Шестнадцать громозвучных если

      Деревенская жизнь во многом разнилась от городской. Если же гордячки из столиц и агломераций побольше вовсю трещали о любви к фауне и без стеснений заедали свои слова свинячьим стейком, то на ферме не видели ничего зазорного в том, чтобы обнять ягнёнка, которого через пару часов подадут тебе на стол в запечённом виде. Не было лжи, не было лицемерия. Голая правда с примесью животной крови: смерть следовала за жизнью, сильный ел слабого. Таковы законы человеческого выживания.       Джорди тоже провёл значительное время на ферме, потому знал: годы спустя тем цыплятам, которым его пальцы сейчас любовно гладили пух, он примется выворачивать шеи. В Кеттердаме его бы приняли за малолетнего дикаря, но эти же судьи не погнушались бы отведать жареного цыплёнка на обед.       — Выглядит плохо, — задумчиво поделился он умозаключением в одиннадцать.       Неподалёку от фермы Ритвельдов распластался кулик. Может, кошка напала, а, принюхавшись брезгливо, бросила, может, ударился об дерево при полёте. Итог один: шея пташки искривлена, крылья со вздёрнутыми перьями подрагивали, как и лапы, не находившие опоры. С такой травмой он долго не протянет, — да и единственный человек, который мог бы помочь бедолаге, недавно переехал из деревни — но умирать примется в медленных муках.       Обернувшись к брату, Джорди померк. В руках Каза камень, которым можно быстрее ожидаемого покончить со страданиями птицы, но в глазах — сущая неуверенность.       Неудивительно: отец растил его в тепличных условиях, далеко от всех прикрас фермерского быта, и потому Каз рос мальчишкой холёным, не готовым к тому, что однажды кур и овец придётся воспринимать не как любимых питомцев, а поживой. Он мог в будущем отгородить себя от этой деятельности и заниматься только посадкой и сбором урожая, но это не мужское дело: тем занимались лишь деревенские замужние женщины, которые могли возложить ответственность за скот на мужей.       — Надо добить, — назидательно, но как можно мягче изрёк Джорди. — Господин Бруйн уехал, он ему не поможет.       Каз прижал к себе камень и, не сводя взгляда с кулика, покачал головой.       — Каз, так надо, — хмуро отверг все не отзвучавшие возражения старший брат. — Если не сделаешь, то птица будет умирать медленно.       — Может, он выживет, — вяло поделился Каз надеждами.       Но куда там? С таким вывихом если и жить, то это обернётся величайшим несчастьем, а не везением. Такая птица не протянет долго на воле.       Со стороны сцена получалась весьма жестокая и дикая, и Джорди всё думал, что стоило отдёрнуть себя и спросить: «что я творю?». Казу всего семь, а ему в руки клали камень и вели к полумёртвому кулику, всё говоря, что если он примется бездействовать, то пташка помрёт в страданиях. Если посмотреть иначе, то разве самого Джорди не учили тому, что подобные правила в их деревне в порядке вещей?       Раздражённо вздохнув, он взял у Каза камень.       Пожалуй, урок брату придётся преподать в следующий раз, когда жертва перед ними не примется неслышно молить о скорой смерти.       — Не можешь ничего сделать, так не мешай, — чересчур по-взрослому укорил Джорди.       Каз разомкнул тонкие губы, но, не сказав ничего, тогда же и сомкнул, не найдя слов. Издав нечто, смутно напоминавшее сдавленный скулёж, он отвернулся и просеменил обратно к дому, исподволь теряясь в мулине высокой зелени.       Джорди вздохнул, с немым осуждением качая головой, хоть и не было больше того, кто смог бы то увидеть и устыдиться. Для фермерского мальчишки Каз слишком мягок. Будь в их деревне больше детей или если бы они общались с теми, которые имелись, те бы засмеяли его брата, безжалостно ткнув на то, что в таких условиях ему точно не выжить. Хуже всего то, что они, вероятно, окажутся правы.       Он стиснул пальцами камушек.       Кулик всё ещё дёргал лапой, ожидая щадящей кончины.

* * *

