Шестнадцать громозвучных если

Джорди

      Разлепил веки тем утром он не из-за шёпота солёных ветров и гомона морских простор, как привык, а от дождевой трели. Прозрачные бисеринки безнадёжно бились об оконное стекло, и природная влага, не найдя пристанища иного, стекала вниз, скрываясь далеко за полем видимости. Небосвод вновь, как и прошлым днём — чистое серебро, и ощущение, будто пока весь мир объят голубизной и золотым солнечным маревом, Кеттердам наглухо забит в мрачный бесцветный купол.       Промычав что-то себе под нос, Джорди обессиленно сел и провёл пальцами по всклокоченным от сна волосам.       Встреча с потерянным братом началась… не самым удачным образом. Окончилась, впрочем, тоже: если же то, что Каз возразил на его предложение отыскать гостиницу и завёл жить не просто в свой дом, а в свою комнату, Джорди принял как шаг к воссоединению и воспылал надеждой, то произошедшее после мигом спустило его с небес на землю. Каз с липовой любезностью приподнял шляпу и, пробормотав, что если он проголодается, то может присоединиться к Отбросам за обедом и ужином, сослался на то, что ему надо отлучиться по работе. Отлучился он, к слову, на остаток дня, явившись в Клёпку лишь поздней ночью, когда сознание Джорди волочило в мир витиеватых грёз.       И утром… утром он так и не застал Каза, лишь его постель, заправленную до того аккуратно, что создавалось впечатление, будто хозяин комнаты в ней и не спал. Ни единой горбинки складки, ни намёка на ночное присутствие.       Испустив сдавленный выдох, Джорди невольно скосил взгляд на широкий раскладной диван, который ему выдал Каз в качестве кровати: простыня сбилась, плед наполовину сполз на пол, а белая рубашка, снятая наспех, неопрятно свисала на бархатной спинке. Одна комната, поделённая на две отдельные вселенные, и между ними — одна невидимая, гранитно-прочная стена.       «Мне хоть удастся с ним поговорить?» — без всякой надежды подумал Джорди.       Вряд ли он удивится, узнав, что у Каза все дела чётко расписаны по времени, из-за чего пришествие брата разум автоматически воспринял за внеплановый эпатаж.       Оставалось только ждать и надеяться неведомо на что.       Джорди поднялся, лениво одеваясь и думая, что если и придётся провести не вычисленное количество дней в Кеттердаме, то надо бы выкроить час и купить новую одежду. Тёмно-бордовый жилет безнадёжно помялся, точно услужливо питал все тревоги своего хозяина, а белый хлопок рубашки пропитался запахом водорослей за сутки, что он скитался по Истиноморю. Джорди бы в горькую шутку понадеялся, что именно это и стало причиной вчерашнего испуга Каза на его прикосновение.       Но причиной явственно служили не зловония морей.       И Джорди не уверен, что когда-нибудь узнает правдивую.       По факту, он мог придумать множество теорий и зацепиться за самую реалистичную, но вчерашний день по праву порождал массу вопросов и несостыковок. Начинать стоило с нового амплуа Каза и заканчивать даже не тем, в какой дикарской и совершенно не бандитской оторопи он пятился от него тем днём, а молвой, которую разносили о нём в Кеттердаме.       «Держись подальше от этого монстра».       «Монстра».       Одного увещевания Джорди оказалось достаточно, чтобы прозвище Грязных Рук — лишь на первое время, пока он о нём не забыл — накрепко зафиксировалось с синонимичным «монстр», но вся некогда твердокаменная уверенность сокрушилась под давлением одной встречи. Почему мир дал ему знать о человеке, что носил то жуткое имя, но не даровал знание, что этот человек его потерянный брат?       Быть может, люди всё-таки неправы в своих высказываниях, даже если они сами того доселе не осознавали? Бывало ведь так, что сплетни в какое-то мгновение уподоблялись шороху ветра в пожухлых листьях: будучи едва слышными, они вскоре становились горазд разжечь целый лесной пожар. Одна шепотная искра — и те уже ретиво вспыхивали в тысяче лживых змеиных уст, разгораясь и расползаясь, переносясь с воздухом и морем сквозь города и страны, пока те не станут голосом всей вселенной.       «Мой брат не может быть монстром», — строптиво клокотало в нём.       Но некий голос, засев в голове, ластясь злобным чёртом и отравляя ядом, напоминал плутовато: «ты не знаешь своего брата».       