Шестнадцать громозвучных если

      — Спасибо, что согласился помочь.       — Угу… — отстранёно протянул зарывшийся в макулатуру Джорди.       Если бы ему ещё прошлым месяцем сказали, что его помощь понадобится не просто капитану корабля, а самому Призраку, он бы непременно взорвался от гордости. Теперь же, когда альтернативой документаций и проверок судового инвентаря было налаживание отношений с братом, — который, собственно, и решил сплавить его таким способом, заявив, что Инеж нужна помощь опытного мореплавателя — Джорди воспринимал происходящее с большей обыденностью.       За проведённое на судне время они успели перейти на «ты» и перекинуться парой фраз. Джорди мысленно отметил, что за последний час от Инеж он в свой адрес услышал куда больше, чем от Каза за последние пару дней.       «И как она его терпит?» — омрачено подумал Джорди, вспомнив, как Отбросы проболтались о вовсе не рабочей связи его брата с капитаном. С другой стороны, ему доводилось заставать их за разговором, но, во-первых, это куда больше походило на обмен информацией между партнёрами, а, во-вторых, если от Инеж с её чутким девичьим сердцем ещё замечалась некая искра, то Каз оставался холоден. Джорди всё тянуло спросить, уточнить этот момент, но что-то ему яро подсказывало, что в таком случае не миновать как хмурого взгляда Каза, так и равнодушно сцеженного сквозь зубы «не твоё дело».       В попытках отвадить от себя непрошеные мысли, он подвинул к Инеж клочок бумаги.       — Смотри, — просто произнёс Джорди, по-профессорски ткнув по координатам пером, — вот карта, которую ты рисовала сама.       — Не суди строго, — с деланной обидой скуксилась Инеж. — Не очень легко чертить в темноте, когда голова занята пойманными детьми, а руки в крови.       Джорди передёрнуло.       «Руки в крови».       Перед глазами — вновь — Каз, вскидывающий руку с пленённым в чёрных пальцах пистолетом, и мелкая воронка, оставшаяся на лбу Джатаана от выпущенной его братом пули.       И хотелось не думать, забыть, перекроить рассудок, вывернув его наизнанку, но если перевернуть, то он грозился обличить куда большее количество проблем.       — Я… — прохрипел Джорди, но, прокашлявшись, он отогнал воспоминания дней недавних и опустил изучающий взор на карту. — Я как раз хочу судить строго, потому что по этим данным ты дважды чуть не угодила на судно рабовладельческой команды, которая с радостью сдала бы тебя за вознаграждение.       Кончик пера с тихим стуком ткнулся в угол бумаги.       На самом деле, помощь очень быстро сменилась обучением: Инеж была известна своим запалом, помогавшим бороться против работорговли, но бюрократическая и документационная части её основной ипостаси терпели немалое количество прорех. Если поначалу Джорди думал, что Каз передал его в руки Призрака с надеждой избавиться хоть на какое-то время, то теперь, увидев всю картину целиком, он принялся в том сомневаться.       — Здесь есть пометки твоего штурмана. Чуть дальше — твои координаты с прошлого рейда, — поделился замечаниями Джорди. — Если я правильно понял эти стрелки, то ты дважды проходила в нескольких милях от судна, которое в других твоих записях уже пару недель числится под наблюдением.       — И что тогда делать? — живо откликнулась Инеж, критично рассматривая свои старые координаты.       — Как вариант — такая система.       Пальцы Джорди скользнули и придвинули ближе к ней бумагу, на которой аккуратным почерком высекалось всего шесть пунктов:       1. Дата.       2. Локация.       3. Имя судна (если имеется).       4. Подозрения.       5. Найденные люди.       6. Итог.       — Понимаю, на первый взгляд бессмыслица, — с лёгким сожалением подметил Джорди, — но всё не так просто, как кажется. С этой системой ты увидишь закономерности и повторяющиеся маршруты, что поможет понять, где чаще всего встречаются работорговцы и какие порты или бухты связаны с рейдами, а также ты сможешь следить за результатами, чтобы не допускать повторных ошибок, и фиксировать имена спасённых на случай, если кого-то будут искать родственники. Поэтому…       Теперь перо утыкалось в небрежно раскиданные записи.       — …больше никаких «девочка, на вид семь лет, вроде бы каэлка, а вроде не очень». Имя и фамилия. Остальное просто как дополнительная личная информация для собственной уверенности.       Она подолгу разглядывала нагромождение из неумело наделанных чертежей и аляповато выписанных данных о спасённых. За окнами бушевала непогода, — кварцевые валы Истиноморя бились о своды «Призрака», пока ливень хлестал по деревянной палубе — но и в том содоме Джорди удалось услышать, как сорвался с капитана глухой обречённый выдох.       — Вынуждена признать: ты и правда хорош в этом, — невесело улыбнулась Инеж.       Джорди усмехнулся, услышав похвалу. В тон ей: безрадостно, как из последних сил.       — Был хорош, — вкрадчиво заверил он. — Сейчас просто пытаюсь быть полезен всем, чем могу и кому могу.       Инеж понимающе кивнула ему, складывая бумажную кипу в ровную стопку и, предварительно завязав их атласной лентой, скрыла в одном из шкафов.       Джорди, секунду назад пребывавший в более приподнятом настроении, померк во мгновение ока: полки шкафа и без сегодняшней документации сполна забиты исписанным пергаментом. Возможно, после того как они провели битые часы за этой работой, Инеж не решится снова попросить его о помощи, но совесть Джорди едва ли позволила бы ему взвалить на неё всю бумажную волокиту, пока она ещё не освоила все тонкости.       — Как у тебя с Казом? — нежданно сотрясло молчание.       Непостижимым способом ему удалось сохранить прежнее нейтральное выражение лица, хотя то, что происходило у него в голове, ни коим образом тому не соответствовало.       Джорди остекленевшим взглядом смотрел на то, как качалась чёрная плетёнка косы в такт движениям Инеж, закрывающей дверцу шкафа, и ему хотелось кричать. Он, в общем-то, и так кричал, но иначе: про себя, внутри, так, что никто того не слышал.       И это невыносимо.       «Он убил человека на моих глазах», — вертелось на языке то, что он не смог озвучить.       Хороший вопрос напрашивался прозвучать: что именно ему мешало произнести то вслух? То, что во всём том переполохе он не более, чем нежеланный свидетель, которому посчастливилось вовремя отбить атаку и отправить противника в нокаут? Или же то, что феномен «Призрак состояла в банде Отбросов» автоматически подразумевало «Призрак тоже когда-то убивала»? Какова вероятность, что Инеж, услышав о том, не пожмёт плечами и не скажет непристойно-будничным для ситуации тоном нечто сродни «чем бы дитятко себя не тешило»?       Часть Джорди всячески оправдывала увиденное, пока дело не доходило до сотого мгновения самоуничижения. Другая часть захотела вскинуть руки и воскликнуть: «это не мой брат!»       И за этот лепет совести ему неописуемо стыдно.       — Ну… — замялся Джорди, совсем не напоминая себя прежнего, что с истинно-взрослым порывом наставлял Инеж в обязанностях мореплавания. — Он… иногда моргает, когда я говорю. Бывает, даже отвечает несколькими предложениями. Если повезёт, конечно. В основном это два-три слова.       — Это похоже на него, — проговорила Инеж отчётливо, с присущей ей сулийской грацией бесшумно присаживаясь на соседний стул.       Джорди тяжко выдохнул.       — Мне скоро придётся уходить, — решил он не тянуть так долго. — Я должен искать новую работу после того, как капитана и его помощника убили.       — Но ты же собирался переезжать в Кеттердам, — скорее с лёгким нажимом, чем по-дружески напоминая о его недавнем решении, со всей возможной учтивостью вымолвила Инеж.       