Шестнадцать громозвучных если

Каз

      Каз не сразу понял, сидел ли он или позорно распластался по полу, но в реалию сознание возвращалось ползком. Удивительно: даже живя годами в кишащей неожиданностями Бочке, даже переходя с ипостаси лейтенанта к боссу, он уже и позабыл о том, как люди могли прикасаться, как смели делать это, разнузданно и без спросу, сбивая с толку и вышибая резко сколлапсировавший разум кувалдой.       Даже если его очень попросят, Каз не сумеет припомнить, когда ему в последний раз было настолько плохо от тактильного контакта.       Со стороны он наверняка походил на бродяжку под мощными веществами (но как ни посмотри, в сравнении с его недугом это не самый худший вариант в перспективе).       Только зрение прояснилось, исчез сюр, секущий по сетчатке глаз, как кабинет в его игорном доме принялся с глумливой неспешностью сужаться. Мнилось в том наваждении, что если не встать, не привести себя в порядок как можно скорее, то стены вот-вот сойдутся в гиблом соприкосновении и не оставят от него ничего, кроме бесформенной чёрно-белой субстанции.       — Каз? Каз.       Голос Инеж он различил не враз. По ощущениям между ними пролегала толща воды, сковавшая его бренное тело, а она всё норовила вытянуть его на сушу, помочь сделать спасительный вдох, прикоснуться так, чтобы это касание стало спасением, а не гибелью — сделать так, как делала всегда, когда страхи брали своё, а внутренние черти цеплялись воротами когтей ему в плечи.       На периферии зрения её бронзовые пальцы.       Инеж не трогала его. Не смела. Давала время, чтобы прийти в себя.       — Тш-ш-ш, — протянула она успокаивающе, так, как Каз не любил больше всего: как ребёнку. Как кому-то, кем он непозволительно-рано перестал себя чувствовать. — Всё хорошо. Слышишь меня? Каз, всё в полном порядке.       И почему-то Каз ей не спешил верить вопреки тому, что Инеж никогда ему не лгала.       Он прикрыл лицо дланью, одетой в перчатку, и пальцы улеглись на уставшие глаза. И без того безжизненно-серый, мир снова погрузился в непроглядные чернила темени.       Кто этот юродивый, что всё ещё стоял по другую сторону от него? Почему он ворвался в его кабинет и вместо того, чтобы мстительно всадить нож в лёгкие, разразился счастливыми «ты жив» и распоясано обнял? Почему Инеж не гнала этого чужака, не приставляла излюбленного Санкт-Петра к его горлу и не стремилась вспороть ему глотку до багрового фонтана, чтобы он не проболтался, как легко оказалось уязвить босса Бочки столь примитивным прикосновением?       — …все живы, все в норме… — продолжала Инеж утешать его.       Пальцы Каза задрожали.       «Забудь обо мне».       «Выгони его».       «Выго-»       — …даже твой брат пришёл тебя навестить…       Каз окаменел, замер. Может, Инеж говорила дальше что-то, а, может, она понимающе молчала — слух в какой-то момент больше не улавливал ничего вокруг.       Объятые в черноту пальцы взломщика оттопырились, и недолгий мрак осветил блеклый перламутровый свет осени. Мглистые глаза незряче, скальпирующе вперились в пустоту. В какую-то точку — возможно, в крохотную щербину на полу — для привлечения внимания.       «Твой брат пришёл».       «Твой брат».       Б р а т.       Думалось, миновала целая вечность, прежде чем ступор принялся понемногу тлеть, возвращая былой здравый рассудок. Каз медленно, всё ещё не осмеливаясь верить в услышанное, повернул голову к чужаку, и взор боязливо, с той же неторопливостью поднялся, чтобы увидеть, рассмотреть, стоически проигнорировать саднившее в груди чувство и с горечью сказать Инеж, что она ошиблась.       Но у странника, возвысившегося над ним, до боли знакомые коричные глаза с переливами весенне-солнечного золота и мелкие волны на кончиках каштановых волос.       Но странник, стоявший рядом, смотрел на него вовсе не как на незнакомца.       