Крылья и вечность.

      В тусклом свете свечей, отражающемся в зеркале, юный омега Ричард повторял слова, которые должны были стать печатью его судьбы.       — Я… принимаю твою… руку, твою… волю и твою… метку, добровольно, — голос его дрожал, словно осенний лист на ветру.       С каждым повторением, с каждым произнесённым словом, глаза его наполнялись влагой, и тихие, горькие слёзы начинали свой путь по щекам уже в который раз за сегодня. Омега плакал, не в силах сдержать горечь, что сжимала его сердце.       Ночь окутала особняк, и луна, словно серебряный диск, пролила свой холодный свет в комнату Ричарда. Его слёзы, казалось, утихли под этим безмолвным взглядом. Он утёр их тыльной стороной ладони, почувствовав странное успокоение.       Сон не шёл. Внезапный порыв, необъяснимое желание вырваться из золотой клетки, охватил его. Взгляд упал на ветви старого, раскидистого дерева, что росло прямо под окном. Ричард, к удивлению многих, обладал ловкостью и силой, присущими скорее альфам и бетам, чем утончённым дворянским омегам. Он без труда ухватился за шершавую кору и, словно дикий кот, спустился в сад.       Все в особняке, как он полагал, спят или готовятся ко сну, погружённые в свои дела и мечты. Чтобы избежать нежелательных встреч со слугами, он направился к старому кладбищу, что раскинулось неподалёку, среди вековых дубов этого поместья. Там, в окружении молчаливых надгробий, он хотел остаться наедине с собой и с теми словами, что были для него невыносимы и ненавистны.       Тишина кладбища, нарушаемая лишь шелестом листвы, казалась омеге подходящей для произнесения брачной клятвы. Он стоял среди крестов, вдыхая прохладный ночной осенний воздух, и снова начал:       — Я – омега, Ричард Окделл; сын герцога Надора; потомок одного из четырёх Великих Домов; Властителей Надора, Повелителей Скал… Людей Чести старой и новой знати! Клянусь… быть…       Внезапно тишину нарушил лёгкий шорох. Из тени выступила фигура. Это был он – тот самый богатый дворянин с юга, чья рука должна была стать его судьбой. Его походка была бесшумной, словно у кота, а чёрная, зловещая одежда лишь усиливала ощущение таинственности. Он приблизился, его глаза, синие и проницательные, остановились на омеге.       — Мой будущий жених, — прозвучал его голос, низкий и бархатистый, но с оттенком чего-то хищного. — Что столь юный омега строгих нравов делает здесь, в столь поздний час?       Дик, раздражённый вторжением в его уединение, ответил резко, без тени той учтивости, что ожидалась от него.       — Я наслаждаюсь тишиной, — бросил он; его голос прозвучал спокойно и отстранённо, как лунный свет.       Кэналлиец, казалось, не был смущён его грубостью, если вообще представители этого народа имели хоть какое-то понятие о ней. Алва сделал шаг ближе, и в его руке появился знакомый предмет.       — Я заметил, как вы спешно что-то рисовали вчера после приёма, — сказал он, протягивая ему небольшой, обтянутый кожей блокнот.       Дик перевернул одну из страниц. Он узнал рисунок. Это был один из эскизов, которые он делал в спешке, пытаясь уловить ускользающую красоту. На листе был нарисован изящный силуэт бабочки, выполненный тонкой, почти невесомой линией, что села на любимую книгу. Её крылья были небрежно набросаны, словно в порыве отчаяния. Но сейчас, в его руках, он казался чужим, не имеющим никакого отношения к нынешнему состоянию омеги.       Самое страшное, что к рисунку шли стихи. Дик боялся, что альфа, скорее всего, читал их и примет его каракули как слишком надуманно романтичные и примитивные.       Сырой осенний ветер трепал полы лёгкого плаща, что был накинут на плечи наспех юношей, заставляя молодого дворянина ёжиться. Он стоял у покосившегося надгробия, на котором едва читалось имя, и смотрел куда-то вдаль, сквозь серые силуэты деревьев. Рядом с ним, словно тень, стоял его жених. Рокэ Алва, казалось бы, альфа, не способный на такие чувства, как нежность, мягко спросил:       — Не долго ли вы находитесь здесь, юноша? Я не хочу, чтобы вы болели, даже если вы пытаетесь оттянуть неизбежный и страшный для вас момент.       — Вы следили за мной вчера?! — обвинительно нахохлившись, словно продрогший воробушек, упрекнул Первого маршала в невежестве омега.       — Наблюдал со стороны.       — И что же герцог Алва может сказать обо мне? — выгибая шею, гордо спросил Дик.       — Вы хорошо рисуете, правда, юноша, эти наброски достойны похвалы. А также я надеюсь, вы прочтёте то, что написано на бумаге.       — С чего вы взяли, что я пишу? Вы читали мои стихи, поэтому я не вижу в этом надобности!       — Вы ошибаетесь, юноша, я не имею привычки читать чужие бумаги, если это не касается дел короны. Не хмурьте своё милое личико, недовольство вам, конечно, идёт, но я бы хотел, чтобы такой молодой и нежный омега больше улыбался. Как я понял, что вы пишете? Очень просто: я был в вашем возрасте и сам марал бумагу.       Дик слушал речь Ворона, и постепенно его лицо разгладилось, приняв нейтральное выражение. Он счёл слова альфы достаточно логичными и мирными, но решил держаться с герцогом осторожно.       — Давайте так, юноша, я предлагаю обмен: если вы прочитаете мне ваш стих, то я расскажу вам свой. Согласны?       — Вы умеете убеждать собеседника, эрр Рокэ.       Дик расправил листок и посмотрел на бледный и холодный диск луны:       Над погостом — лунный череп,       Ночь — как бархатный саван.       Дымкой старые могилы ,       Заволок густой туман.       Тишина легла на плиты,       Стерлись даты и слова.       Тайной вечности увиты       Плющ, надгробия и трава.       Воздух стынет, полон страха,       Шорох – словно чей-то вздох.       И из сумрачного праха       Вдруг вспорхнул чертополох.       Нет, не он... Смотри, живая,       Словно вылита из сна,       Мотыльком летит, мерцая,       Серебристая она.       Бабочка. Её два крыла —       Сплав тумана и росы.       Словно сердце отпустило       Страх предсмертной полосы.       Словно чья-то весть благая       Из-за грани бытия,       Над крестами пролетая,       Шепчет: «Не бойся. Это я».       И в душе, где стыла бездна,       Где царил могильный лёд,       Эта гостья из железа       Зажигает звёздный мёд.       Свет надежды, хрупкий, зыбкий,       В царстве тлена и теней...       И луна кривой улыбкой       Смотрит ласковее с ней.       — В который раз вы заставляете меня удивляться, юноша, — задумчиво, растягивая слова, сказал кэналлиец. — Омеги редко пишут о чём-то тёмном и мрачном. А вы думаете о вечности, хотя не прожили и половину жизни, чтобы всерьёз говорить о смерти.       — Это стихотворение более чем уместно в этот час и в этом месте, герцог Алва.       — Пожалуй… Знайте, Ричард, я и сам о ней писал. Вот только я говорил о ней, словно бросая вызов её костлявой руке, и о том, что однажды её коса подкосит мою жизнь, но я буду готов встретить её с превеликой улыбкой, потому что я прожил жизнь так, как хотел сам. Вот послушайте:       Я сын вельможи южных, жарких       стран,       Где в неге тонут замки и сады.       Мне был обещан герцогский             кафтан,       Но я сбежал от праздной суеты.       Отец сулил мне золото и власть,       Покой и шёлк фамильных                   гобеленов.       Но в сердце разгоралась злая             страсть —       Сорваться с цепи родовых законов.              Теперь мой дом — солёная волна,       Мой трон — промокшие доски             бригантины.       Мне слава, как любовница, нужна,       А не покой придворной паутины.              Я, словно ворон с чёрным                   опереньем,       Что реет над просторами                   морскими,       Лечу вперёд, гонимый                         нетерпеньем,       Забыв своё наследие и имя.       