Собирался. Конечно, он собирался.       Но этот вердикт Джорди вынес ранее, когда надежда на восстановление утерянной связи с братом виделась ему прочнее. Теперь же та — прокушенный крысами канат, державшийся на паре хлипких нитей.       — Джорди, — крайне благожелательно и спокойно.       Он возвысил лживо-посерьёзневшие — а на деле незримо для чужого взора укрытые пеленой смуты — глаза, обратив внимание на сидевшую напротив Инеж.       Она же внимательно лицезрела его, как будто вся показная невозмутимость — туго затянутая шкура, а она всё старательно выискивала в плеяде росчерков-дыр правду.       — Ты знаешь Каза дольше, чем я, но ты знаешь его таким, каким он был раньше, когда-то очень давно. Я знаю его тем, кем он есть сейчас, — озвучила Инеж то, что Джорди все эти дни так не хотел принимать и осознавать, что в Клёпке каждый ближе его брату, чем он. — Я не люблю таить от него секреты, но если между вами что-то не так, ты можешь поделиться со мной тревогами.       Джорди тяжело плюхнулся спиной на спинку стула. Тело затекло, занемело, и будь он на «Ивовом Коршуне», — и не под пристальным взглядом Моргана или Ван Дейка — то позволил бы себе хоть каплю фамильярности и водрузил ноги на стол.       — Я хотел переехать в столицу, чтобы быть рядом с братом, но теперь не уверен в этом. Не уверен… что ему это надо, — Джорди самоотверженно проглотил ущербное «не уверен, что я ему нужен». — Знаешь, ты права: я не знаю этого Каза. Я не знаю человека, которым он стал. Не знаю, как он им стал. И понимаешь, что хуже всего? Я не могу это узнать, потому что Каз всё смотрит на меня своим акульим взглядом и цитирует какого-то хладнокровного пацана из современных любовных романов, у которого на всё один ответ: «тебе не понравится правда».       Джорди сделал какой-то неопределённый жест рукой в воздухе.       Как, оказывается, приятно пожаловаться на Каза хоть кому-то! Он уже и забыл, как прекрасно это ощущение.       — И он тоже отчасти прав, — продолжил Джорди свою тираду, — но я не волнуюсь о том, что правда мне не понравится. Меня беспокоит то, что я испугаюсь её. Что, узнав всё, я уже не смогу увидеть в нём своего младшего брата, что я тоже буду тем, кто считает его монстром. Но я должен, я обязан, — в отчаянии воскликнул он, не заметив, как из размеренного и безмятежного, его монолог превратился в патетический. — Потому что в том, что Каз выбрал себе такую жизнь, моя вина. Я неоднократно доверялся не тем людям и из-за этого он пострадал, став тем, кого я при всём желании едва могу узнать. Вы все знаете его таким бескомпромиссным и решительным, человеком, которого боятся даже мыши, а я помню его мальчиком, который плакал, потому что наша кошка не хотела сидеть рядом, когда он читал книгу.       Джорди вдруг замолк и переменился в лице.       Он посмотрел на Инеж, глядевшую на него в ответ… до тех пор, пока она не стиснула губы и не отвернулась, чтобы ткнуться лицом себе в плечо и честно попытаться не умереть со смеху.       — Зря я, наверное, это сказал, — невнятно пробормотал Джорди.       Но неловкая пауза исчезла так же скоро, как и объявилась.       Амбивалентные мысли, нечаянно сталкиваясь, создавали меж собой крамолу. Джорди кидало от одного решения к другому, от более светлого умозаключения к иному, более тёмному. Они с Казом могли переброситься парой реплик, но это практически ни разу не превратилось в целый диалог. Лишь раз, когда он принёс ему книгу, оставшуюся в их далёкой юности, Джорди убедился, что перед ним его младший брат, но этот случай так и остался единичным.       — Инеж, я… я не имею права бросать его. Не снова, — прикрыв глаза и скрестив руки домиком, безрадостно сознался Джорди. — Но я не хочу, чтобы моё присутствие ощущалось для Каза бременем. Не хочу быть кем-то, кому он будет искать занятие, лишь бы сплавить меня куда-то. Я не знаю, что мне делать.       