      В двадцать три Джорди Ритвельд успел забыть, как выглядела их ферма. Мычание коров затерялось в гвалте рабочих в городе, а тишины, которая таилась в деревне, он больше никогда не слышал.       По утренней Клёпке блуждал серый свет. Как и вчера, как и позавчера и, возможно, как и все предыдущие дни, погода в Кеттердаме по-осеннему пасмурная, и Джорди невольно подумал: а бывало ли солнце в этом городе? Светило ли оно хоть иногда? В их деревне, помнится, оно зачастую горело не ярко, тускло, будто неохотно, будто каждую секунду томилось в незыблемом желании исчезнуть и уступить место промозглому перламутру. Столица была солнечной лишь раз в его жизни: когда они с братом впервые добрались до неё, ещё не имея ни малейшего представления, что их ожидало впереди.       Только он подумал о брате, как из столовой прозвучало:       — Доброе утро.       Джорди повернул голову, мигом застав Каза за одним из столов. Дальше ничего не последовало — он, как и секундой ранее, разглядывал свою чашку.       — Доброе, — ответил Джорди, шагнув в столовую и с удивлением обнаружив, что Каз был в ней совсем один. — А где остальные?       — Сегодня у Пятой Гавани заметили пять кораблей с туристами. Понадобилось больше рук, поэтому я выгнал всех на работу, — проскрежетал тот обыденным тоном.       Что ж. Он ответил, да ещё и не односложным предложением. Уже хорошо.       Джорди по праву мог считать это за неплохой сдвиг в их общении.       — А… ты? — осторожно уточнил он, всё ещё стоя у порога.       — А я свободен.       На этом, пожалуй, диалог и подходил к концу. Инициативу в коммуникации Каз не подхватывал, но после вчерашнего инцидента с книгой Джорди явственно ощущал, как обзаводилась трещинами выстроенная его братом крепость.       Особого приглашения Каз ему не выдал, поэтому он своевольно переступил порог. Джорди остановился у гарнитуры, взял с одного из подоконников кувшин с водой и плеснул в одну из кружек. Каз же молчал, никак не комментируя происходящее. Он всё так же сидел, сутулясь над чашкой, но от Джорди не укрылось, как его пальцы нервно постукивали по цветной керамике — как будто в такт осколкам дождей, стучавшихся по крышам.       — Плохо спал? — проявил Джорди отнюдь не наигранное любопытство.       — Нет, — непринуждённо отозвался Каз, не поворачиваясь к нему. — Было много мыслей.       «Каких?» — почти сорвалось, но так и застряло в мертвецкой немоте. Что-то подсказывало Джорди, что тот факт, что он поделился самим существованием этих мыслей, — не уточняя, каких именно — уже считался достижением.       Он припал спиной к гарнитуре и настороженно вытянул шею, чтобы рассмотреть Каза с другого ракурса. Синяки под чёрными глазами возлегли двумя серебрившимися полумесяцами, переносицу чертил розовеющий рубец, а взгляд уставший, тусклый, такой, которым бы глядеть на мироздание сражённому войнами и восстаниями старику, а не девятнадцатилетнему юноше.       И перчатки. Как и с первой и последней минуты их воссоединения.       Джорди смотрел на него долго и, может, именно потому застал момент, когда уста Каза разомкнулись.       — Я так и не спросил, — прозвучало, и он с невесомым удивлением обнаружил, что что-то в словах брата наконец-то произнесено с умиротворением, — как ты выжил.       Он сглотнул, и вместо крови по нему отныне протекал мороз.       «Где ты был всё это время, Джорди?»       В словах Каза не сквозило порицание, но ведь они знакомы — грубо, но правдиво говоря — всего второй день, потому что до этой поры знали друг друга другими людьми. Что мешало ему вести с ним светские беседы, искусно изображая непринуждённость, за которой сочилось ядом обвинение?       Он понятия не имел, как отпускать грехи, но ощущал, что с лихвой порадовался бы хоть какой-то внятной реплике от Каза.       — Так… получилось, — глупый ответ. Джорди и сам знал. — Кажется, я отключился на пару дней…       — Ты превратился в огромную зелёную тряпку, — перебил его Каз.       Его тянуло пошутить, поддеть нелюдимого брата, но все слова завертелись на языке злобной гремучей змеёй, навеки осев в сознании.       Джорди — осунувшийся, больной, взирающий на всё и вся сквозь пелену — помнил Каза болезненно съёжившимся в тенях верфи, гремящим кашлем и рвущим глотку в попытке сделать вдох. Впадая в вечный сон, уносясь в залитые чернилами чертоги, он не надеялся более ни очнуться, ни застать младшего брата рядом. Он не видел, чтобы кожу Каза испещрили волдыри, не видел, чтобы запястья блестели чумным нефритом.       Он — нет, но Каз, вероятно, стал свидетелем всех сторон эпидемии.       — Я не знаю, как выжил, — Джорди выбрал то, что проще: честно сознаться, что он и сам недоумевал, как всё так развернулось. — Просто в какой-то момент очнулся в чужой лодке. Меня вытащила троица рыбаков, а потом… потом я пытался зажить дальше.       И на такое напрашивалось весьма резонно: «а почему ты не пришёл за мной?»       А правда. Почему? Что он ответит?       «Я думал, что ты умирал».       «Я думал, что тебя сожгли на Барже Жнеца».       «Я думал, что те рыбаки правы».       «Думал, думал, думал».       Он слишком много думал, но по открывшимся фактам сделал этим только хуже. Ему стоило выскочить из той рыбацкой лодки, вереща, что ни за что не поверит, что его брата сожгли с остальными трупами. Он должен был вернуться в Кеттердам любыми существующими способами, даже если бы пришлось переплыть море. Он должен был сделать хоть что-то, но утонул в болоте трусости, притворившимся тёплой водой.       Все высокопарные «должен был» топило вязкое, хрустевшее песком на языке «слишком поздно», и правда звучала жалкой отговоркой.       — А ты? — спросил Джорди, нарушая молчание. — Как ты выжил, Каз? Что с тобой стало?       Каз стиснул чашку. Будь он сильнее, керамика бы разошлась в осколки.       От того, как он молчал, как ветхая идиллия трещала по швам, Джорди почудилось, что он варился в водах кипучего котла. Ранее он полагал, что так душно могло быть только в мышиной норе.       — Это долгая история, Джорди, — объятым в смуту голосом отрезал Каз.       Но ведь они и не спешили. Их никто не гнал, и не было нежеланных свидетелей в полумраке столовой.       — А… — протянул Джорди, беспомощно посмотрев на руки брата, одетые в чёрный. — Перчатки? Для чего они?       Каз приподнял ладонь и нерасторопно повертел ею, изучающе осматривая со всех сторон, как если бы только сейчас осознал, что она скрыта в чёрную кожу.       — Просто, нравятся, — и добавил, точно вспомнив, что это его брат и он не осудит: — Руки изуродовались после чумы.       Что ж, это… звучало как аргумент.       Часть его в это не верила. Почему — и сам не поймёт.       «Просто, нравятся» и «руки изуродовались после чумы» не смотрелись в одном предложении. Осколки внутреннего катаклизма, скрывающегося под плотью паразитом, невозможно прозывать аксессуаром.       Но Джорди не стал переспрашивать, не стал выяснять.       Вот только ему невдомёк, крылась ли причина в страхе, что если он примется настойчиво тянуть за нить, то Каз разорвёт как беседу, так и своё хрупкое доверие к нему, или же глухой скрип открывающейся двери, донёсшийся за стенами столовой. За ним — ничего: ни шагов, ни шороха.       Каз враз напрягся, уловив в глуши неожиданный раздражитель, и машкера былой апатии стремглав слетела с его ожесточившегося лица. Он напоминал дикого кота, притаившегося в прелых зарослях лишь завидев добычу издали, но в его случае добыча могла запросто предстать потенциальной угрозой. Он неторопко встал, хватаясь за трость, и одним угрожающим взглядом повелел Джорди не нарушать царившую в Клёпке тишину.       — Здесь посторонний, — отрывисто шепнул Каз.       Джорди почти возразил, чтобы утихомирить его тревогу и, как вариант, озвучить мысль, что это могли быть Отбросы, но он осёкся: Отбросы слушали Каза, который велел им встречать гостей в игорных домах.       Джорди затаил дыхание. Дом был старый, но скрип этот был не из тех, что знала древесина. В нём не чувствовались ни плоть, ни вес, только дверь своим лязгом оповестила о том, что в Клёпке кто-то был. Кто-то посторонний. Кто-то, кого не ждали, кому здесь не место.       Каз шагнул к коридору, тяжело опираясь на трость, но двигаясь с завидной грацией, стремительно, по-хищному.       — Засада? — тихомолком обратился к нему Джорди. Он не знал подробностей о бандитском быте, но что-то ему подсказывало, что подобного рода происшествия в Бочке были в порядке вещей.       В ответ — кивок. Вымеренный, ледяной.       Не говоря больше ничего, Джорди последовал за ним. Дощатый пол под ним лукаво скрипнул, отчего он почти разгневанно стиснул зубы.       