Пусть говорят, что я безумец, вор,       Что от богатства отвернулся зря.       Но скучный блеск отцовских             пышных штор       Не стоит пены, что дарят моря!              Я жажду схватки, звона абордажа,       Где сталь поёт и воздух рвёт             картечь.       И если смерть придёт — я ей не       стража.       Я сам готов шагнуть навстречу, с       плеч              Стряхнув позор размеренной             судьбы.       Пусть мой скелет обгложут рыбы в       бездне,       Чем жить рабом бессмысленной       борьбы       За титул, что с годами                         бесполезней.       Так пусть ревёт седой Унд вдали,       Пусть шторм грозит сломать мой       хрупкий борт!       Рассвета с ветром плод любви,       Что ищет славы, сокровища и             порт...       Где ждёт не отдых, а лихая драка.       И я готов. Я не боюсь ни зги.       Ведь жизнь без риска — хуже             саркофага.       Вперёд, мой бриг! От прошлого       беги!       — Очень бравые слова, герцог. Вы играете со своей жизнью, как игроки спускают состояния в карты. Разве вам ни разу не было страшно, и вы не боялись смерти?       — Ни разу, даже когда моя жизнь была на кончике её косы, я принимал всё как неизбежное, но и не страшась её.       — То, что вы описали в своём стихотворении, правда? Вы действительно сбежали от отца, чтобы стать пиратом?       — И так, и нет. Мой отец, Соберано Алваро, был очень строгий альфа и не гнушался жёсткими методами воспитания. Когда мне было столько, сколько и вам сейчас, юноша, мой брат взял меня в тайное морское путешествие. Я хотел увидеть мир за пределами отцовских владений.       — Вы нашли то, что искали?       — Безусловно. Вино, друзья и хорошая драка со слащавыми омегами под боком были лучшей находкой для дерзкого и голодного волчонка, каким я был тогда.       — Знаете, по вам можно сказать, что мало что изменилось, эр Рокэ, — хотел поддеть омега.       — Азарт и жажда жизни в южном темпераменте не угаснут никогда, юноша. Но сейчас, навоевавшись вдоволь, упившись лучшими кэналлийскими винами, достаточно зная и побывав с разными омегами и не только, моё сердце и голова ищут, как ни странно, покоя и стабильности. Понимаю, для вас мои слова кажутся ложью, я и сам себя бы не узнал, скажем, лет пять назад. Но сейчас я серьёзно хочу найти достойного омегу и, как положено любому приличному дворянину, завести потомство.       — Ваши намерения благородны, как и ваш титул вместе с положением при дворе. Но ответьте, зачем было тащить своих людей и коня в такую глушь? Я не верю, что только ради того, чтобы посмотреть на сына дворянина, очень старого дома и к тому же беднеющего. Неужели в Олларии совсем нет омег?       — Вы проницательны, юноша. Да, вы правы, что я мог бы выбрать себе любого, не уезжая за тридевять земель. Но, скажем так, трагические любовные события, случившиеся в моей жизни, отвернули меня от столичного общества. У вас есть ещё вопросы?       — Пожалуй, нет. Наш разговор подошёл к своему логическому завершению, и сейчас я бы хотел остаться один. Я вернусь в особняк чуть позже.       — Знайте, юноша, я осведомлён о вашем отношении к моей личности, поэтому не нужно делать хорошее лицо при плохой погоде.       — Вы ранили моего отца в бою!       — Это была «потешная дуэль», король сам выбрал претендентов, а наш долг, как подданных, — служить короне. Поверьте, это было не специально.       — Ваша личность окутана разными слухами, что мне, как вашему будущему мужу, очень трудно доверять вам.       — Ричард, — прошептал Алва, его голос, обычно звонкий и полный смеха, теперь звучал низко и бархатно, словно шелест крыльев ночной птицы. Он взял его руку, и его прикосновение было неожиданно горячим, почти обжигающим.       — Да, я всегда был… угодником. Моя способность увлекаться делала моё сердце, как старый колокол, и оно звонило для многих. Но с тех пор, как я увидел тебя, оно затихло. Оно ждало.       