать.       Когда женщина возбуждается, её клитор заметно наливается кровью. Из головки кровь оттекает и к ножкам, их не меньше важно стимулировать. Правда, в книге не было написано как. Олдрик наугад проводит ещё не заострённым ногтем по краешку внутренней половой губы. Внутри всё сухо – так, что губы можно загибать в любую сторону, и они там и останутся. Олдрик морщится. Загадочен, однако, женский организм. Клиторальные луковицы, охватывающие влагалище, должны так же налиться кровью; от подобного оно заметно расширяется и становится чувствительнее. Олдрик тянется и дрожащей рукой нащупывает на столе пакет с кровью, оставленный Саливаном. Саливан – он всегда знает, что ему нужно. Вскрыв пакет когтем, Олдрик жадно хлещет из него кровь, зажмурившись под пещеристой маской. Медный запах уже больше не ударяет в нос – Олдрик вчера истыкал иголками себе все ноздри. Позавчера – искал пупок и не нашёл. До этого ещё стругал кожу с пальца и лазил руками в живот, щупая себя за органы. За простату. За матку. Шла кровь, прямо как всегда, буквально била фонтаном, пока он сглатывал её жадно, но боли не было. Найдя пальцами мокрый комок яичника, Олдрик задумался о сходстве страсти с болью. Саливан, подвесив его в гостиной тогда, довольно чётко изъяснил, что боль как чувство Олдрику не знакомо и знакомо быть не может; всё его тело состоит и состояло раньше из чужих уже мёртвых и полупереваренных телес. Мёртвые не чувствуют боли, по крайней мере, большинство. Правда, Саливан тогда совсем не ругался. Если понтифик был зол, он говорил тихо, но ясно. А он тогда не был зол даже; любопытный изгиб Олдрика легко надавил на жалость – вскоре Саливан снял его с люстры и оттащил в спальню. Наутро постель была в крови – уже не занятное, даже бытовое зрелище. Олдрик снова перебирал бусины ожерелья, когда понтифик небрежно соскоблил что-то со стенки влагалища, пробормотав жалостливо "формалин". Впрочем, только слепой бы не узнал в полузасохших крошках и влажных, тягучих каплях сперму. Поэтому Олдрик ослеп на время, чтобы дать Саливану, будто копающемуся в нём в поисках паразитов, немного времени. Добротное это чувство – ощущение заполнения, что желудка, что вагины. Олдрик даже назвал бы это приятным, если бы теперь с точностью мог вообще сказать, что значит "приятное". О ночи с понтификом он, как и в других случаях, помнил мало. Помнил бесстрастные поцелуи и прохладцу чужой кожи на своей – они оба холоднокровны, точно лягушки. Точно змеи – помнил закуску позже: Саливан принёс тягучего жареного мяса, да ещё теми тонкими полосками, которыми настругать мог только он. У Саливана крепкое, пригнутое к земле тело, толстые кости, обилие срастаний этих костей друг с другом. У Саливана гуляющие водянистые глазки, серовато-синяя кофта. У Саливана кожа местами покрыта то ледяной чешуёй, то грубой, нечëсаной шерстью. Олдрик помнил, как спал головой на широченной груди Саливана.       Он с силой закусил губу, потому что почувствовал, как кровь, которую он пил, льётся ему вниз по лестнице рёбер, по впадине живота, слетая вниз, к пальцам. Олдрик ловит пару капель на пальцы и смотрит на них. Он допивает кровь и с хрустом ставит пустой пакет на комод. Тщетно пытаясь отодвинуть пересохший капюшон в сторону, Олдрик держится на одной мысли, что сейчас кому-то ещё хуже. Что кто-то вовсе не может себя коснуться. Или что у кого-то нет нижней части тела. Или верхней. Вот такие тяжёлые фантазии.       Кровь медленно притекает к каждой клетке в его теле. Олдрик гладит себя по животу и, кажется, может расслышать процессы. Забавно. Как при беременности. Пальцы Олдрика загибают внутреннюю половую губу в обратную сторону от скуки. Сухость во влагалище, пишут врачи, вызывается менопаузой, агрессивными щелочами. Вызывается стрессом. У Олдрика нет стресса. Олдрик уже ни о чëм не волнуется. Он сух, как осенний лист, потому что вырабатываться никак и нечему. Перебирая пальцами по лакированной дверце шкафчика, Олдрик про себя перечисляет всё, что нужно для устранения сухости – жирная рыба и много омега-3, тёплый душ дважды в день, побольше заниматься спортом, использовать смазку на водной основе – Саливан не пользуется смазкой вовсе – чем-то там смачивать стенки... Несколько ленивых капель крови выпутываются из складок и перетекают по животу. Олдрик надувает живот, сдувает, надувает и сдувает, принимает подходящую позицию и старательно ловит капли. Он выглядит смешно; капли катятся по половым губам и шлепаются о стул. Пальцы Олдрика снова находят клитор, то ускоряя, то замедляя темп. Врачи из той книжки нудно жужжали ему на ухо: попробуйте новые темпы, сильнее давите, отодвигайте капюшон резче. Дышите медленно и глубоко. Занимайте только удобную позицию – Олдрик сползает по библиотечному стулу чуть ниже. Представьте, как удовольствие разливается по вашему телу.       Олдрик упрямо зажмурился, пытаясь понять, как же оно так ощущается, это удовольствие? Может, оно похоже на щекотку, может, оно разливается горячим кипятком внутри, может, оно холодное и тычет, как игла. Олдрик с силой сокращается, тазом изгибается сверху вниз. Это приносит гнетущее чувство пустоты и потёртости. Он сводит двумя пальцами внешние половые губы, зажимает внутренние между и, едва надавливая, заставляет те выглядывать из образовавшейся щели. Он смеётся; Саливан никогда бы не дал ему играться с едой. Олдрик берёт пакет, скребëт по сусекам и льёт оставшуюся кровь на клитор и вниз по губам. В его голове Саливан приникает лицом, лбом, язык гладко толкается между луковицами, как маятник. Как правило, первый оргазм женщины незаметен и даже разочаровывает. Поэтому Олдрик не помнит, когда случился первый его оргазм в этом теле. Помнит, что с Саливаном. Многое с тех пор происходило лишь с саливаном.       Кровь пригнала по венам – сначала на лбу, затем у глаз, изо рта, их всего его тела медленно закапало. Слизью от сгустков он промазывает стенку за стенкой, а затем с силой давит на клитор. Кровь хлещет из его нутра сама. Стекает вниз, к дорогим коврам. Олдрик равнодушно следит за дорожками. Апатия к боли, стимуляции половых органов, отсутствие голода... Олдрик недовольной лужей расползся по стулу, листая книгу.       Столько слов. Как правильно мыть вагину, как брить зад и половые губы, естественные феромоны. И нигде, нигде и слова про проклятия.       Олдрик, он просто уже не помнит, что открывал эту книгу ранее.