Откуда-то Каз ведал, куда и как идти, где искать, и путь завёл их в один из коридоров Клёпки. Джорди всё не покидало ощущение чужих глаз, навязчиво сверливших затылок из простыни чернеющей мглы, и беспокойство вязко обняло его доброй сотней фантомных цепких ручищ. Ему приходилось вступать в драки на кораблях, в окружении морей, когда один неверный шаг мог превратить либо в ветошь, которую катило бы по песчаному дну течение, либо в приличный обед для изголодавшихся акул, но его противниками всегда становились пираты и работорговцы. Бороться с бандитами — если не считать того ворюги и охранника, которому Джорди феерично заехал в челюсть — ему ещё не приходилось.       Он вздрогнул и резко обернулся, когда они достигли поворота в основной коридор.       На периферии что-то дёрнулось, исчезнув из поля зрения с истинно-паучьей ловкостью.       Кем бы то ни был, он скользнул в темень с несвойственной простым людям ловкостью, являя собой совокупность теней и отголосков. Ошарашенный произошедшим, Джорди хотел было повернуться к Казу и указать в пустующий угол, но младший брат и сам всё видел.       И тогда из сумеречной завесы ретиво вынырнула поджарая фигура, рухнула на пол с неожиданной гибкостью, ловко сгруппировавшись. Та не дала ни секунды, чтобы вдохнуть или выдохнуть, как неотвратимо понеслась на них, да так стремительно, что Джорди успел запечатать в памяти только чёрную одежду и по-змеиному вздыбленный капюшон, скрывающий лицо оппонента.       «Шпион», — сразу установил Джорди.       Каз поспешил атаковать — с тростью наперевес, будто орудуя одним из острейших клинков. Трость взмыла, стальной клюв ворона описал дугу в воздухе, и Джорди услышал, как рассекаемый твёрдым хлыстом воздух звучно засвистел. Противник едва успел отшатнуться и уберечь кости от столь близкого знакомства с прочностью свинца, но Каз успел очутиться рядом вопреки своей хромоте, которая могла уязвить его против быстроты недруга. Последовал удар коленом в живот, но нападавший, хоть и взвизгнув от резкой боли, увернулся прежде, чем его бы припечатали спиной к стене.       Заметно ослабев после удара, шпион прыгнул в попытке схватить Каза за руку, стянуть с него перчатку, но тот вывернулся в последнюю секунду и метнул набалдашником трости ему в тыл скрытой за одеждой длани.       Противник зашипел, когда другой на его месте сотряс бы коридор криком боли.       — Береги вторую — запасных нет! — съязвил Каз, вновь замахнувшись клюкой.       Удар предполагался аккурат на крестец оппонента, но он сноровисто отскочил.       Джорди не успел разобрать, что происходило в этом угольно-чёрном мареве, как шпион в одичавшем неистовом порыве бросился к нему. Метнулся не зверем, а настоящим осиным жалом: точно, без лишних движений.       — Джорди! — тронул слух крик Каза.       И прозвучал треск.       Худощавое тело незнакомца задрожало, будто забившись в конвульсиях от столь сокрушительной стычки со стеной, а после поражённо обмякло, но даже тогда, ещё не удостоверившись, что враг повержен, Джорди не переставал держать его за горло. Главный удар пришёлся на щеку и висок — если тот и очнётся, то явно либо с головной болью, либо с парой выбитых зубов.       Наконец Джорди ослабил хватку, а после, рискнув, и вовсе разжал руку. Напавший плашмя осел на полу, и только вяло вздымающийся бок подтверждал, что он не мёртв.       Каз шагнул ближе, для полного убеждения слегка ткнув тростью по бедру недруга, и, не получив отклика, с придушенным неверием воззрился на брата.       — Ты просто ударил его об стену, — констатировал он. — Без оружия.       Джорди хмуро посмотрел на шпиона.       — Я боцман, Каз, — напомнил он мрачно. — Иногда на наши корабли нападали пираты. Приходилось отбиваться, чтобы выжить.       — Многие из Отбросов не успели бы отбить атаку, — возразил Каз, словно недовольный тем, что он принижал свои заслуги. — Он был совсем рядом с тобой. Я думал, он тебя заденет.       — У меня выработалась хорошая реакция за годы в море, — спешно отрезал Джорди, не показав, что в глубине души его тронул тот факт, что Каз забеспокоился о нём.       — Напомни, кто из нас бандит?       Джорди не стал это комментировать.       Он смежил глаза. Лица напавшего не видно, но через прорези капюшона мелькала бронзовая кожа. Вспоминая бесшумную ходьбу противника, Джорди ощутил, как желудок стянуло в узел. Неужто Инеж, в которой он ничего дурного не подозревал, решила устроить им засаду?       Каз наклонился и без лишних предисловий сдёрнул с поваленного капюшон. Джорди же чуть было не выдохнул с облегчением.       