И правда шла тенью именно за этим голосом: Джорди не знал Каза Бреккера. Только десятилетнего мальчика, который хныкал, просясь к нему в лютую чекань грозы, и который жалел пойманных мышей и всё просил их отца не ставить мышеловки. Юношу, от чьих рук задыхались в агонии другие люди, он никогда прежде не знал.       Иной пункт спора заключался в том, позволит ли он его узнать (и не станет ли для Джорди это точкой невозврата?).       Вся его жизнь с того злополучного нападения работорговцев — сплошные сумятица и непонимание.       Джорди прошёл к двери бездумно, практически как по рефлексу. Как будто собаке дали невербальную команду, а он не посмел ослушаться и поступить по-своему.       Дверь открылась одним лёгким толчком, демонстрируя ему мрак ветхих извилистых коридоров Клёпки… и высокую тёмную фигуру, застывшую на лестнице сразу, как на него пал чей-то взгляд.       Каз замер, не успев переступить пару ступеней. Рука его накрепко вцепилась в трость, и Джорди чуть было не подошёл, не протянул ему ладонь, — а то и вовсе едва не взял за локоть — чтобы помочь удержать равновесие и подняться.       А потом вспомнил льдистый взор да скрежетавшее шипение:       «Без рук».       И это заставило его остаться на месте. Без рук, так без рук.       Ситуация и без того в высшей степени неловкая.       Каз продолжал стоять на лестнице, так и не решаясь рассечь дистанцию. Впервые за всё время, за которое они дошли до единого аспекта, — «никто не мёртв, мы оба пережили эпидемию» — Джорди видел в нём заминку. Не расчет, не пренебрежение и вовсе не неистовство, а самое настоящее колебание. Задержку. Взвешивание.       Находиться с ним — всё равно, что сидеть за шахматной партией и без возможности вернуться в прошлое коснуться не той фигуры, которую следовало трогать.       — Я… — вырвалось у Джорди, но он тут же осёкся и замолк. Что ему сказать? Пожелать доброго утра? Попросить прощения за вчерашнее? Или же обречённо взмолиться, чтобы он не исчезал снова?       Каз смотрел на него сквозь. Или не сквозь, а мимо.       И всё равно это мимо наотмашь секло не в затылок, а в сердце.       — Я думал, ты ушёл, — наконец выдавил из себя Джорди.       Каз тихомолком вздохнул. Изящные тонкие пальцы забарабанили по набалдашнику клюки, а Джорди только сейчас подумал о том, что ни разу не видел их без перчаток. Кажется, он и заснул в них, не утруждая себя ни секундой на то, чтобы передумать.       «Возможно, у него остались шрамы после чумы», — напрашивалось единственное объяснение.       — Я быстро закончил с работой, — просто ответил Каз. — Вот и вернулся.       Он с детства ужасно врал (папа всегда, только почуяв ложь, скептично утверждал, что у завравшихся детей росли уши на затылке и они слышали даже то, как тараканы шептались о них по ночам. Каз тогда испуганно округлял глаза и выдавал всю правду подчистую). Вряд ли он до сих пор верил в бредни их старика-отца, но в этот момент Джорди почему-то думал, что в его словах таилась неправда.       Ему вспомнилось: вчера, когда принялся синеть юный вечер, к нему в комнату через окно зашла Инеж. Поначалу та искренне удивилась, — и извинилась за то, что чуть не довела его до инфаркта своим бесшумным появлением — не застав в ней Каза. Джорди, сказав, что брат уже как несколько часов занимался работой в одном из игорных домов, заметил периферией зрения, как капитан раздражённо стиснула черенок одного из своих кинжалов. И пусть Каз трижды величайшая напасть Кеттердама, в тот миг Джорди чудилось, что он подставил его под не слабый удар (как минимум прижал пику клинка к горлу рукой невесть из-за чего негодующей Инеж, скрывшейся из виду минуты погодя, да в таком настрое, что стоило без шуток заволноваться за Каза).       — Выглядишь так, будто провёл не одну ночь на ногах, — подметил Джорди, когда молчание принялось донельзя тяготить.       — Бывало и хуже, — невнятно отзвучало ответом.       — Как бы то ни было, — на вздохе продолжил он, — ты всё равно похож на хозяина этого места.       — Хозяина? — переспросил хмыкнувший Каз, очутившись подле него. — Смело называть так кого-то, кто вчера с трудом удержался на ногах.       Джорди добродушно усмехнулся, следя за тем, как младший брат возвращался в свои покои.       — Да, учитывая, что тебя будто и не было здесь ночью, уже не поймёшь, кто хозяин, а кто квартирант, — без всякой язвительности озвучил он, понадеявшись, что Каз не примет его шутливую реплику с бандитской враждебностью.       Губы обернувшегося к нему Каза на какой-то краткий миг оставались неподвижны.       — Ты всегда так философствуешь с утра? Или это просто моё везение? — всколыхнул дождевую руладу его скрипучий голос.       Почти заинтересованность. Джорди по праву мог считать это небольшой победой.       Он скомкал краешек рта в слегка хитрой, но вкрадчивой улыбке, и Каз, снова отвернувшись, демонстративно фыркнул.       — Собираешься сидеть здесь целый день? — с нарочитой неряшливостью слетело с него.       — Зависит от того, как у тебя пойдут дела, — серьёзнее заключил Джорди, скрестив руки за спиной. — Если ты захочешь пройтись после дождя, я буду не против составить тебе компанию. Посмотрю, где ты нажил себе трон.       Вести с Казом диалог было… непросто.       И виной всему тому не реявшее над ним знамя местного душегуба. Джорди приходилось стоять перед работорговцами, не поведя и бровью, когда один из них держал холодное дуло револьвера у его лба, и тот, кого звали Грязными Руками, тоже не заслуживал ни капли от его тревог. Другое дело обстояло с тем, что им стал член его семьи, а он и не ведал, как с ним говорить, чтобы не напроситься на подозрения.       — Бочка не для прогулок место, — по-житейски обронил Каз. — Даже туристы знают, но всё равно суются сюда. Правда, ходят только по обозначенным для них местам. Если собираешься гулять по Бочке без оружия, можешь хотя бы положить в карман адрес района, в котором хочешь, чтобы тебе устроили похоронную процессию.       Как вдруг брови Каза нахмурились.       — Хотя…       Сделав шаг к нему, он слегка откинул голову. Джорди даже чуть было не скривил губы в улыбке: ехидной, злорадствующей. В глазах Каза отчетливо горело недовольное «и почему я не такой высокий?», а от него это так и не укрылось.       И, по всей видимости, его брат это тоже понял.       — Ц, — только и цокнул он. — Даже если вырастешь до небес, в Бочке ты в большей безопасности, если умеешь быстро стрелять и метко кидать ножи, а не просто дотягиваться до верхних полок.       От Каза это прозвучало как обида за то, что у него украли полноправные полметра роста.       — Не помню, чтобы ты был таким дерзким, Каз, — рассудительно, но без осуждений заметил Джорди, кое-как отвадив себя от соблазна по-братски взъерошить его волосы.       — Привыкай, — издал тот сухой смешок.       — Я не держу тебя рядом с собой, — отважился сознаться Джорди, всё ожидая услышать язвительные «а ты бы и не смог». — Я и не ждал, что ты поменяешь свой распорядок, как только я внезапно появлюсь. В следующий раз хотя бы оставь записку вроде «Жив. Мои вещи не трогать». Или поставь флажок. Зелёный, если всё в норме, красный — если всё плохо, и чёрный — если хочешь сказать «я сдох». Просто, чтобы я не беспокоился.       — Тебе и не надо беспокоиться за меня, — на сей раз послышалось от Каза невозмутимо. — Однажды ты это поймёшь.       Однажды? Но… ладно. Ладно.       Все существовавшие «когда?» так и повисли в немоте, у которой и без того имелись свои нарушители сродни дождю, что не собирался униматься.       — Я пока не задаю вопросов, — чуть тише сдавленно произнёс Джорди, только Каз отвернулся и проковылял к окну, — но это не значит, что у меня их нет.       Он остановился, так и не дойдя до окна, но ничего не выдавало в нём ни обескураженности, ни напряжения. Казалось, он крепко-накрепко скован в ту одежду, которую носил, которую, думалось, и не снимал, будто держался на расстоянии от всего света. В первую очередь — в кожаные перчатки, без которых Джорди его ещё не успел застать.              «Грязные Руки». Они ли причина? Имели ли перчатки что-то общее с этим прозвищем или носились исключительно ради эстетики, а простой люд устроил из-за этого целый резонанс?       — Не сомневался, — бесцветно ответил Каз, не удосужившись повернуться к нему. — Но когда начнёшь копать глубже, убедись, что готов к ответам. Не уверен, что тебе понравится хотя бы половина того, что ты узнаешь.       Не угроза, а самый простой совет.       И от этого почему-то намного хуже.

