Десять поцелуев.

Глубокой ночью того же дня Изая сидел в оглушающей тишине своего лофта, освещенный лишь холодным сиянием монитора. Он бесцельно листал ленту оживленного чата «Долларов», но буквы расплывались в глазах, не доходя до сознания. Его ум снова и снова, как заевшую пластинку, прокручивал дневной разговор с Намие. Она не была дурой. Одаренная циничным, пронзительным интеллектом, она раскусила его с одного взгляда, с одной подобострастной фразы о «радости». Когда он приказал ей вписать в расписание все последующие встречи с Шизуо, отменив любые другие дела после семи, она не задала ни одного вопроса. Она лишь застыла на месте, ее глаза-сканеры сузились, а на губах появилась тонкая, язвительная усмешка. «Ты хочешь привязать своего пса поближе?» — произнесла она тем ровным, режущим стекло тоном. — «Напрасные труды. Хейваджима ненавидел тебя, ненавидит и будет ненавидеть всю оставшуюся жизнь. Тебе пора бы повзрослеть и перестать питать иллюзии, что тебя вообще кто-то может полюбить. А уж он… тем более». «Заткнись, Намие», — прошипел тогда Изая, и в его голосе впервые зазвучала голая, не прикрытая насмешкой злость. «Ты же и сам знаешь, что я права», — равнодушно пожала плечами она и закрыла крышку ноутбука. Он выгнал ее. Но он не мог забыть ее слова. Они засели в нем, как заноза, потому что да, он и сам был того же мнения. Его разум, холодный и беспристрастный аналитик, давно вынес этот вердикт. Но его глупое, отчаянное сердце не желало слушать голос разума. Оно продолжало верить. Надеяться. Цепляться за эти десять поцелуев, как утопающий за соломинку.

***

В следующий раз, когда Шизуо пришел, Намие снова открыла ему дверь. Ее всевидящий взгляд скользнул по нему, и Шизуо почувствовал, как по спине пробегают мурашки. В этом взгляде не было простого любопытства. Было знание. Глубокое, всеобъемлющее и безмолвно осуждающее. Она видела сквозь стены, сквозь маски, сквозь годы ненависти и виделяла ту абсурдную, немыслимую истину, которую Изая так яростно скрывал. И она молчала, и в этом молчании был приговор. Пропустив его, она удалилась с тем же бесстрастным видом. Изая ждал его в гостиной. Внешне он был собран, как никогда: безупречная одежда, идеальная осанка, легкая, небрежная улыбка. Но Шизуо, чье восприятие за последние встречи обострилось, уловил фальшь. Эта непринужденность была слишком тщательной, слишком выверенной. Он будто старался изо всех сил создать флер легкости, который ему самому был недоступен. — Начнем, Шизу-тян? — предложил Изая, избегая прямого взгляда, и в его руке уже был шелковый шарф. Шизуо молча кивнул, позволяя завязать себе глаза. Темнота снова приняла его, но на этот раз она была наполнена не гневом, а жгучим, неутолимым любопытством. Он слышал сдержанное дыхание Изаи, чувствовал легкую дрожь в его пальцах, касавшихся его затылка. Что-то было не так. Что-то изменилось. Изая прикоснулся губами к его губам. Все тот же настойчивый, вопрошающий поцелуй, полный запретной нежности. Но на этот раз Шизуо, ведомый внезапным, импульсивным порывом, решил ответить. Это было неумело, почти неосязаемо. Просто легкое, робкое движение его собственных губ в ответ. Едва заметное давление навстречу. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Внутри Изаи словно взошло солнце, осветив каждую клетку его тела ослепительным, теплым сиянием. Волна такого всепоглощающего, головокружительного счастья накрыла его с головой, что он забылся. Абсолютно. На секунду рухнули все стены, исчезли все расчеты, испарился страх. С тихим, почти бессознательным стоном он поднял руки и обвил ладонями скулы Шизуо, затем его пальцы скользнули к затылку и вплелись в отросшие мягкие волосы, притягивая его ближе, глубже в поцелуй. Он наслаждался этим, застыв в моменте, как цикада в янтаре — прекрасный, уязвимый и навеки пойманный в капле собственного счастья. Но блаженство длилось лишь мгновение. Следом пришло осознание. Острое, как удар ножа. Он ответил. Ты показал ему все. Ты сломался. Паника, холодная и стремительная, залила его душу. Он должен был остановиться. Немедленно. Изая разорвал поцелуй с той же профессиональной быстротой, с какой наносил удар в бою. Он отступил на шаг, его дыхание было неровным, но он силой воли выровнял его. Он сорвал с глаз Шизуо повязку, и его собственное лицо было уже идеальной, отполированной маской легкой скуки и иронии. — На сегодня, пожалуй, все, — произнес он, и голос его звучал почти естественно. Почти. — До следующего раза, Шизу-тян. Шизуо стоял, ошеломленный. Он видел. Он чувствовал эту мгновенную, пламенную реакцию. Этот порыв, который был слишком стремительным, слишком искренним, чтобы быть фальшивкой. Его губы все еще горели, а в груди бушевал вихрь из недоумения и чего-то тревожного, теплого и запретного. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и вышел. Как только Изая закрыл за ним дверь, маска с его лица рассыпалась в прах. Он прислонился к холодной поверхности двери спиной и медленно, бесшумно сполз по ней на пол, как тряпичная кукла. Он схватился за свою кофту в области груди, тщетно пытаясь укротить бешеный ритм сердца, которое рвалось из груди, словно хотели вырваться на свободу. Он погибал. Он тонул в этом тягучем, как патока, чувстве. Это была мука. Но какая сладкая мука. Каким же жалким и неопытным мальчишкой он был, когда дело касалось любви! Весь его цинизм, вся его мудрость мира оказались беспомощны перед робким ответным движением губ того, кого он любил всю свою сознательную жизнь. Шесть, — прошептало его измученное сердце, уже не в силах отделить надежду от отчаяния.