Не Инеж, но всё равно сулиец. Тёмные губы испещрены в мелких сетях кровавых трещин, в то время как смолисто-чёрные волосы безобразно растрепаны после драки.       Каз пренебрежительно хмыкнул.       — Не люблю обижать сулийцев, — флегматично произнёс он, сжав локоть юноши, — но этот сам напросился.       Одно выверенное движение и перед Джорди предстал вид на выгравированную на предплечье сулийца руку, лишённую первого и второго пальца.       — Он от Чёрных Пик, — с какой-то укоризной проговорил Каз, больше напоминая не босса Бочки, а ругающегося на нерадивое чадо родителя. — Хейлс всё никак не уймётся.       Джорди понятия не имел, кто такой Хейлс, но произошедшего хватило, чтобы уяснить, что отношения с Казом у него натянуты.       Никаких объяснений после не последовало. Каз взял шпиона за шиворот и бесцеремонно поволок за собой. Джорди даже огорошенно проследил за ним: он помнил брата мальчиком с камушком в руке, дрожавшим над подбитой птичкой, а теперь видел практически мужчину, что со стоическим хладнокровием тащил по полу полуживого бандита. Он даже усомнился в том, что окажись противник мёртв, то это хоть как-то повлияло бы на ситуацию.       Джорди слабо сморщился. Жизнь из раза в раз, будто ему и предыдущих мало, напоминала, сколь долго его не было рядом с братом.       — Ты можешь не идти, — с прежней апатией выдохнул Каз.       «Куда?» — напрашивалось.       Но Джорди не спросил.       — Пойду, — и проглотил все непрошеные «с тобой». Всё равно они Казу ни к чему.       Он завёл их в одну из комнат на первом этаже. Старый стол в дальнем углу жалостливо накренился, согнувшись в сломанной ножке, а краска на стене выцвела, без слов твердя всяк вошедшему, как много лет Клёпке. Джорди в этой комнате не бывал, всё ещё не предавшись той фамильярной бравады, чтобы так вальяжно сновать по чужому дому, но, видел Гезен, он не потерял многого.       Шпиона Каз усадил на противно скрипевший стул и, не церемонясь, крепко привязал бечевой, да так, что запястья связанного хоть и неприметно, но все едино опасно посинели от натуги. Голова сулийца была опущена, будто он не мог удержать той тяжести, и Джорди, внимательно всматриваясь в него, выискивая более явные признаки жизнеспособности, всё думал: а не убил ли он его случайно, не растрощил ли ему череп в приступе невиданного азарта? Он привык ввязываться в драки, сходиться в рукопашной баталии, когда этого требовала своя или чужая безопасность, но вряд ли он простит себе, если замарает руки в чьей-то крови.       Каз отшагнул, с прищуром осмотрев пойманного противника.       — Думаешь, он жив? — прервал его занятное дельце озадаченный голос Джорди.       Ответа не последовало. Вместо ожидаемых слов Джорди с ошеломлением смотрел на то, как Каз со всей дури заехал кулаком в лицо шпиона. Тот мигом закряхтел и принялся отхаркивать выступивший изо рта багрянец.       Джорди мало контактировал с сулийцами. Завести диалог удалось лишь Инеж, но ему хватило и россказней людей, бывавших на сулийском выступлении в Карьеве: пока равкианцы сравнивали их с цирковыми обезьянами, а немолодые керчийцы скабрезно и проворно переводили темы на бордели, земенцы и каэльцы отзывались о них с большим уважением и прозывали невероятно мудрым и цивилизованным народом, к своему невезению живущим в окружении дикарей.       Джорди закрепил их слова в сами чертоги разума и сомневался в том, что этот, вопреки сомнительному амплуа, мог оказаться кем-то отличным от того, кем он привык считать сулийцев…       — Агх, — простонал их пленник, — сучье дерьмо, как всё болит.       …ну, Джорди сомневался ровно до этой секунды.       А вот на его брате возродилась невесомая злорадствующая ухмылка.       — Вижу, Хейлс решил похвастаться обновлениями в банде, — паузу нарушил равнодушный, приторно-дружелюбный голос Каза.       Джорди полагал, что шпион немедля боязливо сожмётся под давлением его акульего взора, но тот, мотнув головой, с намеренной флегматичностью шикнул.       — Просто решил познакомиться поближе с тем, кто пугает Кеттердам похлеще чумы, — ядовито ухмыльнулся ему противник. — А то слухов столько, что ты как легенда, только почему-то живой.       — Как тебя зовут?       