* * *

      В столовой Клёпки Джорди пил кофе так, будто сознанием в этом действии ни разу не участвовал. Взгляд, застывший на одной точке, бездумно сверлил текстуру древесины на столе, точно тонкие борозды на ней вот-вот сложатся в диковинную ажурную мозаику.       «Грязные Руки».       Живодёр. Изувер. Каратель.       Прозвище довольно-таки удобное и хлёсткое, до ужаса липкое, чтобы клеймить им кого-то, кого стоило бы бояться, а не прозывать. Может, Джорди бы и согласился с этим утверждением, признал бы в Казе опасность, но это всё равно ложилось за гранью возможного. По крайней мере сейчас, когда он не получил ни единого ответа, а Каз из раза в раз бросал его в полнейшем неведении.       Все логичные доводы о годах минувших, жизни порознь и в целом о вынужденном выживании в чужой местности разбивались крахом в вопиющем экспоненте: новый образ с болезненной резкостью диссонировал с тем, который отпечатался в памяти Джорди. Порой даже с их родственной схожестью он сомневался, что узнал бы Каза в толпе, не скажи ему, что он жив и блуждал неподалёку. Джорди бы не узнал в нём брата, не узнал бы в бандите того мальчика, который в шесть лет спрятал от него конфеты, а потом полгода никак не мог вспомнить, куда именно.       Он опустил руку. Так и не отданный кастет ощущался напоминанием.       Джорди надеялся, что столкнётся с Инеж в ближайшее время и воспользуется её присутствием, чтобы хоть немного прояснить ситуацию. Ему невдомёк, какие отношения могли связывать спасительницу порабощённых и местного палача, но часть его вопила, что если он желал узнать больше о Казе и не мог добиться ответов от брата, то придётся обращаться к кому-то, с кем он близок.       — А, вот и ты! — радушно поприветствовал его кто-то, панибратски похлопав по плечу.       В нарушителе покоя Джорди быстро узнал того земенца, которого встретил вчера в «Клубе Воронов». Как там его звали?       «Джастин… Джарвиз… Декстер», — всё пытался вспомнить Джорди, пока собеседник уже занимал место рядом с ним.       — Джеспер, оставь мальчика в покое, — без интереса вклинилась в не начатый диалог девушка за соседним столом, завязывающая длинные светлые волосы в высокий конский хвост.       «Джеспер. Точно», — отметил он про себя.       — Аника, нудишь безудержно, — торжественно провозгласил земенец и отвесил Анике шутливый поклон, на что та, не изменившись в лице, послала ему средний палец.       Чашка Джеспера стукнулась об стол. Краем глаза Джорди подметил, что содержимым был не кофе и даже не чай, а изводившееся пузырями шампанское. Помнится, Рико один раз тоже начал утро с алкоголя, пропустив завтрак и одним хорошим глотком отхлебнув медовуху прямо из бутылки, но желудок матроса поспешил дать понять, что такого рода геройства он явно не оценил.       «Видимо, у жителей Бочки иммунитет», — подметил Джорди.       — Позволь поприставать. Я вот, что вспомнил: тебя ведь Джорди зовут, так? — загорелся энтузиазмом Джеспер, а ему только и осталось, что ответить будничным «да». — Вот так встреча!       — Мы знакомы? — недоуменно уточнил он. Ему приходилось быть в Новом Земе, но он нигде не представлялся и не знакомился с его жителями.       — Не совсем, — усмехнулся Джеспер. — Просто два года назад мы с Казом ругались и он неожиданно назвал меня Джорди. Я так и не смог от него узнать, кто это, как вдруг в Клёпке не просто появляется кто-то с таким именем, а ещё и живёт в комнате Каза.       Карие глаза Джорди вспыхнули огнём.       Получалось ли, что вопреки всему, что он успел надумать, вопреки холодному воссоединению, Каз вспоминал его, назойливо видел в ком-то, а не просто похоронил, чтобы сделать вид, будто его никогда не было в его жизни?       — Интересное дополнение выходит! — улыбчиво произнёс какой-то неожиданно подсевший к ним здоровяк. — Я Пим, кстати.       — Я Ротти, — представился другой, и, не дождавшись приветствий от третьего товарища, мотнул в его сторону головой. — А это Роддер. Он вообще молчаливый, мы первые семь месяцев вообще считали его немым.       — Коллекция молчаливых энтузиастов пополняется, — спокойно отозвался Джорди из вежливости, отхлебнув кофе.       — И вот ещё, можешь не молчать о вас с Казом.       — Да, мы уже сами всё поняли.       Джорди округлил глаза.       — Это… так заметно? — как можно безмятежнее поинтересовался он. Каз так и не представил его банде, не обмолвился и словом о том, что они братья, и Джорди, хоть и не получив никаких запретов и разрешений, решил ему вторить.       — Спрашиваешь! — отмахнулся Пим.       — Ага, но Джеспер всё ещё не верит.       — Эх, ясно, чего Призрак такая мрачная ходит.       — Конечно, мрачная, — язвительно буркнул до этого молчаливый Роддер. — Два года с боссом отношения строила, а тут на тебе сюрприз: у него любовник, оказывается. Ещё и живёт с ним в одной комнате.       Если Джорди, подавившийся кофе, и не обрызгал стол, то только потому, что вовремя взял себя в руки и прикрыл рот согнутым локтем, из-за чего весь удар на себя приняла рубашка.       — Придурки, умолкните уже, — безразлично повелел им Джеспер.       — Мы ей уже выразили своё сочувствие, — продолжал не слушавший приятеля Ротти. — Сказали: «крепись, понимаем. Не очень приятно, когда парень свалил от тебя к другой девушке, а от тебя ещё и к другому парню ушёл». Правда, Призрак на нас посмотрела как на идиотов. Видимо, хотела сделать вид, что Каз вообще не стоит того, чтобы она расстраивалась.       — Но мы всё равно надеемся, — эмоционально воскликнул Пим, — что Инеж тебя во сне не чиркнет ножом из ревности.       — Ага, ты вроде неплохой пацан.       — Ja, мог бы остаться с нами. Сделали бы из тебя опупенного Отброса.       «Пацан», — страдальчески повторил Джорди в уме. Наверняка в этом сброде он самый старший и ему пристало бы заявить, что Каз руководил не бандой, а детским садом.       Однако будь это самая свирепая группировка или сборище умственно отсталых, Казу все едино удалось вывести их на высший пьедестал в Бочке и самому возвыситься над всеми, кто когда-то намеревался возглавить здесь своё имя.       — Остаться? — подавил Джорди глухой смешок. — Я тут всего день, а уже квартирант, любовник и, если не повезёт, кандидат на нож в спину.       — Кхм. В горле, — важно поправил его Роддер.       — Точно влился, — довольно приободрил Джеспер, пригубив шампанское. — Добро пожаловать в эту шайку. Жаль, я отсюда вышел и прихожу просто погостить.       — У нас тут один огромный слоган: «Выжил рядом с Казом — считай, больше ничего не страшно».       — Или не выжил, а просто не сбежал, — подхватил Пим. — Тоже достижение. Мне вот часто хотелось, но Каз кого хочешь из-под земли достанет.       — И потом сбегать будет нечем.       «Сбегать будет нечем».       Но ведь это могла быть и простая бандитская шутка, верно же? Верно же?       Как бы Джорди ни вопил про себя, что абсолютно не горел желанием коротать часы в окружении говорливых подручных Каза, а свою выгоду почерпнуть из этого полилога тоже задача вполне реалистичная и нужная: увидеть брата глазами других, ощутить его через призму чужих ощущений и мыслей, прощупать лучше и сорвать с себя ту пелену, которую он сам старательно пускал ему в лицо.              — И часто у вас так без ног остаются? — непринужденно полюбопытствовал Джорди, покрутив в руке пустующую чашку.       — Та не, — отмахнулся Пим. — Ну, один раз Красный Феликс протупил, так Каз его быстро на место поставил. Раз — и нет большого пальца на левой ноге! До сих пор хнычет при ходьбе, прикинь.       Лишь Гезену известно, сколько и каких сил пришлось приложить Джорди, чтобы не округлить глаза и не разразиться громким «что?!». Всё, что он смог сделать — сжать побледневшие губы в тонкую линию, застыть и поднять взор на почему-то продолжающего улыбаться ему Пима. Джорди отчего-то уверен, что вряд ли бы так улыбался, отрежь кто-то палец его другу (хотя иногда Рико мог болтать так долго и своевременно, что он бы поблагодарил любого психа, который лишил бы его языка).       Наконец выйдя из короткого транса, он прокашлялся в кулак.       — Тогда, думаю, правильно, что он не особо распространяется обо мне, — как ни в чём не бывало заключил Джорди, поднявшись со своего места. — Спасибо за компанию. Было очень… занимательно.       — А ты куда? — с ленивым интересом окликнул Джеспер.       Куда-нибудь подальше. Желательно — в открытое окно, но если ему и придётся прибегнуть к такому варианту развития событий, то хотя бы не так скоро.       Пока что единственной предоставленной ему возможностью была комната. Даже выйти из Клёпки и отдышаться, приведя голову и мысли в порядок, не получалось: дождь не только не прошёл, а, напротив, принялся буянить, остервенело ударяя по крышам и земле.       — Надо подумать, — бесцветно отозвался Джорди. — О том, кто я тут, если не постоялец, не любовник и не жертва чьей-то ревности.       — Ну, если придумаешь — не забудь с нами поделиться, — бросил ему вслед Ротти.       Но Джорди не оглянулся, как и не дал понять, что услышал его реплику.       Пока что чересчур рано делать выводы. Всё отчасти — или и вовсе полностью — ясно, выведено чёрным по белому, но он строптиво отказывался воспринимать действительность. Могли быть и другие стороны медали, которые Джорди ещё не увидел.       Или которые Каз наотрез отказывался ему предъявлять.       Один день в Кеттердаме. Всего один день.       Это ещё не приговор. Не жизнь. Всего лишь короткое предисловие.       И Джорди прекрасно знал: дальше будет либо глубже, либо опасней. Или и то, и другое.       Но он останется. Пока что.

* * *

      Нет, Джорди помнил: его брату девятнадцать.       Это число он закрепил в подкорках сознания ржавыми гвоздями, до крови, чтобы не забывать. Каждый год со дня, когда их разлучила эпидемия, числа в памяти становились больше. Просто, чтобы помнить: Казу могло быть именно столько, но он остался в своём инфантильном и невинном десятилетнем возрасте.       Однако Казу девятнадцать именно в их живом мире и… и для Джорди слишком необычно видеть его настолько серьёзным, с посеревшими от синяков веками и в завале из многочисленных бумаг. Вернее, необычно то, что эти бумаги являли собой не детские каракули, которые обязательно требовалось прозвать шедеврами всех времён и эпох, а расписки о долгах, сводку «мокрых» доходов, залоговые документы и квитанции на подставные выигрыши.       Ещё одно жестокое напоминание, что его не было в жизни брата слишком долго и он проглядел миг, когда из ребёнка ему пришлось стать самостоятельной личностью.       — Что-то хотел? — не поднимая взгляда спросил Каз.       Джорди вопросительно изогнул бровь.       А, собственно, хороший вопрос: он хотел что-то? А если пришёл просто так, потому, что больше идти и некуда, то отчего застыл на пороге каменистым изваянием?       — Нет, — покачал головой Джорди, заходя в комнату медленно, почти с опаской. — Просто… задумался.       «Задумался о том, что с тобой стало».       «О том, что я упустил в твоей жизни».       «О чём ты молчишь».       Впрочем, уточнений от Каза всё равно не последовало, как будто вопрос изначально был задан только для того, чтобы вывести его из прострации.       От него не укрылось: он снова в перчатках. Листал ими документации, подписывал бумаги и, если его догадки изначально оказывались верны, ещё и спал в них.       Джорди помнил, что в детстве он их ненавидел. Каждую зиму, как снег укрывал почву, отцу приходилось уговаривать маленького Каза надеть рукавицы. Он разъярённо топал ногой и надувал щёки, уже на улице снимая их, пока никто не видел. Дома же он всякий раз держал покрасневшие от стужи руки в горячей воде и дулся пуще прежнего, слушая советы старушки-соседки, что надо бы натереть ладони мазью с живицей и часами держать их закутанными в овечью шерсть. Как теперь объяснить его спонтанную тягу к некогда ненавистной неволе?       Слишком много противоречий.       Сам Каз и тот факт, что он выжил — одно исполинское противоречие.       «Как и я для него», — попытался Джорди оправдать брата.       — Помнишь, — после недолгого молчания, прерываемого дождём и шкрябаньем пера о пергамент, заговорил он, — как в детстве…       — Не помню.       