Инеж не торопилась отвечать, словно её думы столь же тяжки, сколь и его. Она всё сидела, вслушиваясь не только в его слова, но и в интонацию, в короткие заминки, которые Джорди делал тогда, когда слова сбивались в прочный ком и терялись. Всё, что ему довелось произнести, казалось, утонуло во взвившемся у корабля природном гвалте, померкло на фоне трели усилившихся дождей.       Инеж молчала громко. Порой Джорди не понимал, как Каз это переносил.       — Вы и правда братья, — наконец поделилась она своим выводом, чем заставила его ошалело округлить глаза. — И не только внешне. Вы похожи характерами, хоть и такие разные.       — Разные… — угрюмо и неохотно повторил Джорди, всем видом давая понять, что с «похожими» он бы всё же поспорил.       — Каз тоже зачастую не знает, чего хочет, — заверила его Инеж. — Джорди, с ним сложно, я не скрываю. С ним очень сложно. Он может три дня творить непростительные глупости и отталкивать тебя от себя, а на четвёртый день, будто ничего и не произошло, просить остаться.       Утешение весьма сомнительное, да ещё и напрашивались не самые лучшие выводы. Если же то, что его брат вырос эгоистом, Джорди и без чужих нравоучений принялся исподволь понимать, — но до сей поры нехотя, пытаясь убедить себя в обратном — то Инеж своими заверениями ещё и побуждала искренне усомниться в адекватности их с Казом отношений.       Неумолимо тянуло — почти тащило на верёвках — рискнуть и осведомиться о том, уверена ли она, что тот, кого ей приходилось защищать, и впрямь таил к ней ответные тёплые чувства.       — Ты можешь быть рядом с ним, но не тогда, когда не позволяешь самому себе быть рядом с собой, — продолжила Инеж голосом тысячелетнего мудреца, а Джорди ответил ей растерянным взглядом, так и говорившим, что в сулийской мудрости он слабоват. — Ты всё время винишь себя за то, кем стал Каз. Я не отрицаю: может, он бы стал другим, окажись ты рядом вовремя, но ты не можешь брать на себя всю ответственность за его выборы. Ты, как его старший брат, как единственный, кто у него остался, мог бы что-то изменить, но люди и сами меняются. Порой это не зависит от наших решений.       — Если бы я вернулся вовремя или не уходил вообще, Каз бы не стал тем, кем он уже стал, — скорбно возразил Джорди.       Инеж скомкала краешек рта в печальной полуулыбке и покачала головой.       — Мы этого уже не узнаем, Джорди, — всплыла наружу одна из сотни горьких истин. — Не все вступают в бандитскую жизнь из-за того, что им больше некуда идти. Кто-то просто осознает, что это именно его — постоянно жить с чьим-то пистолетом у затылка. Среди Отбросов есть люди, которые однажды забрели в Бочку, будучи туристами из других городов. После они больше не возвращались. Может, Каза бы ждала та же участь даже в том случае, где ты бы оказался рядом с ним?       — Я бы не позволил, — раздался от него негодующий протест.       — Многим не позволяли, но Каз упёрт, — по-житейски сказала Инеж. — Он добивается своего даже если ему запретили.       — А что насчёт тебя? Что привело тебя в Бочку?       До этого безмятежно теребившая край рубашки, своей светлой тканью резко контрастирующей с её тёмной кожей, Инеж вскинула голову и с неумело скрытым ошеломлением воззрилась на него.       Джорди вдруг устыдился, что позволил себе такую разнузданность и не подумал, что за её давним решением могла вероломно таиться целая личная трагедия. Слишком уж не ввязывался образ капитана, рьяно спасающего пленённых рабовладельцами детей, с бандиткой, кромсающей людей в падаль.       — Не все истории так просто рассказать. Эту — тоже, — только и сумела Инеж из себя выдавить. — Поэтому просто сойдёмся на том, что у меня есть тёмное пятно на прошлом.       