И от этого происходящее ощущалось шрамом, принявшимся яростно зудеть впервые спустя годы после того дня, как плоть рассекло в глубокий алеющий росчерк.       — Джорди…? — хрипло слетело с языка.       В ответ — нервный выдох. Тихий, но для него в этот миг то предстало чем-то оглушительным.       Каз не знал, на какой ответ надеялся. Не знал, что хотел услышать, и каким бы гениальным умом его ни прозывали, как бы ни был он хорош в том, чтобы действовать экспромтом в самых непредвиденных обстоятельствах, он не имел понятия, что делать при любом существующем раскладе событий.       Это невозможно. Джорди умер девять лет назад.       Каз был там. Он видел труп. Он трогал труп, переплывал на нём море, он…       Многократные «он» разбилось одиноким вороном о несуществующую стену, когда над головой пронёсся голос. Повзрослевший, изменившийся, но всё равно знакомый до судорог:       — Здравствуй… братишка.       Мироздание в тотчас полоумно содрогнулось. Внутренний ландшафт, выстроенный им с такой дотошной жестокостью, с невиданной мощью дрогнул у самого фундамента. Не рухнул и не обрушился в сплошной хаос, как стоило бы ожидать. Вышел из равновесия.       Сдвинулся на жалкий градус, но в этом сполна сочилось предвкушение неминуемой катастрофы.       «Братишка», — так больше никто на него не говорил с тех дней, когда он стал десятилетним мальчишкой. Не говорил. Не смел.       До этого мгновения.       Джорди настороженно, всё ещё пребывая в гнетущей неуверенности, неспешно простёр к нему руку. Каз мигом оцепенел, а следом, несвойственно себе затрепетав и не успев ещё встать на ноги, попятился назад. Спина скоро почувствовала плотность стены, и кабинет отныне не кабинет никакой, а клетка.       — Каз, — дрогнул тревожный голос… кого? Брата? Как звать им того, от кого давно отвык, кого давно похоронил и превратил в полузабытую часть прошлого?       У Джорди самая обычная белая рука. Наверное, такая же, как и у Инеж: тёплая, мягкая, с жизнью, беспрестанно юлившей по бирюзовым озёрам длинных вен. Вот только Каз слишком хорошо запомнил: когда-то эта самая рука, как и сам Джорди, являла собой сплошной отвратительно-блеклый хризолит, массу в страшных чумных нарывах и неестественно вздувшуюся плоть.       Инеж осторожно, но достаточно твёрдо уложила тонкие пальцы на ладонь его брата. Только Джорди обернулся к ней, омрачённый произошедшим, в одночасье потрясённый и не понимающий, что он сделал не так, как она молчаливо покачала головой, прося прекратить всевозможные попытки. Ладонь брата смиренно, но в то же время отрешённо стиснулась, скрылась в кармане пальто, и Инеж потянулась к валявшейся неподалёку забытой трости. Ухватившись за неё, она безмолвно протянула клюку, и Каз, в первую секунду вздрогнув, в следующую несмело принял то.       Он сжал рукоять до того крепко, что со стороны создавалось впечатление, что это никакая не трость, а спасательный трос, выброшенный с тонущего судна, и только она сейчас удерживала его от падения в бездну.       — Я оставлю вас, — в ватной тишине обронила Инеж.       Каз не ведал, хотел ли он, чтобы она осталась, или же лучше ей уйти, исчезнуть на какой-то час. Он, в любом случае, отпустил её, и это мог быть первый раз, когда Каз не примется себя корить за то, что не попросил Инеж остаться.       Дверь захлопнулась.       Их упрятали в тесную клетку как голодных зверей под стеклянный колпак. И теперь только вопрос времени, когда начнётся хищная пляска — грязная, беспощадная. Это ошибка — глупая и непреднамеренная, но и она неизбежно повлечёт за собой последствия. Всё равно, что бросить в бочку с керосином спичку с ярко пылающим фитилём — пламя вылижет сотней языков всё без остатка.       Настенные часы отбивали неумолчный гул. В какое-то мгновение в нём бредило, что стрелы вот-вот со звоном выстрелят, заставив стекло задребезжать, и вопьются ему в голову.       И всё равно мерещилось, что он скован в иллюзию. Не могло всё быть так неправильно. Так гипертрофировано. Так жестоко.       — Джорди, — на надтреснутом выдохе отстранёно проскрежетал Каз. — Это… ты?       Глупый вопрос. Он уже получил не одно подтверждение. Глаза, повзрослевший голос, обращение — всё принадлежало его брату.       Но его брата не стало много лет назад. Он остался там, прибитый к каменному выступу тревожно мечущимся морем, больной, похороненный без могилы и слепо взирающий на разверзшийся над головой сизый лоскут неба. Он не мог стоять перед ним, живой, невредимый, будто и не тронутый болезнью.       Однако он стоял. И выглядел так, словно и не болел. Даже со рта, в отличие от Каза, вырывался вовсе не режущий слух мерзкий скрежет.       — Это я, — кивнул Джорди, вымолвив то так, как если бы он боялся нарушить их общее безмолвие.       Больная нога на будничное «это я» отозвалась спазмом. Если он не возьмёт себя в руки, то непременно рухнет во второй раз, а он и без того предстал в весьма жалком состоянии.       Каз поджал губы. Взгляд, как и затуманенный разум, наконец-то прояснился, со скрупулёзной внимательностью изучая стоявшего напротив, а сам он безмолвно глядел, всматривался, анализировал. Джорди практически не изменился, лишь возмужал со временем, и черты лица стали старше, выдавая, что он давно больше не тот подросток, каким Каз его запомнил («каким похоронил», — чудовищно рвалось исправить).       Чернила вшитой в кожу «Р», скрытой за слоями ткани, неумолимо жгли.       Ему бы сказать, что они похожи, что в них истинные ритвельдовские сходства, но Каз сам отрёкся от этой фамилии много лет назад. Татуировка на предплечье являла собой последняя сентиментальность, которую он себе позволил.       — Где ты… — Каз прокашлялся, гоняя гиблую хрипоту. — Где ты был всё это время?       Вопрос на миллион, если не больше. И Джорди от него передёрнуло.       — Каз… — снова протянул он, а Казу всё хотелось не то сердито, не то язвительно крикнуть, чтобы он прекратил звать его по имени.       — Я считал тебя мёртвым, — жёстко отрезал, нещадно перебивая собеседника. — Все эти годы, Джорди. Все девять лет я считал, что ты умер от чумы.       Его брат больше не напоминал старшего в их дуэте. Он выглядел ребёнком, которого винили за отнюдь не детскую шалость, которого поймали за чем-то непоправимым, но Каз знал: это был не ребёнок, не тот Джорди, которого он держал в памяти с детства до сегодняшних дней. Перед ним стоял взрослый мужчина — с сумеречной завесой мешковатых пятен под ярко горевшими глазами, с заломами и ссадинами на костяшках, неприметной щетиной на подбородке и экзистенциальной усталостью.       И всё равно это был он. Вне всяких сомнений.       — Везде, — наконец выдохнул Джорди не без горечи, — кроме Кеттердама.       Везде. В любой части Керчии. От Белендта до Лижа. От Зирфорта до Гирехта и Рентвира.       Но не в Кеттердаме.       И все шансы встретиться намного раньше, чем через девять лет, безвозвратно отсекались.       — Я тоже все эти годы считал, что ты умер, — нарушил глушь его прискорбных размышлений Джорди. — Я был боцманом на корабле с детьми, мы проводили обучение. На нас вчера напали работорговцы и Ин… капитан Гафа спасла половину экипажа и учеников. Это она рассказала мне о тебе, она…       Получалось, Инеж знала всё? Впрочем, к чему эти вопросы: это ведь от неё он узнал, что виновником его полуобморочного состояния оказался никто иной, как его старший брат.       «Что мне делать?» — впервые настолько обречённо.       Каз отпустил брата в четырнадцать. В том же возрасте, когда Джорди и «умер». До этого дня он влачил за собой его призрак, цеплялся за него в необъяснимом детском страхе отпустить, пока зверьё в нём не обнажило клыки и не заставило расцепить лапы. Тогда Каз остервенело гнал его от себя, желая забыть, отомстить и больше никогда не вспоминать, и всякий раз, как тот теребил бы его душу, вскакивать и рассерженно восклицать: «уйди, я же отомстил за тебя, я отомстил за твой дух!»       