Сулиец поднял бровь настолько высоко, что становилось ясно: он куда больше ожидал ещё одного удара в челюсть, но не этого.       Однако, искушая судьбу, он исказил рот в кривой усмешке.       — Мне нравится «Ваше Величество», ещё чтобы мне в колени кланялись, Бреккер, — сулиец сощурил беспросветно-чёрные глаза, издав жутковатое подобие смеха.       Джорди дёрнулся, узрев, как взмыла трость Каза. На секунду, но не для того, чтобы ударить, а чтобы грубо приподнять набалдашником лицо оппонента. Последний сдавленно, болезненно ухнул, ощутив холод стали, прикасавшейся к больной челюсти.       — Я не люблю, когда люди не отвечают на мои вопросы. Прощаю только, если у них нет языка.       Голос Каза стал ледяным, почти ленивым, но с той интонацией, от которой по спине неслась кавалькада мурашек. Джорди не знал, что он так умел. Он бы не поверил, не будь он тому явным свидетелем.       — Но ты не волнуйся, — в изощрённом подвиде ласки заговорил Каз. — Я могу прямо сейчас создать тебе уважительную причину молчать. Очень анатомическую.       Джорди уповал на то, что никто не заметил, как он округлил глаза.       «Он что, правда отрежет ему язык?» — в чистейшем неверии пронеслось набатом.       Тем временем сулиец, утеряв маску былой отваги, воззрился на своего палача в вихре чернейшей ненависти и исказил губы в обессиленном, разгневанном оскале.       — Джатаан… — прошипел он.       Каз глумливо послал ему довольную улыбку.       — Итак, Джатаан, — немного резче и бесстрастнее, чем ожидалось, заговорил он, — что же заставило Хейлса повторять за мной и нанимать в пауки сулийцев?       — И ты думаешь, что я тебе скажу? — презрительно сплюнул шпион. — Какова гарантия, что меня после этого вернут обратно к Чёрным Пикам, а не оставят тут валяться кучей мясного фарша? В банде благодаря длинному языку твоего стрелка поговаривают, — Джатаан понизил голос до шёпота, — что ты вырвал глаз секунданту Хейлса и засунул в его пустую глазницу носовой платок, а потом выкинул в открытое море, хотя обещал высадить.       Джорди обескураженно, будто от пощёчины, обернулся к брату, с трудом сдержав громогласное «ты сделал что?!». Взор — круглые, ошеломлённые такой вестью глаза — метался между его лицом и губами, словно он надеялся, что Каз засмеётся и скажет: «это всё слухи, парень, не стоит им верить».       Но Казу не смешно. Казу совсем не смешно.       — Начнём с того, что Омен продырявил бок Призраку, так что я лишь ответил взаимностью…       «Призраку?»       Ещё не отойдя от знания того, как его младший брат хладнокровно вырвал кому-то око, — да ещё и, не побрезговав, всунул в дно глазницы платок — Джорди замешкался. Неужели Инеж, о которой слагали легенды как о спасительнице порабощённых детей, когда-то служила Отбросам под руководством Каза? Охотница за работорговцами, столь благородное деяние, резко диссонировало с бандитской деятельностью.       — …и закончим тем, что вряд ли Хейлс раскроет тебе объятия, узнав, что ты возвращаешься из плена, а не задания. Скорее, прозовёт тебя всеми нелестными словами перед всей бандой. В лучшем случае. Может, ещё побьёт ногами на глазах у всех. Так что подумай лучше, какой исход тебя устраивает: унижение с испорченной репутацией или разговор со мной.       — Я — самый ценный паук Чёрн… — попытался было отсечь Джатаан волевым чванливым тоном, но оказался нещадно перебит Казом:       — Был им, — поправил он его. — Хейлс помнит годы, когда я был лишь лейтенантом и моим пауком была сулийка, но он наверняка уяснил, что Призрак бы никогда так глупо не попалась врагу. Наверное, он потому и выбрал тебя: не за умения, а за твою этническую принадлежность. Вот только ты его, кажется, разочаровал.       Сулиец стиснул зубы от гнева.       Каз на это никак не отреагировал.       — А теперь, если мы выяснили отношения, начнём с чистого листа, — с издевательской вкрадчивостью протянул он. — Что понадобилось от меня Чёрным Пикам?       Джатаан закряхтел, и чёрные глаза под копной тёмных волос зло сверкнули.       До этого смотря на брата, Джорди теперь оглядывал пленника. Казалось, он был истинным керчийцем, но скрывался в сулийском обличье.       — Что понадобилось Чёрным Пикам? — с ехидцей усмехнулся Джатаан. — А ты будто не знаешь, Бреккер. С тех пор, как ты выкинул Пекку Роллинса на помойку, всю Бочку тошнит от твоего имени, но, как видишь, вся грязь всё равно течёт к тебе.       — Значит, Хейлса не устраивает, что к новому боссу невозможно подлизаться за пару крюге?       — Хейлс решил, что проще быть с дьяволом в нейтралитете, чем пытаться его обойти. Или же просто не хочет, чтобы ты в один прекрасный вечер забрал и его кости на дно канала. Или откуда ты там вылез, когда родился?       «Грязные Руки», — снова, будто встроенный в черепной коробке колокол бил громкую трель.       Теперь Джорди снова смотрел на брата, и взор его накрыло мраком. Люди даже не считали Каза за человека. В их глазах маячила истинная бесовщина, рождённая из мутных вод кеттердамских каналов, в то время как он знал этого дьявола простым мальчишкой, который не мог добить мучившуюся в предсмертной агонии птицу.       — Пики хотят выжить, — равнодушнее отрезал Джатаан, — а в городе, где ты закон, выживают только те, кто готов играть по твоим правилам. Даже если они грязнее твоих рук.       — Интересно, — но в противовес тому голос Каза абсолютно бесстрастный. — И поэтому первым делом их шпион попытался напасть сначала на меня, а потом на моего подручного? В следующий раз пусть пришлёт в Клёпку кого-то, кто умеет врать.       — Ты просил ответ — я его тебе дал. Я не обещал, что ты поверишь, — сулиец заворочался в попытках выбраться, но то ли сил на то у него не осталось, то ли Каз туго обвязал его, а всё окончилось грандиозным провалом. — Меня собираются отпускать или нет?       — Ещё один вопрос.       Пленник нахмурился, следя за тем, как Каз медленно наклонялся к нему. Вероятно, Джатаана раздражало то, что из-за низкого стула он выглядел мелким в сравнении со своим собеседником.       Джорди подумал, что это Каз и чувствовал всегда, когда ему приходилось говорить с ним и откидывать голову так, что шея давно должна была атрофироваться.       — Скажи-ка, Джатаан, — вкрадчиво, едва ли не как с ребёнком, обратился к шпиону его брат, — как ты оказался в Керчии? Тебя привели работорговцы?       На миг на лице сулийца вспыхнуло недоумение. Всего на миг.       После уголки губ очертили широкую ухмылку, а в недрах его очей разверзся полубезумный блеск.       — Работорговцы? — хохотнул Джатаан так, будто говорил о кучке немощных детей. — Я — тот, кого они боятся. Боятся, Бреккер, а не льют грязью за моей спиной и мечтают повесить мою голову себе на стену, как это происходит с Призраком. Я убил одного из них, скормил его побратимов его же сердцем, а потом забрал их корабль и приплыл в Кеттердам.       Каз сановито, неспешно выпрямился. Вся мимолётная изощрённая угодливость исчезла, словно её и не было.       Джорди оставалось только удивляться, как бандитам удавалось с такой скоростью менять эмоции.       — Так меня отпустят или как? — лениво спросил Джатаан, для полной демонстрации громко, как от скуки, зевнув.       — Да, — кивнул Каз, нырнув рукой в один из карманов. — Конечно, отпустят.       Джорди не успел моргнуть, как в перламутре осеннего неба, высовывающегося из окна, сверкнул небольшой пистолет, тут же ткнувшийся Джатаану прямиком в лоб. Не успел он сделать и вдох, как Каз, не изменившись в лице, нажал на курок.       Раздался гомон выстрела. За ним по стене размазались карминовой кашицей мозги сулийца.       Джатаан бескровно откинулся на спинку стула, стеклянным взором взирая куда-то перед собой, а Джорди всё никак не мог вдохнуть воздух. Он либо тронется умом, сойдёт за неосязаемые рубежи шаткого рассудка, либо его вырвет у ног покойного пленника.       На его глазах только что застрелили человека.       Человека застрелил его младший брат.       Брат, который боялся грозы и ненавидел мышеловки, срывал содрогающимся от боли людям глаза из орбит. Брат, который не смог бы убить животное, молящее о смерти, только что убил человека.       — Каз…       «Грязные Руки».       «Он вырвал глаз секунданту Хейлса и засунул в его пустую глазницу носовой платок, а потом выкинул в открытое море».       «Лжец. Монстр. Босс Бочки».       «Он убил человека, Джорди».       — Мм? — отозвался ковыляющий к выходу Каз, как если бы ничего не произошло, а, повернувшись к нему, будто и спохватился. — Не переживай. Киг придёт и приберётся. Ему не…       — Ты убил его.       