Десять поцелуев.

Три. Слово отдавалось в висках Шизуо глухим, навязчивым эхом. Всего три поцелуя отделяли его от конца этой абсурдной сделки. И от Изаи. Последнюю неделю он провел в беспощадной внутренней работе, препарируя их с Изаей отношения. Он перебирал в памяти каждый эпизод их десятилетней вражды — все эти провокации, погони, взрывы ярости. И затем — эти последние недели, когда ярость сменилась на что-то неузнаваемое. Он шел к Изае с твердым намерением вывести его на чистую воду, разоблачить его игру. Но за этот месяц он с ужасом и изумлением понял кое-что о самом себе. Нельзя было отрицать очевидного: эти поцелуи будоражили его. Не просто как физический акт, а как нечто гораздо более глубокое. Целовать Изаю — его вечного мучителя, источник своей ярости — было до жути приятно. Сквозь прикосновение губ, через дрожь в тонких пальцах, через прерывистое дыхание он чувствовал его любовь. Отчаянную, испепеляющую, десятилетнюю. Его никогда в жизни не любили с такой силой, с таким саморазрушительным упорством. Он никогда не думал, что Изая, этот демон в человеческом обличье, способен на такое. И уж точно никогда не думал, что это знание, эта безумная любовь, обращенная на него, будет вызывать в нем не отвращение, а ответное, растущее с каждым днем пламя. В прошлый раз он явно сделал что-то не так. Изая никогда не был таким беззащитным. Никогда не прогонял его. Не отворачивался, не прятал лицо. И этот срыв, эта боль в его голосе, жгли Шизуо теперь посильнее любого оскорбления. И вот он снова стоит на пороге. Дверь открыл сам Изая. И на его лице не было ни насмешливой ухмылки, ни маски безразличия. Оно было… пустым. Уставшим. Он молча отступил, оставив дверь открытой, давая понять, что Шизуо может войти, а сам прошел в гостиную и остановился посреди комнаты, спиной к нему. Молчание было густым и давящим. Шизуо сделал шаг внутрь, дверь закрылась. —Слушай… — его голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Прости. Я… в прошлый раз переборщил. Я не должен был так… Изая медленно повернулся. В его красных глазах не было ни злобы, ни игры. Лишь глубокая, бездонная усталость и что-то еще, чего Шизуо не мог понять. Он не сказал ни слова. Просто протянул ему тот самый шелковый шарф. Молчаливый приказ, безмолвная просьба. Шизуо понял. Он взял шарф, и его пальцы, обычно такие сильные и уверенные, вдруг стали неуклюжими. Он сам завязал его себе на глаза, погружаясь в добровольную темноту. В капитуляцию. В доверие. Внезапно он почувствовал легкий толчок раскрытой ладонью в свою грудь. Он не сопротивлялся, позволив телу отступить. Его ноги уперлись во что-то мягкое, он потерял равновесие и грузно опустился на диван. В следующее мгновение он почувствовал, как диван прогнулся под новым весом, а его бедра оказались зажаты между колен Изаи, оседлавшего его. Он не видел, но чувствовал все. Каждый мускул, каждое движение. Тонкие, прохладные кисти рук легли на его плечи, нежно, почти робко. Затем, на теплом выдохе, губы Изаи впились в его губы. Это не был поцелуй. Это было падение. Отчаянное, сметающее все на своем пути. Будто Изая пытался вдохнуть в него всю свою душу, всю свою боль, надежду и любовь, которую он так долго носил в себе. Шизуо ответил немедленно, без тени сомнения. Его рука сама легла на бедро Изаи, ощущая напряженные мышцы под тонкой тканью брюк. Другая рука, как змея, скользнула по его спине, прижимая хрупкое тело ближе, чувствуя под ладонью бешеный, птичий стук его сердца. Изая был возбужден. Шизуо чувствовал это всем своим существом — по напряжению его тела, по прерывистому дыханию, по тому, как он с отчаянной, непроизвольной потребностью терся пахом о его брюки. И Шизуо… Шизуо был пьян этим. Его собственное тело отвечало той же дикой, всепоглощающей волной. В этом не было ни стыда, ни злобы. Была лишь оглушительная, освобождающая правда. Но вдруг Изая простонал. Длинный, горловой, полный непереносимого наслаждения стон, который он выдохнул прямо в его губы. И затем, будто на него накатила смертельная усталость, он очень медленно, почти лениво, завершил поцелуй. Так же медленно, не спеша, он поднялся с его колен. Шизуо сидел на диване, слепой и дезориентированный, слыша лишь его отдающиеся шаги. Его губы горели, тело требовало продолжения, а в ушах звенело от этого стона. Он понял, что только что между ними произошло нечто гораздо большее, чем поцелуй. Это была капитуляция. С обеих сторон.