Справедливо.       Она провела рукой по столу, смахивая застывшие пылинки, и, норовя вернуть прежний дружеский настрой, с душевным подъёмом возобновила разговор:       — Я всё-таки рада, что рядом с Казом кто-то будет. Кто-то близкий, кто-то, желающий ему помочь, — и, снова посмотрев на него, усмехнулась: — Кто-то, кто выше него.       — Мм? — заинтересованно раздалось со стороны Джорди, не понявшего, к чему тут этот пункт.       — Не легко общаться с кем-то высоким и язвительным, когда ты всего полтора с лишним метра ростом, — поделилась Инеж своими жизненными дилеммами. — Как-то раз он меня очень рассердил. Я стояла и полчаса выговаривала Казу всё, что думаю о нём, а он меня перебил, пожаловавшись, что у него шея уже болит так долго смотреть вниз, и предложил встать на стульчик. До сих пор не понимаю, как не выкинула его из окна.       Джорди сдавленно прыснул со смеху. Былое напряжение не снеслось, лишь зазмеилось трещинами подобно кремневой стене, той же, что стояла между ним и Казом раньше, но теперь она ощущалась не такой сильной и воспринималась не так угнетающе.       Он покосился на окошко, чувствуя, как лёгкая улыбка всё не желала сходить с губ.       — Думаю, мне пора идти, — наконец принял Джорди вполне ожидаемое решение. — Спасибо за то, что выделила мне время.       — Спасибо за то, что помог, — благодарно ответила Инеж, пока он покидал капитанское место. — Но ты не обязан уходить именно сейчас. Можешь переждать на «Призраке», пока пройдёт ливень.       Он безмолвно качнул головой, по пути к двери подбирая завалявшийся в углу зонт.       — Я должен идти, — просто изрёк Джорди. Без дополнений. Без юношеского сентиментального пафоса.       Длань опустилась, обхватив округлую ручку, дабы отворить дверцу и пустить на лицо первую когорту дождевых капель да студёный воздух, фривольно околачивающийся по осеннему Кеттердаму. Вместо этого она так и замерла, оставшись там, куда возлегла, и Джорди незряче взглянул на свою обувь.       — Что случилось с Казом? — наконец спросил он, не глядя на Инеж. — Почему в тот день он так отреагировал, когда я обнял его, а потом отшатнулся, когда я попытался дотянуться до него?       Каз всегда был тактильным — Джорди помнил это. Помнится из детства, что даже когда он пребывал не в лучшем расположении духа и одним своим видом так и вопил, чтобы никто не приближался к нему ближе, чем на пару километров, Каз упрямо ластился к нему котёнком. Теперь же, если не считать полуобморочного состояния и нечто сходного панической атаке, за Джорди строптиво следовали сверкающие неистовством глаза брата да не требующим препирательств тоном извергнутое «без рук», когда он попытался ему помочь.       Инеж за ним молчала. Молчала неприлично-долго.       Так, как она только умела: громко.       Так громко, что в сравнении с её молчанием не существовало никаких дождей и шума прибоя. Не было других звуков в этом мире.       — Я знаю только часть истории, Джорди, — в конце концов услышал он, — но даже то, что мне известно, я не могу тебе сказать. Каз доверил мне этот секрет. Я не вправе никому другому распространяться о том, что он мне рассказал.       Джорди обессиленно стиснул зубы.       Нет, он не смел требовать, не смел полагать, что заслуживал знать тайны брата после того, как исчез из его жизни на долгие годы, но внутри все едино больно скручивалось, дробя естество в кровавый фарш. Превращая в то же, во что Каз недавно обратил мозги Джатаана.       — Прости, — слетело с Инеж насилу слышно.       Джорди покачал головой.       — Ты не виновата, — и на том точка.       Дверь каюты распахнулась, но он открыл зонт не сразу, будто в этот миг ему не хотелось ничего больше кроме того, как ощутить господство холода.       И хоть раз за последние дни физического.