Рокэ развернулся, он взял ладонь омеги в свою и поднёс к левой стороне грудной клетки, там, где билось горячее кэналлийское сердце. Дик почувствовал под пальцами ритмичное, мощное биение. Это было не просто биение – это был пульс жизни, страсти, чего-то дикого и необузданного, что казалось чужеродным в этом царстве смерти.       — Слушай, — прошептал он, его дыхание касалось щеки омеги. — Это сердце будет биться только для тебя. Оно больше не принадлежит мне, оно принадлежит тебе. Оно стучит так, как никогда не стучало для других. Оно стучит любовью, Ричард. Любовью, которая сильнее тени, сильнее времени, сильнее самой смерти.       Дикон закрыл глаза, пытаясь осмыслить его слова. Стук его сердца звучал в его ушах, заглушая шепот ветра в ветвях и далекий крик совы. Это было так… реально. Так страстно. Но в то же время, в этой таинственной атмосфере, где тени казались живыми, а надгробия – молчаливыми свидетелями вечных страданий, собственное сердце омеги замерло.       Он чувствовал, как его щеки заливает румянец, но не от смущения, а от чего-то более глубокого, тревожного. Это было похоже на пробуждение, на осознание силы, которая могла как вознести, так и поглотить. Герцог, балагур и угодник, предстал перед ним в совершенно ином свете – как существо, чья страсть была столь же древней и могущественной, как и само кладбище.       — Я… я не знаю, что сказать, — прошептал он, его голос дрожал.       — Мой дорогой юноша, — начал он тихим, мелодичным голосом, — мы и так долго здесь. Не пора ли нам вернуться в особняк? Ночь уже спустилась и взяла свои права, и холод пробирает до костей.       Не став смущать и так оробевшего омегу, который сейчас прокручивал для себя спорные вопросы, заданные с начала их встречи.       Дик не повернул головы на альфу. Он старался сфокусировать свой взгляд на чём угодно, лишь бы не смотреть в эти синие, как бездна, глаза.       — Мне здесь хорошо, — ответил он, его голос стал резким, лишенным всякой теплоты. — Я догоню вас позже, эр Рокэ.       — Оставьте это официальное «эр», меня от него воротит, — скривился Ворон. — Чтобы вы знали, юноша, меня не считают Человеком Чести, поэтому достаточно будет монсеньор, так вы будете поняты и моими врагами, и друзьями. Я знаю, что вы расстроены из-за того, что произошло сегодня. Но это всего лишь репетиция. Мы можем попробовать снова завтра.       Ричард промолчал, в его глазах отчётливо читалось:       «Я не хочу пробовать снова. Я не уверен, я запутался. А точно ли я ничего не хочу?»       Герцог вздохнул, в его глазах мелькнуло разочарование, но он тут же стал привычным, сдавался.       — Обещайте, что мы завтра увидимся?       — Конечно, герцог Алва.       Ворон сделал шаг назад, потом еще один. Дикон не оборачивался. Он лишь слышал, как его шаги постепенно удаляются, растворяясь в ночной тишине кладбища.       Наконец он остался один, среди могил, со своим блокнотом и с холодом, который пробирал его до самых костей. Ветер усилился, принося с собой запах сырой земли. Дику он казался ядовитым, как дыхание будущего мужа.       Рокэ Алва – это имя теперь вызывало у него еще больше противоречий. Его самодовольная ухмылка, его снисходительный тон, его уверенность в том, что он, Ричард Окделл, поверит в сладкие слова, а с другой стороны – его напор и биение сердца, которое не могло лгать. Эти мысли кипели в нем, как яд.       Он пришел сюда, чтобы найти утешение среди одиноких и старых могил, но вместо этого почувствовал лишь их гнев, отражающийся в его собственном. Дик с отчаянием пытался повторить брачные клятвы, которые он должен был произнести через пару дней.       