Тут же. Резко. Будто лезвием ножа, отсекая всё, что могло последовать за этим «в детстве».       Джорди слегка приоткрыл рот, но любой звук, любое слово, которое только приходило на ум — всё застряло в горле. Ответ Каза состоял всего из двух слов, но он столь размашист, что по силе мог запросто сойтись с ударом тростью по костяшкам. Всего два слова, но они не оставляли пространства для уточнений или попыток смягчить угол.       Каз не смотрел на него, продолжая писать.       И в этом жесте последний стержень контроля, не позволявший всему рассыпаться прахом.       — Ну, — спокойно отрезал Джорди, — не помнишь, так не помнишь. Всё равно ты тогда сделал вид, что оглох и не слышишь меня.       Каз прекратил писать, и перо повисло в воздухе. Только одна секунда, одна ничтожная секунда, в которую Джорди успел воспылать невиданной надеждой, и он враз продолжил, будто ничего и не произошло.       Джорди обернулся, с горечью и унынием воззрившись в открывшийся с окна вид на кеттердамские каналы. Дождинки стекали жидким оловом по изгибам сланцевых и черепичных крыш, застывали плеядой мелкого бисера на прочной поверхности и размазывали обзор в ахроматическую акварель. Город напоминал самого Каза: он не алкал предъявить свой истинный лик и прятался за всем, чем мог.       — А я помню, как ты злился на перчатки, — всё же решился он закончить, в тотчас заметив, как брат замер и раздражённо уставился на бумаги. — Говорил, что чувствуешь себя так, будто ты в кандалах. Говорил, что ладони потеют в них, а ещё постоянно обижался на снежки, потому что из-за перчаток они вечно выскальзывали у тебя из рук.       Каз тягостно вздохнул. Не от ностальгии.       От того, что его назойливо теребили прошлым.       — Детство переоценено, — равнодушно бросил Каз.       — Но у нас с тобой осталось только оно, — напомнил Джорди.       — Я не хочу смотреть на то, что осталось. Я не хочу, чтобы у меня что-то оставалось. Поэтому я создаю, концентрируюсь на том, что у меня может быть в достатке.       Но в том, что прибудет к нему в том достатке, ему могло не найтись места.       Что он создавал? Какое будущее? Каковы окажутся ценности в нём? Джорди не уверен, что Каз даст ему мало-мальски ясные ответы хотя бы на это.       Каз медленно выдохнул, и в этом выдохе крылось нечто выдающее усталость, почти стариковское, словно это дыхание копилось не один день, а долгие десятилетия, и наконец-то отыскало выход в этой кутерьме.       — Мне нужно отнести бумаги, — отрапортовал он, складывая макулатуру. — Приду позже.       И, застыв у порога, обронил:       — К ужину вряд ли вернусь. Не жди меня.       На этом, пожалуй, можно смело ставить жирнющую точку на их сегодняшнем общении.       Джорди мрачно проследил за тем, как Каз проковылял из комнаты, как скрылся его сухопарый силуэт за деревянными сводами. Дробь шагов и трости вскоре прервалась, выдавая, что он был уже далеко, на приличном от него расстоянии, и Джорди на нашлось делать ничего больше, кроме как снова подвинуться к окну и с унынием смотреть на то, как его брат хромал в сторону… чего? В какой игорный дом он шёл?       «Да разве важно?» — в уме съязвил он, посчитав, что с Отбросами вести диалог имело куда больше смысла.       Лучше бы Каз гнал его вчера при первой встрече. Лучше бы кричал, рвал глотку, звал худшим братом и винил за то, что за девять лет он так ни разу и не пришёл за ним (и ведь не пришёл бы никогда, не узри Инеж в них схожие черты). Лучше бы требовал, чтобы он не смел вновь появляться в его жизни, но не держал его в одночасье так близко и так далеко.       Джорди прикрыл глаза. Его тянуло подойти к нему и сказать, что произошла страшная непростительная ошибка, а после уйти и уже точно никогда больше не соваться в Кеттердам. Быть может, в Керчии существовал ещё один Каз, заставший эпидемию чумы, но он выжил, выстоял, потеряв старшего брата, которого тоже звали Джорди. Быть может, они нечаянно, как по насмешке Гезена, встретились на одной стезе, обознались, приняли один другого за тех, кого земля давно не носила живыми, и всё пытались получить что-то, чего никогда не получат.       