И что же теперь? Что делать с тем фактом, что тот, за чью смерть он поставил собственную жизнь, в эту минуту стоял перед ним и что-то бессвязно тараторил?       — Я не виню тебя, — неожиданно даже для самого себя произнёс Каз, и Джорди, изумившись от его признания, замолк. — Я просто… не знаю, как реагировать.       Джорди сделал вдох, но выдох не последовал.       Губы чуть дрогнули. Может, он хотел что-то сказать, но, не найдя слов, передумал.       Каз не должен был терзать себя такими мыслями, но всё тянуло узнать: вспоминал ли его Джорди? А если да, то как часто? О чём думал в такие моменты? Хотел ли старший брат точно так же отпустить его или без конца тащил с собой непосильным грузом?       — Что с тобой произошло?       Этого стоило ожидать, но для Каза то всё равно прозвучало чересчур спонтанно.       С какого момента ему начать? С того, как он провёл ночь на горе поражённых чумой трупов, всё ожидая, когда за ним хоть кто-то вернётся? Или с того, как он ломал кулаки о челюсти противников, стараясь прорубить себе путь до Роллинса? Или, возможно, Джорди куда больше интересовало то, что за чертовщина произошла с ним от этих непредвиденных объятий?       Каз непроизвольно дёрнул плечом.       — Много чего, — коротко объединил он всё в одно.       — Ты Грязные Руки, — медленно констатировал Джорди. Не спрашивал, не обвинял, но Каз бы и не удивился, услышав в этих трёх словах укор.       — Да, — бесцветно ответил Каз.       — Ты сменил фамилию, — тут же и последовало.       — Да, — не отрицал он.       — Теперь ты… — Джорди прервался, явно затерявшись в поисках подходящего эвфемизма, не смея произносить вслух пренеприятнейшую правду, но как бандита ни называй, а истина иной не предстанет.       — Босс Бочки, — горько усмехнулся Каз, скривив края рта в невесёлой, почти траурной ухмылке. — Кто-то, кого боятся, кто-то, с кем не каждый захочет иметь дело. А ещё известный взломщик замков и сейфов самых разных сложностей и комбинаций, профессиональный вор, головная боль Торгового совета и…       — …и мой младший брат.       Ухмылка слетела с него. Пальцы сжались на голове ворона.       — Не тешь себя ложными надеждами, Джорди, — предостерегающе произнёс Каз, стараясь не чувствовать, как скрежетало внутри от взгляда, которым посмотрел на него брат при той реплике. Его рука улеглась на ручке двери, и отвернувшись, он приготовился было выйти. — Прошло девять лет. Мы зажили разными жизнями. Я не тот мальчик, с которым ты искал встречи.       — Я искал встречи не с мальчиком, а со своим братом. Без условий! — воскликнул возмутившийся Джорди, вынырнув за ним в коридор и громко захлопнув дверь.       Пока то было незаметно, Каз скривился. Джорди вырос, но оставался наивен как четырнадцатилетний юноша и не понимал, как прав был, считая его умершим в пик эпидемии. Его младший брат был где угодно, но только не здесь, не с ним. Может, он остался на Барже Жнеца, на хребте из мертвенно разлёгшихся больных, безрезультатно крича в оглохшую пустоту, что он жив. Может, он так и валялся в грязном переулке, избитый до изнеможения из-за того, что не смог удержать задолжавшего Хаскелю человека и очутился под горячей рукой Отброса.       Однажды и Джорди это поймёт, осознает, насколько он опоздал со своим возвращением, и тогда на смену забытой братской любви непременно придёт лютое разочарование.       — Ты! — всколыхнуло тщедушную тишину прежде, чем Каз успел бы что-то сказать.       Он спешно развернулся, чтобы запечатлеть, как его охранник в компании парочки подручных рвался к Джорди разъярённым туром.       Каз жертвенно проглотил все мысленно заданные вопросы о том, почему у того перекошена челюсть, — хотя ответ, казалось бы, стоял рядом с ним — и поспешил демонстративно выставить перед работником и Джорди трость.       — Остынь, Реммерс, — намеренно равнодушно отсёк он.       — Бош, — взвыл охранник, морщась от боли в челюсти, — этот… наглец… с орущиэм… прорвалша…       — С этим наглецом, — Каз опрометью взглянул на Джорди, без тени страха смотревшего на Реммерса, — у меня была назначена встреча, если тебе это так важно.       Охранник побелел, явно ожидая не этого, и лица его подручных тут же вытянулись от обескураженности.       — Но вы ше не предупрешдали, — в попытке оправдаться прогнусавил он.       — Разве? — задал Каз риторический вопрос. — Скажи-ка мне на милость, Реммерс, чем же занята твоя голова, что ты уже не запоминаешь, что я тебя говорю? — цокнув, он несильно ткнул набалдашником трости по подбородку охранника, но и этого хватило, чтобы бедолага зажмурился и зашипел от боли. — И как это получается, что якобы сильнейшего из моих вышибал отделал какой-то проходимец, да ещё и так легко прорвался в мой кабинет? Может, мне заняться поиском твоей замены, чтобы таких инцидентов больше не повторялось?       Реммерс округлил глаза и быстро-быстро покачал головой.       — Вот и отлично, — безразлично хмыкнул Каз. — Теперь идите вниз и успокойте посетителей, если их потряс ваш небольшой перформанс. Скажете, что обознались и не впустили важного гостя.       — Да, босс, конечно, босс, — промямлили охранники, виновато проходя мимо него к лестнице.       Каз внимательно проследил за тем, как шайка его остолопов скрывалась из виду. Высокие сильные фигуры откидывали огромные тени на стены, и ему бы фыркнуть, из раза в раз в голове прокручивая ту абсурдную картину, где он ставил зазнавшегося охранника на место: ещё два года назад Реммерс с его подручными гнусаво ухмылялись за спиной Хаскеля и готовы были подохнуть сами, лишь бы выбить из него дух, а теперь пресмыкались перед ним, когда давно могли свернуть ему шею.       «Кучка жалких псов, только бы за кем-то ходить хвостом», — небрежно сплюнул Каз про себя.       — В сравнении с ними ты не выглядишь таким уж… угрожающим, — задумчиво поделился Джорди мыслями, явно пытаясь вслух не указывать ему на его хромоту и худощавость, которые смотрелись совсем не выигрышно рядом с мускулистыми охранниками.       Не обращая к нему взгляд, Каз вздохнул.       — Опасность не ходит с табличкой «я опасен, остерегайтесь меня». Она зарабатывает себе такую репутацию поступками, — резонно парировал он. — Разве в море до тебя никогда не доходили слухи о переворотах в Бочке и демоне, который сеет страх на округу?       Джорди не ответил. Каз, хоть и не показывая, вдруг искренне пожалел, что спросил о чём-то подобном. Если Джорди примется трясти под его носом моралью и прочим, что не сходилось с незыблемыми канонами Бочки, он предпочтёт броситься с ближайшего окна и таким своеобразным способом сократить себе путь до «Серебряной Шестёрки».       — Один раз, — только и прозвучало.       Намного лучше, чем то, что могло быть.       Каз даже сделает вид, что не слышал никакой смуты в его голосе.       — Идём за мной, — без лишних дополнений изрёк он, проковыляв к первому этажу. — Получается, ты живёшь не в столице?       Со стороны могло легко показаться, что это обыкновенная братская заинтересованность, но в Бочке издавна такой слащавости места не находилось. Самый обыкновенный допрос — такой могли даже связанному противнику устроить, и разница заключалась только в том, что перед горлом Джорди не серебрилось лезвие ножа.       — В Белендте, — не в тон ему послышался ответ.       В Белендте. Недалеко от Кеттердама, но в то же время парадоксально огромная дистанция.       Каз бывал там не единожды. Он не удивится, узнав, что в какой-то момент их с Джорди отделял всего метр и меньше того, а они смотрели куда угодно, но только не друг на друга.       — И что планируешь делать дальше? — продолжил Каз, только обойдя толчею. Ни посетителям, ни Отбросам, ни, возможно, оказавшимся в его игорном доме бандитам из вражеских группировок не стоило слышать, что в Кеттердам нежданно объявился его когда-то покойный старший брат.       