Ночь, когда приходит Джек

«Самое смелое, что я когда-либо сделала — это продолжать жить, когда хотела умереть.»

— Мы просто хотим помочь, — тон у отца совсем не заботливый, скорее устало-недовольный. — Разве ты не понимаешь?       Он стоит у окна и нервно стучит пальцами по подоконнику, ждёт, когда наконец придёт медсестра, потому что не решается закончить диалог сам.       Мать сегодня не пришла, Рой задержался на работе, и отцу пришлось прийти в палату в одиночестве. — Понимаю, — вымученно шепчет Мартин и тихо шмыгает носом.       Предплечья, обмотанные бинтами, сковывает тянущая боль, горячие слезинки быстро скатываются по щекам и впитываются в хлопковую ткань наволочки. Ад не заканчивается, он проходит седьмой круг раз разом, будучи не в силах изменить происходящее. — Тогда почему ты…ммм…это сделал? Почему не пришёл к маме, Рою или ко мне? — отец не поворачивается, когда говорит, и не смотрит в глаза. — Разве так лучше?       Как «так» не поясняет. Разглядывает людей в окне и отказывается взглянуть на родного сына; Мартин чувствует себя прокажённым.       Он лежит в больнице второй день, слушает шепотки медсестёр с другими пациентами, ежедневно пытается поддерживать диалог с отцом.       В маленьком городе все друг друга знают: дом Джексонов помечен невидимым пятном, каждый член семьи несёт на себе позорное клеймо. Мартин не выходит из палаты, постоянно прячется под одеялом и имитирует сон, когда входит врач.       После безуспешной попытки всё стало только хуже, и дверцы клетки окончательно отрезали его от остального мира. Как на животное в цирке, на него показывают дети, взрослые хмурят лбы и возмущённо качают головами.       Мальчик-который-Выжил мечтает умереть. — Пока ты молчишь, Мартин, ничего не меняется. Ты должен быть более открытым, разговаривать словами через рот, а не замыкаться в себе, — поток мыслей перебивает голос отца, он наконец задёргивает шторы и опускается в кресло; взгляд от носков ботинок не поднимает. — Извини, — сквозь хрип рвутся слёзы, кислая слюна оплетает язык и зубы.       Бесконечный пустой разговор затягивается на весь день. В палате одиноко тикают часы, Мартин закрывает глаза и представляет, как его тело медленно растворяется в пространстве, превращается в пыль.       Те, кто не хочет существовать, не существуют. — Ты разочаровал нас, понимаешь? Можешь себе представить, как сейчас чувствует себя мама? Ещё и в нашем доме, в нашей ванной! — с подоконника пальцы переключаются на край кушетки, барабанный стук звучит похоронным маршем. — Извини. — Я не понимаю, где мы свернули не туда. Рой никогда таким не был: рос обычным, здоровым ребёнком, общался со сверстниками, уважал родителей. Никогда не отстранялся от нас.       Рой — золотой сын. Его кубки и медали по плаванию стоят в гостиной, в углу «чемпиона»; многочисленные грамоты и дипломы развешаны на стенах в позолоченных рамках. У Роя первые места, самая красивая девушка и мёртвый первенец. Мартину всегда достаются объедки, у него никогда не будет жены и детей. — Скажи, что мы сделали не так? Почему ты… такой? Такой не… — отец перебивает сам себя и замолкает, понимая, что сказал лишнего.       Неправильный или неуспешный?       Подбородок предательски дрожит, зубы отбивают чёткий ритм. Плакать запрещено, ошибаться запрещено — будь куклой, если не хочешь разочаровать родителей. Мартин, наконец, усваивает урок.

*****

      Он выходит из больницы через несколько недель. Мать улыбается и отвозит домой на машине Роя: золотая клетка пахнет пирогом с грибами, стружками от вырезанного из двери замка и хлоркой, не оставившей ни единого пятна крови в ванной.       Первый месяц вся семья ходит как манекены, задаёт однотипные вопросы и выходит из дома одновременно с ним. С кухни убирают все ножи, родительский туалет закрывают на ключ, на сарай с топором и верёвками вешают навесной замок, аптечка теперь лежит в маминой тумбочке.       Психбольница перемещается к Мартину домой — он благодарит Бога, что в комнате не мягкие стены.       Время откатывается назад и замирает. Вместо привычного полного имени, «сына», «приятеля», слух режут тошнотворные «солнышко» и «милый». Из девятнадцатилетнего возраста — обратно в пятилетний: мать готовит на завтрак оладушки и собственноручно их нарезает, наливает столько сиропа, что язык прилипает к нёбу.       Первый месяц ад продолжается. В следующем — Мартин выходит на работу, чтобы окончательно не свихнуться.       Заниматься с детьми за жалкие десять долларов в неделю никто не хочет. Вначале школьный тренер бросает на него недоумённые взгляды и хмурится, наблюдая за попытками утихомирить буйных малышей, затем перестаёт приходить на занятия. Контроль спадает и семь часов в неделю есть возможность немного отдохнуть.       Девять тысяч шестьсот шестьдесят минут кошмаров против четырёхсот двадцати отдыха. Мартин выбирает дорогу домой подольше, неторопливо убирает спортивный инвентарь, торчит в туалете четверть часа лишь бы хоть немного отсрочить погружение в пучину безысходности.       Вместо смирительной рубашки дома — мамин взгляд, вместо лекарств — удушающая забота. Чтобы не покончить с собой повторно, требуется небывалое мужество.