Быть может, его младший брат в самом деле мёртв.       «Глупость», — тут же и побранил себя Джорди.       Его брат одновременно с ним и далеко от него. Где-то, куда ему не дотянуться.       Как в издёвку: он маячил рядом, находился в одной комнате с ним, порой до него достаточно лишь вытянуть руку, чтобы разорвать неумолимую дистанцию, но Каз ухитрялся ускользнуть, исчезнуть. Как тогда, много лет назад (и всё равно, что в их дуэте это именно Джорди ускользнул, что это Джорди поверил тем рыбакам и, не убедившись, приписал Каза к покойникам).       Усевшись на ближайший стул, он припал лбом к подоконнику. Занятие не самое интересное, но настроения для общения с Отбросами не наблюдалось, а деятельности иной в Клёпке не найти.       Сколько он так просидел? Может, час. Может, пару минут.       Этого не хватило, чтобы забыться и не услышать, как на первом этаже хлопнула дверь. Кто-то из Отбросов смачно заругался на такую фамильярность, но, испуганно замолкнув, мигом прокашлялся и больше не подавал голос.       Промычать что-то и выпрямиться Джорди удосужился не сразу, только когда шаги стали громче. Только когда он осознал, что направлялись они в комнату, и полностью выйти из наполовину дремотного состояния ему удалось лишь тогда, когда в дверном проёме показалась фигура Каза. Взмокшего после дождя и негодующе откидывающего в сожранный тенью угол сломавшийся от ветра зонт.       Джорди без слов повернулся к часам.       «Даже близко не ужин!» — скептично подметил он.       — Кхм, — прокашлялся Каз, прося обратить на него внимание. — Я тут тебе кое-что принёс.       И, более не прерываясь на лишние уточнения, хромой поступью подошёл к нему и протянул старую книгу.       — Тебе надо чем-то заняться, — буднично пояснил он, словив его непонимающий взгляд.       Джорди не спешил с благодарностями, но глаза его загорелись, когда он узрел бледно-изумрудную обложку да выгравированные на ней золотистые вензели.       «Пустынный клык». Йорен Хеккет.       Он начал читать её в тринадцать. По ночам, когда отец думал, что дом погрузился в дремотный дурман, Каз карабкался к нему, а он подводил лампу к пыльным страницам книги и шёпотом зачитывал строки, пародируя голоса героев. Джорди так и не дошёл до конца: отца задавило плугом, им с братом пришлось покинуть ферму в поисках новой жизни, а об оставленной в проданном доме книге он вспомнил ближе к Кеттердаму.       — А… — хотел было Джорди хоть как-то прокомментировать, выразить признательность, как вдруг взор его зацепился за высовывающуюся из страниц чёрную закладку. — Страница сто двадцать девять, — вслух произнёс он и поднял непонимающий взгляд на Каза. — Почему сто двадцать девять?       — Ты остановился на ней в тот раз.       Джорди обескураженно взглянул на него. Гезена ради, он помнил!       Комнату заполнял приглушенный свет уличных фонарей, пробивавшихся к ним тусклой жёлтой рябью. За окном всё ещё моросил противный дождь, стуча по твёрдому стеклу тихими, но настойчивыми крупинками.       Джорди внимательно рассматривал книгу в руках. Потёртую, с выцветшей обложкой и изящными золотистыми вензелями, побледневшими со временем, но он и рад, что в ней таилась такая непрезентабельная старость. Фэнтезийное «Пустынный клык» словно бы хранило в себе какой-то забытый фрагмент прошлого, оставалось чем-то, что послужит ему напоминанием, что у них ещё мог быть шанс.       Он неспешно провёл пальцами по чёрной закладке, разрисованной воронами.       — Спасибо, — наконец нашёлся Джорди с ответом.       Раскладывающий стопку новых документов Каз кивнул.       — Всегда пожалуйста.       Он вновь погрузился в работу, пока Джорди листал на самое начало, совершенно забыв, о чём была книга.       Возможно, ему ещё не единожды примется казаться, что прозванный Грязными Руками человек вовсе не его брат, а некто очень похожий на него внешне. Возможно, он ещё не раз словит себя на мысли, что это всё ошибка.       Джорди в такие мгновения будет терпеливо ждать, когда Каз сделает что-то, что стремглав побудит его поверить в обратное.