Десять поцелуев.

Изая сидел за своим дорогим дубовым столом, уставившись в мерцающий монитор. Документ, открытый перед ним, мог бы принести ему круглую сумму, но слова упрямо не желали складываться в смыслы. Он уже в четвертый раз перечитывал один и тот же абзац, и бессильная ярость закипала у него где-то глубоко внутри. Ярость на самого себя. Ведь все его мысли занимало лишь одно: сегодня снова придет Шизуо. С каждой их встречей ритуал терял черты холодной сделки, обретая опасную, трепетную интимность. Изая чувствовал, как с каждым поцелуем его собственная броня, ковавшаяся годами, дает все более глубокие трещины. Он, великий манипулятор, терял контроль над самой важной игрой — игрой со своими собственными чувствами. Он панически боялся этой уязвимости. Если Шизуо увидит, что за маской насмешливого демона скрывается всего лишь одинокий, запуганный человек, безнадежно влюбленный… Уничтожить его будет проще простого. Шизуо не понадобятся кулаки или дорожные знаки. Ему будет достаточно просто перестать реагировать. Игра закончится, и Изая останется наедине с десятилетней одержимостью, болью и тишиной, что будет громче любого взрыва. В углу комнаты, за своим ноутбуком, Намие Ягири равнодушно клацала длинными наманикюренными ногтями по клавиатуре. Она давно перестала комментировать его «сделку», но ее молчаливое осуждение витало в воздухе, густое и удушающее, как смог. Изая ловил на себе ее взгляд — тяжелый, всевидящий, пронизывающий. В те дни, когда должен был прийти Шизуо, она будто намеренно задерживалась, становясь безмолвным свидетелем его унизительного падения. У него даже мелькнула мысль — отправить ее в срочный, двухнедельный отпуск. Куда угодно. Лишь бы не видеть этого холодного презрения, пока эти проклятые и желанные поцелуи не закончатся. Но стоило ему только мысленно начать составлять приказ, как Намие резко, почти яростно, захлопнула крышку своего ноутбука. Звук прозвучал как выстрел в тишине кабинета. —Я ухожу, — бросила она через плечо, поднимаясь из-за стола и беря свою сумку. Изая инстинктивно взглянул на часы. Ровно семь. Его сердце совершило резкий, болезненный кульбит в груди. —Пока-пока, — выдавил он, стараясь, чтобы в голосе звучала привычная насмешка, а не нарастающая паника. Он механически сохранил так и недочитанный документ и погасил монитор, погрузив комнату в мягкие сумерки. Тишина стала оглушительной. И ровно в эту секунду, будто поджидая ухода Намие, раздался оглушительный, нетерпеливый стук в дверь, от которого задрожали стекла окон. Сердце Изаи бешено заколотилось, словно птица, бьющаяся о клетку. Он сделал глубокий вдох, выравнивая дыхание, и заставил свои мышцы расслабиться. Маска. Нужна маска. Шизуо вошел, заполняя собой пространство. Он был в своей обычной форме, и от него пахло ветром и холодным городским воздухом. —Ну что, блоха, работаем? — его голос был низким, но без прежней ядовитой злобы. В нем слышалась какая-то новая, обретенная уверенность. Изая парировал с наигранной легкостью, хотя внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Воспоминания о прошлом поцелуе, о том, как его тело предательски и постыдно отозвалось на прикосновение Шизуо, вспыхнули в нем свежим стыдом и жаром. Он подошел с шелковым шарфом — своим единственным щитом. Его пальцы слегка дрожали, когда он поднял их к лицу Шизуо. "Просто быстрая формальность," — пытался он убедить себя, отчаянно стараясь очистить разум от паники и навязчивых образов. "Получи свой поцелуй и отпусти его". Но едва шелковая повязка скрыла ясные янтарные глаза, как все планы рухнули. Сильная, уверенная рука Шизуо молниеносно обвилась вокруг его талии, резко притянув его так близко, что их тела столкнулись. Изая не успел издать ни звука, как Шизуо сам наклонился и захватил его губы своими. В этом не было ни нерешительности, ни вопроса. Это был властный, уверенный поцелуй. И сразу, без прелюдий, Шизуо углубил его, его язык снова коснулся языка Изаи, настойчивый и требовательный. Мир сузился до этого касания. Память вновь выбросила на берег сознания весь стыд и восторг прошлой встречи, и новая, знакомая волна возбуждения прокатилась по телу Изаи, горячая, неумолимая, пугающая своей силой. Он инстинктивно попытался отстраниться, слабо упершись ладонями в массивную грудь Шизуо, но тот был неумолим, как скала. Вторая рука Шизуо обхватила его за шею, большие пальцы легли на линию челюсти, притягивая еще ближе, лишая его последней возможности бежать, отступить, спрятаться. Это было слишком. Слишком много ощущений, слишком сильные чувства, слишком полная, абсолютная потеря контроля над ситуацией и над собой. Он тонул в Шизуо, в его вкусе, его запахе, его силе, и это было одновременно и самым страшным, и самым желанным его кошмаром. Сдерживаться больше не было сил. Не в силах совладать с собой, Изая простонал. Тихий, сдавленный, полный отчаяния, стыда и пьянящего наслаждения звук вырвался прямо в губы Шизуо, слился с их поцелуем. И тут же — хватка ослабла. Шизуо отстранился на сантиметр, его дыхание было тяжелым, грудь вздымалась. Возможно, он почувствовал дрожь Изаи, возможно, принял его стон за боль, подумал, что сжал слишком сильно, причинил вред своим необузданным усилием. Эта секунда нерешительности, эта крошечная доля сомнения — все, что нужно было Изае, чтобы рухнувший было щит снова отстроился. С криком внутренней боли он резко, со всей силы, оттолкнул Шизуо от себя, отпрянув назад, как ошпаренный. Он отвернулся, закрыв лицо руками, стараясь загнать обратно непрошенные слезы, что выступили на глазах. Его плечи предательски тряслись. — Уходи, — выдохнул он, и голос его был надтреснутым, чужим, полным неподдельного отчаяния. Шизуо сдернул с глаз шарф. Он видел лишь его спину, ссутуленные, напряженные плечи, длинные пальцы, впившиеся в темные волосы так, что, казалось, вот-вот вырвут их с корнем. — Уходи! — повторил Изая уже громче, с отчаянной, почти истеричной ноткой, не в силах вынести даже призрачной возможности быть увиденным в таком состоянии полного разгрома. И Шизуо, впервые за все эти визиты, не сказав ни слова, не пытаясь спорить или требовать объяснений, молча развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, который прозвучал в тишине громче любого хлопка. Изая остался стоять посреди своего стерильного, идеального кабинета, раздавленный грузом собственных чувств. Он медленно осел на пол, сжавшись в комок. Дрожь, сдерживаемая все это время, вырвалась наружу, сотрясая все его тело. Он был уничтожен. Уничтожен стыдом, страхом и невыносимой, пронзительной нежностью, которую он только что втоптал в грязь, чтобы спасти последние жалкие остатки своего достоинства. Осталось три, — прошептало его разбитое сердце. И эта мысль не принесла надежды, а лишь усилила леденящий ужас от приближающегося конца.