Джорди хотел свалить на то, что это было совершено в порыве гнева. Джорди сам себе не верил.       Потому что Каз отдавал отчёт своим действиям. Он не дрогнул, когда пускал дулю в голову Джатаана, и не моргнул, когда из затылка его на незримый миг зафонтанировал тягучий рябиновый поток из крови и мяса.       В разуме, как набалдашником свинцовой трости по виску, бесцветный голос брата, служивший давно разыскиваемым ответом на множество ещё не заданных вопросов: «когда начнёшь копать глубже, убедись, что готов к ответам. Не уверен, что тебе понравится хотя бы половина того, что ты узнаешь». В теории, это сравнимо с простым «не уверен, что ты захочешь остаться, когда узнаешь обо всём».       Но Джорди и не мог уйти. Уже оставил на девять лет, теперь пожинал плоды своей глупости, глядя, как Каз хладнокровно убивал людей.       — Я знаю, — просто ответил он. — Либо он меня, либо я его. Решение было очевидно.       Джорди вновь посмотрел на мёртвого Джатаана.       «Решение было очевидно».       Ему не страшно, что Каз так легко говорил об этом. Ему страшно, что Джорди и сам начинал убеждать себя в его заверениях (и, кажется, вполне успешно).       — Таковы законы Бочки, Джорди, — назидательно, словно это он старший в их дуэте, проговорил Каз. — Хочешь жить — умей держать нож и пистолет так, чтобы рука не дрожала. Иначе не заметишь, как пуля будет уже в твоей голове.       Он больше не стал говорить об этом.       Прав судить брата у Джорди все едино не имелось — ещё одна причина предаться в свободное время самоуничижению за то, что он доверчиво вслушивался в слова рыбаков и поверил, что Каза поглотила болезнь.       — Кто такой Пекка Роллинс?       И тогда Каз замер.       Вопрос сорвался с Джорди неожиданно. Казалось бы, и ответ он уже знал из высокомерных реплик Джатаана: босс Бочки, которого сверг Каз.       Но что-то было не так в этой истории. Пуще прежнего Джорди убеждался в этом, смотря на то, как отреагировал Каз на это имя.       Его брат повернулся полубоком, и даже на расстоянии заметно, как играли желваки на его челюсти.       — Кое-кто, однажды давший нам с тобой тепло, возможность жить в достатке и даже родительскую заботу, а потом выбросил на улицу и смылся, — как в тумане раздался его скрежет.       Джорди поначалу непонимающе смотрел перед собой, но стоило ему порыться в памяти, как что-то в нём испуганно застыло, а засим и стиснулось в неверии до размеров горошины.       — Якоб Герцун… — шёпотом произнёс он.       Джорди помнил: огненно-рыжие бакенбарды, добродушный взгляд, почти отцовское отношение и встречи в его дорогом особняке. Маленький Каз, которому дочь Герцуна заплетала на запястье алую ленту, пока они сидели, прижавшись к боку их большой кудлатой собаки. Красавица-жена его работодателя, принимавшая их как своих детей.       Годы спустя Джорди перестал верить в то, что Якоб Герцун был честен с ними, но неужто ничего из этого никогда не было правдой?       И, не дождавшись, когда Каз подтвердит его догадку, вновь спросил:       — Ты и его убил?       И Джорди не знал, на что рассчитывал. Что хотел.       Лучше бы его брат оставался холоден, как минутой ранее, но вместо этого он разразил безмолвие гостиной глухим злорадствующим смешком.       — Нет, — в противовес всем его ожиданиям ответил Каз, — но я сделал так, чтобы он пожалел о том, что не умер.       Клюка снова принялась отбивать дробь по полу. Каз исчез за стенами, оставив его наедине с трупом Джатаана и чем-то, что и замешательством нельзя прозвать: оно в стократ мощнее, но Джорди невмоготу найти подходящей дефиниции.       Он обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на мёртвого сулийца и более никогда не вспоминать эту картину. Кровь тысяч виновных — Джорди хотел верить, что они все до единого виновны, что у Каза просто не было иного выбора, кроме как взять на себя этот грех — оседала где-то в желудке, выворачивала его наизнанку.       Джорди судорожным ходом последовал к выходу из комнаты.       Пока он в очередной раз шествовал за неотёсанным юношей, в котором видел — или же старался увидеть — потерянного друга, люди в Бочке помирали от его рук.       И Джорди понимал: тот, кто со дня на день ломал хребты в чужих спинах и крошил черепа — и есть его брат.