Выходило плохо, слова звучали в его голове как насмешка. Как он мог обещать этому человеку, который презирал его отца и прямолинейность Окделлов, свою руку, а тем более сердце? Внезапно, словно подхваченный невидимой силой, он выкрикнул:       — Я не буду! Никогда!       Его голос, обычно мелодичный и нежный, теперь был полон дикой, необузданной ярости. Он сорвал с пальца родовое кольцо – тяжелое, с гербом его семьи, символ вековых традиций и долга, а также второй подарок отца. Кольцо, которое он должен был передать своему первенцу, а тот – своему.       Его взгляд упал на старый пень, торчащий из земли, словно костлявая рука. Из него когда-то росла ветка, изогнутая и сучковатая, удивительно напоминающая человеческий палец.       В порыве безумия Дик надел кольцо на эту ветку. Оно идеально подошло, словно было создано для этого жуткого символа неизбежности. В тот же миг ледяной ветер пронесся по кладбищу, заставляя деревья стонать. Из глубины недалеко расположенного леса донесся протяжный волчий вой, полный первобытной тоски и дикой свободы. А затем, словно в ответ, зазвонил колокол. Не церковный, а какой-то глухой, погребальный, его звук проникал до самых костей.       Земля под ногами Дикона задрожала. Сначала едва заметно, потом всё сильнее и сильнее. Он почувствовал, как почва разверзается, словно бездонная пасть, поглощая всё на своём пути. Ричард застыл, как статуя, его глаза расширились от ужаса. Отцовский перстень медленно, неумолимо погружался в чёрную бездну и исчезал в земле, уносимый неведомой силой. Это было не просто кольцо, это была его связь с прошлым и, возможно, настоящим, его клятва, его судьба. И теперь она была разорвана.       На мгновение его охватил парализующий страх. Но затем, словно пробудившись от кошмара, он почувствовал прилив адреналина. Бежать! Бежать отсюда, от этого проклятого места, от этого жуткого предзнаменования. Не оглядываясь, Дик бросился прочь, его крик затерялся в завывании ветра и волчьем вое. Он бежал, не чувствуя усталости, не замечая препятствий, его единственной целью была входная дверь для слуг, которую никогда не запирали на ночь. Его поместье — последнее убежище.       В душе омеги бушевала буря, но где-то глубоко, под слоем ярости и страха, зарождалось новое, опасное чувство – решимость. Решимость не подчиниться, не сломаться, не стать игрушкой в чужих руках. И эта решимость была сильнее любого родового проклятия и бредовых видений. А завтра он вернётся и поищет кольцо.

***

      С каждым быстрым шагом юноша убеждал себя в том, что в случившемся на кладбище виноват альфа и его, как всегда, бурное воображение. Дик ловко достал ключ от своей комнаты, что был спрятан под ковриком. И как его не заметили слуги? Была полночь, и он без задних ног заснул.       Рассвет ещё не наступил, а обычно крепко спящий в своих шерстяных простынях, вдруг резко распахнул глаза. Неясное предчувствие, холодное и липкое, сковало его, он помнил, что произошло на кладбище. Тишина в комнате была почти осязаемой, нарушаемая лишь постукиванием ветки по стеклу окна.       Омега прислушался, была уже глубокая ночь. Ни шороха, ни скрипа половиц. Но что-то было не так. Что-то чужеродное, нарушающее привычный покой его покоев. Его взгляд, ещё затуманенный сном, медленно скользнул по комнате. И замер. У окна, там, где лунный свет был особенно ярким, стояла фигура. Высокая, неестественно бледная, окутанная в истлевшие одежды, которые, казалось, были частью самой ночи.       Это был мертвец! Ужас, ледяной и всепоглощающий, сковал Ричарда. Он не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Глаза его, широко распахнутые, впились в призрачную фигуру. Лицо мертвеца было лишь бледным очертанием, но Дик чувствовал, что тот смотрит прямо на него. Его глаза, если они вообще были, казались пустыми провалами, в которых отражалась лишь лунная ночь.       