И Джорди над ответом долго не думал:       — Наверное, попытаюсь вернуть хоть что-то из того, что потерял. Начну с тебя, — и, будто это было само собой разумеющимся, добавил: — Может, перееду в Кеттердам. Чёткого плана у меня пока что нет.       Каз понимающе кивнул, сканируя отстранённым взглядом серую улицу столицы. Действительно, о каких планах могла идти речь в их ситуации? Ещё вчера они были мертвы друг для друга и жизнь текла в привычном, не терпящем изменений русле, а теперь всё резко превратилось в сплошной бестолковый сумбур.       Но Джорди, виделось, оказался рад этому сумбуру, а Каз запутался в своих масках и боялся надеть не ту.       Два года назад, держа в руке запылившегося от копоти и грязи плюшевого львёнка, он слушал слезливые стенания вставшего на колени Пекки Роллинса. Что он там ему обещал? Кажется, невиданные горы золота, всю Бочку, которую Каз и сам в состоянии был у него отобрать, и влияние, о котором он и не смел мечтать раньше.       Что Каз тогда попросил потребовал, отметая все лживо обещанные дары?       «Верни моего брата из мёртвых».       И Джорди вернулся, стоял живым, шёл с ним нога об ногу, пусть и не по заслуге Пекки.       Его брат и одновременно с тем не он, а совершенно чужой человек, с которым его разделяли эпидемия, распростёртые моря и девять лет неизвестности. Когда-нибудь и Джорди это поймёт, но будет уже поздно: взгляд, полный разочарования, говорящий без слов, — «ты не тот Каз, которого я помню, ты не мой брат» — к тому моменту устремится к нему, ударит похлеще дебелых кулаков, которые только прилетали ему в лицо.       Из погружения в бесконечный поток размышлений его выдернуло прикосновение.       Внезапное. Необдуманное.       Не к коже, а к рукаву пальто, но покалеченное воспоминаниями тело само отреагировало привычным образом, раньше мозга вычислив, какая живая душа смела его коснуться.       — Без рук, — жёстко отрезал Каз, отдёрнув рукав из слабой хватки брата.       — Прости, — невнятно пробормотал Джорди, явно не понимая, за что он вообще извинялся. — Мне показалось, тебе тяжело ходить и…       Каз смежил глаза. Лучше бы он не оправдывался, лучше бы не упоминал его хромоту в таком ничтожном контексте.       Руку протягивали — исключительно чтобы удержать от падения, а не почтительно пожать — лишь Хаскелю, когда тщедушный хлипкий старик в очередной раз напивался до беспамятства и каждую секунду норовил жалко рухнуть в мусорные баки. Отбросы всегда хватали его молча, — кто-то с отвращением и стыдом, кто-то с жалостью — как хватали полупустую бутылку, которую не успели выбросить: не по уважению, а по обыкновенной инерции.       Каз памятовал всё до мизерных подробностей: дрожащие ладони банды, щёки генерала, блестящие от пота и выпитого вина, и взгляд, который уже никому не приказывал, а лишь рассеянно скользил по пространству. В те дни он клялся себе ни в коем случае не зависеть от чужой руки, не уподобляться жалкому пьяному старику.       И теперь…       — У меня есть трость, — холодно напомнил Каз, пару раз демонстративно постучав клюкой по твёрдой земле.       …теперь он сам красовался в том убогом положении, когда кто-то петлял за ним тенью и выжидал мгновение, чтобы его подхватить.       Более не проронив ни слова, Каз поплёлся дальше, огибая теснившихся плеядой неопознанных судеб людей. Только благодаря чуткому слуху и гулу шагов позади он улавливал, что Джорди всё ещё шёл за ним, затаив между ними молчание. Он и сам не ведал, легче ли ему от их общей тишины или нет.       Ему бы показать, что ничего не изменилось, и самому в это поверить, но сердцебиение вероломно ускорилось, кончики пальцев нервно подрагивали на макушке ворона, а на лбу незримо выступили первые испарины. То пресловутое прикосновение едва имело что-то общее с его подлинным состоянием: сам Джорди, его присутствие, его вид — одна сплошная угроза всей его одуревшей нервной системе и громоздкий плевок на их с Инеж старания исцелить его. Всё равно, что ходить нога об ногу с трупом, даже если у этого трупа вполне себе живой облик.       «Наверное, попытаюсь вернуть хоть что-то из того, что потерял. Начну с тебя».       — Получается, ты собираешься остаться в Кеттердаме на время? — наконец заговорил Каз, пройдя по безлюдной узкой улочке.       Джорди помедлил с ответом, как если бы задумался, поставил перед собой вопрос: а разумное ли это было решение или оно вырвалось случайно, на эмоциях при встрече?       Но выбор всё равно пал на первый вариант.       — Да, — прямо ответил он. — Может, найду поблизости гостиницу, останусь в столице и побуду с тобой. Нам… — Джорди сглотнул, — надо… многое наверстать.       Каз стиснул челюсть.       «Посмотрим, как долго ты продержишься, Джорди».       Скоро в поле зрения замелькала остроконечная крыша Клёпки. Черепица по сей день уродливо чернела от сажи, но теперь, когда Отбросы потерпели смену генерала, она казалась чуть ровнее, да и само здание — чуть крепче. За последние годы, когда казна банды пополнилась ещё и благодаря «Серебряной Шестёрке», Клёпку подкрепили новыми балками и досками, и хоть она по-прежнему стояла на зыбкой болотистой почве, её больше не косило так, как раньше.       Их пристанище так и не стало презентабельным, но отныне в той облезлой потрёпанной красе чувствовались выстраданные годами стойкость и непоколебимость.       Внутри их накрыло тенью, и серебро осеннего дня осталось блуждать позади. Оставшиеся в Клёпке Отбросы, до этого о чём-то беседовавшие, повернулись к боссу, но не успели они ни поздороваться, ни объявить, что ждали указаний, как удивлённо замолкли, увидев с ним незваного гостя. Обезоруженного, но при этом не связанного верёвками и цепями, свободно шедшего рядом с Боссом Бочки.       Каз сцепил пальцы на трости, идя дальше. Ах, да, их схожесть.       Со стороны Джорди будет огромнейшей глупостью всем и вся трубить о своем родстве с Грязными Руками, — возможно, он и сам это знал — но проблема в том, что и без их подтверждений вся правда налицо. Кто-то из особо разумных непременно вслух подметит это, а за ним закивают и остальные.       Подняться по лестнице на сей раз стало делом большей сложности, чем обычно. Зачахшее тело сковало, вывихнутая нога всё равно, что неподъёмное олово, а руки хватались за трость как из последних сил. Его бросало из одного состояния в другое, но найти хоть одно внятное объяснение происходящему Каз не в силах. Он не единожды видел мертвецов, сам обращал людей в трупы и, не морщась при том, не выражая отвращения, мог просунуть одетую в перчатку ладонь во вспоротое брюхо или вырвать око из глазницы. Так почему же с вполне живым Джорди всё ощущалось иначе?       Добравшись до третьего этажа, Каз готов был мысленно сердечно поблагодарить всех существующих святых, — чего Инеж, конечно, знать не стоило. Пульсация в колене до сих пор досаждала, но она, по крайней мере, не помешала ему открыть дверь в его комнату.       В столпе серого света оседала на пол незримая пыль.       Тёмные стены спальни приносили ощущение безопасности, но с ним же и что-то иное, омерзительное, пугающее, будто эта безопасность терялась, потому что он приводил в него чужака.       И Каз попытался отмахнуться от того чувства.       — Не ищи гостиницу, — степенно увещевал он. — Останешься у меня.       Решение спонтанное, обдуманное по пути от «Клуба Воронов» до Клёпки, да и что в сегодняшнем дне было такого, что не подходило бы под одну единую дефиницию «раздрай»?       Джорди несмело переступил порог и осмотрелся. Брови, как две заросшие бурым мхом полосы на кувшине, удивлённо взмыли.       — И… надолго? — сорвалось с него уточнение.       Каз пожал плечом.       — На сколько захочешь, — бесцветно издал он.       «Пока сам не захочешь от меня сбежать».