Мертвец медленно поднял руку, его длинные пальцы были похожи на ветви высохшего дерева. Он указал на окно, затем на Дикона. И тогда из его уст раздался звук. Это был не голос, а скорее шёпот, пронизанный холодом вечности, звук, который, казалось, исходил из самой могилы.       — Открой окно, — прошептал он, и этот звук, казалось, просочился сквозь стены, сквозь его страх, прямо в его сознание.       Ричард помнил страшные сказки о выходцах, которые рассказывал его отец и старая няня в Надоре. Из-за того, что Ричард часто не мог заснуть после них, Мирабелла ругалась и запрещала их рассказывать. Она считала их пережитком прошлого и откровенной ересью.       Но стоящий и уже дёргающий ручку мертвец напугал омегу так, что Дик вспомнил старый заговор, который читали в таких случаях. Так же, как и свечи, что были в его комнате, заставили его зажечь четыре свечи, как полагалось в таких случаях:       — Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было. Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было…       Прервал Ричарда голос:       — Пойдём со мной, отвори засов.       Дик повернулся в сторону выходца, его взгляд держал омегу в плену и не давал закончить заклятие. Дик помнил: тот, кто пойдёт с тем, кто был на пегой кобыле, уже не вернётся живым. Они уводили живых, а те появлялись совсем иными. Коня у этого выходца не было, но в призыве была странная, завораживающая тоска. Не угроза, а скорее мольба, исходящая из пропасти забвения.       Страх боролся с каким-то необъяснимым, иррациональным любопытством. Что он хочет? Куда он зовёт? Его разум кричал об опасности, но какая-то неведомая сила тянула омегу подойти ближе к окну. Его рука дрожала, он поёжился, но подошёл к стеклу, чтобы рассмотреть непрошеного гостя. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.       Мертвец стоял неподвижно, его бледное лицо было обращено к нему, ожидая. В его присутствии не было злобы, лишь бесконечная печаль и одиночество. Он заговорил стихами:       В окно стучит сухая ветка,       Иль кость иссохшего перста?       В ночи, как узница из клетки,       Трепещет робкая свеча.       Мой голос, тихий, как дыханье       Могильной, стынущей земли,       Рождает в сердце содроганье,       Звучит из леденящей мглы:       «Открой, открой, живой мой             милый,       Не бойся бледности моей.       Я слышал, как ты, призывая,       Рыдал в сумраке ночей.       Твои мольбы, твои печали       Прожгли забвения покров,       И духи древние внимали       Потоку горьких, жгучих слов.       Кольцо, что снято с живой плоти,       На палец ты мне надевал.       Не думал ты, в пустой заботе,       Что выходца себе призвал?       И клятвой вечной, нерушимой,       Ты нас рукой соединил.       Твоя мольба меня вскормила,       И я вернулся из могилы.       Я встал из праха, встал из тлена,       Где червь плетёт узорный шёлк.       Я раб твой, узник твоего плена,       Твой верный пёс, твой серый волк.       Так отвори окно скорее,       Впусти холодный лунный свет.       Не бойся, я тебя согрею       Там, где ни скорби нет, ни лет.       Пойдём со мной в края немые,       Где сумрак вечный и покой,       Где звёзды – камни ледяные       Над неподвижною рекой.       Там нет ни слёз, ни ожиданья,       Лишь тишина в венце из роз.       Пойдём в моё немое царство,       В страну теней и мёртвых грёз».       Мой стук настойчивей и суше,       Мой голос шепчет у стекла,       Пытаясь выстудить и душу.       Она навек мне отдана.       Пальцы Ричарда коснулись холодного металла. Он почти повернул задвижку, но тут раздались крики петухов, которых содержали местные около их поместья. Мертвец сделал шаг назад, его истлевшие одежды зашуршали, как сухие листья. Он оставил свой отпечаток на запотевших стёклах; пальцы Ричарда были так близко, что он чувствовал исходящий от них могильный холод. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. В глазах потемнело, сознание уходило далеко.