* * *

      Блуждая по безликой людской ватаге и слыша сквозь дробь дождя, как хрустели жухлые листья под сапогами, Джорди вынужденно признавал: он тосковал не только по роли старшего. Скольких бы детей он ни находил, чтобы отыскать в них замену, в конце он всё равно осознавал, что скучал по роли брата.       Ответственность за кого-то младше и слабее вшита в нём ещё с малых лет: в четыре года отец поднёс ему младенца в белоснежном свёртке, назвав того его младшим братом, а после, силясь скрыть боль, сказал, что матери нездоровилось и увидеться с ней им не скоро выпадет удача (Джорди терпеливо ожидал исцеления её таинственного недуга, но понимание реалии пришло годы спустя, к счастью, когда надежды на встречу подавно истлели). Не в мочь одновременно следить за маленькими сыновьями и заниматься хозяйством, старший Ритвельд вынудил себя впустить первенца в фермерский быт, только тому исполнилось пять, а как он подрос до шести с половиной, то приходилось порой вместо игр сидеть с братом.       Другой на его месте возненавидел бы младшего за отнятое детство и необходимость стать взрослым слишком рано, но Джорди этот мир с пугающей частотой выдвигал исключением из множества правил. Может, из-за любви к брату, а, может, из-за того, что он не ведал другой жизни, а ожидаемая неприязнь его миновала.       За мыслями он не заметил громоздкую лужицу и поморщился, когда грязная вода громко зачавкала под сапогом и едва не оросила его новые брюки.       «Этого только не хватало», — проворчал Джорди в уме, отряхиваясь от мерзкой слякоти.       Он никогда не скажет, в какой день мальчонка из белого свёртка превратился во взрослого человека, как и не сможет уразуметь, когда Каз вырос не только в росте, а ещё и в чуждую фигуру с лицом, вырезанным из льда и пепла, и глазами, в которых не осталось высеченного в памяти инфантильного тепла.       И отныне, сгибаясь под весом клюки, которой Каз благоволил настрою раздробить последнее, что оставалось в нём от него-прежнего, Джорди чувствовал вовсе не страх. Быть может, то тонкое болезненное сожаление, словно ручонка цеплявшегося в него мальчишки растворилась в толпе.       — А, эт ты!       Не успел Джорди лениво промычать что-то и повернуться, как его панибратски хлопнула по спине чья-то мясистая ручища. Сдавленно зашипев, он мстительно покосился на одноглазого Отброса, широко улыбнувшегося ему вереницей золотых зубов.       Джорди не помнил всех по именам, но этого, кажется, звали Хальт.       — Я ж тебя сразу узнал. Ты этот… — и, ненадолго замолчав в попытках вспомнить, победно щёлкнул пальцами. — Любовничек Бреккера, точняк!       Джорди шумливо вдохнул замёрзший воздух через раздувшиеся ноздри.       «Вот уж кем-кем, а любовником своего младшего брата я быть не готов», — лицо его почти не дрогнуло, но шаги потяжелели.       Но Хальт внезапно громко засмеялся и по-дружески подмигнул ему.       — Та шучу я! — между хохотом воскликнул он. — Я не из тех идиотов, которые в такое поверят. Правда, нам всем, кто не принял эту теорию, интересно, как Каз вообще разрешил тебе остаться.       Джорди погрузил пятерню во взлохматившиеся волосы, обречённо припавшие ко лбу. Зонт едва ли спасал: те намокли и кудрявились на кончиках пуще прежнего.       Гулявшего под дождевым пологом Хальта эта участь тоже не миновала, но его пшеничные лохмы и вовсе орошены природной влагой, из-за чего пряди прилизанно обрамляли щекастое лицо, и без того увенчанное светлыми пышными бакенбардами.       — А что? — индифферентно хмыкнул Джорди, которому невдомёк, каких ещё новшеств о Казе ему придётся узнать. — Он обычно выгоняет?       — Он обычно не впускает, — поправил его Хальт, нагло теснившийся под его зонтом, и Джорди чувствовал, что ещё немного, и им придётся подраться за укрытие под дождём.       Но слова застряли у него поперёк горла. Ему даже не хватило сил любезно улыбнуться: щёки заноют, а глаза примется непокорно колоть.       Он не чувствовал себя пущенным. Он был временно терпимым.       Когда-нибудь и Казу надоест эта игра. Вопрос лишь в том, кто осмелится сдаться первым.       — Слушай, — резко посерьёзнел Хальт, и его кустистые брови хмуро припали к переносице. — Ты забудь про все эти шутки про голубятню, понял? Я, конечно, не знаю, кто ты и как сюда попал, но тебе стоит уяснить одну вещь, пацан: ты на территории, которой управляют не столько сильные, сколько те, кто при деньгах, как Пекка Роллинс когда-то. Но у Каза есть и то, и другое. С ним шутки плохи, поэтому будь добр не вываливать ему, что мы вас… это самое. Свели.       Джорди незаметно для Отброса скривил край рта.       Он уже поделился услышанными сплетнями с Казом, но не из инфантильно-детского желания кляузничать на кого-то, а намереваясь привлечь внимание брата, погрузившегося в бумажную волокиту. Каз тогда замер и потратил пару секунд на то, чтобы закатить глаза, да так, что Джорди искренне удивлялся, как они ещё не выкатились у него из орбит, и снова принялся за дело.       «Неужели его правда боятся?» — меланхолично пронеслось дуновением стылого ветра.       Он помнил Якоба Герцуна смутно. Очертания его размыло из памяти время и бесчисленное количество обстоятельств, вытеснивших образ немолодого торговца из головы, но встреть его Джорди хоть раз и он бы узнал его во мгновение ока.       Их с Казом разлука началась с его фатальной лжи, но ему при всём желании не удастся представить на месте отзывчивого и заботливого господина Герцуна кого-то, кто однажды схватил власть порочной Бочки в свою железную длань. Однако, если посмотреть на всё иначе, то в мочь он был предугадать, что Каз — улыбчивый, миролюбивый, не тронутый пороками столицы — однажды предстанет тем, от чьего имени содрогнётся Кеттердам? Он выглядел меньше большинства Отбросов и, будь неладен Джорди за такие мысли, те бы запросто разорвали его в падаль, сгруппировавшись против босса, но Казу удавалось непостижимым способом внушать оторопь на остальных.       «Опасность не ходит с табличкой «я опасен, остерегайтесь меня». Она зарабатывает себе такую репутацию поступками».       Джорди уныло взглянул на древесно-угольный небосвод. Руки, словно обессилев, бескровно повиснув по бокам, более не в силах были удержать зонт, и тот пал на землю, мягко стукнувшись о бугры рытвин.       — Эй-эй, парень! — стремглав потеребил его по плечу Хальт. Надо же, Джорди почти не знал его, но явственно уловил в его голосе нечто, чудовищно напоминавшее беспокойство. — Что случилось-то? Давай я подержу, раз тебе нехорошо. Ты аж побледнел, будто смерть увидел.       Джорди тянуло ответить, что это обыкновенная ритвельдовская черта внешности, потому что Каз с детства выглядел ещё бледнее. Джорди промолчал.       — Да, — вяло, отчасти монотонно пробубнил он, съёжившись: Хальт меньше него, и ему приходилось нагнуться, чтобы уместиться под зонтом. — Не беспокойся. Я не собираюсь нести глупости, особенно в Бочке. Просто… мне нужно разобраться.       «В чём?» — спрашивалось.       В том, что тот, с кем он носился по полям крокусов в наполненном восходами и закатами детстве, теперь травил людские души кромешным лютым ужасом от одного своего имени?       Но Хальт, не ведая, что за тварь касалась его беззащитно обнажённого естества когтями, засмеялся. Так, как умели то бандиты, жившие так, будто скажи им, что они завтра умрут, и для них это новостью не предстанет: беззаботно, весело, с намертво вцепившейся небрежностью.       Порой Джорди ощущал, как в запыленных углах сознания сворачивалась чёрной кошкой незыблемая ревность: он бы тоже хотел хоть каплю их беспечности.       — Разобраться? — басовито вопросил Хальт. — Бреккер человек непростой, ты и сам это должен уже понять: он не спасёт мир, даже если ему будет достаточно дёрнуть мизинцем для этого, если ему не заплатят миллион крюге. Каз не из тех, кто просто взял, принял тебя и пропустил. Я вот сам не могу понять, что у него на уме, хотя помню его ещё двенадцатилетним салагой, который просился к нам в банду при Хаскеле. Он как камень. Иногда кажется, что его вообще ничто не трогает, кроме денег и Призрака.       Лучше бы он молчал, лучше бы не говорил.       Джорди ни разу не легче, что для остальных Каз такой же отстранённый и бесстрастный.       Но иго скорби по прошлому податливо шествовало к нему и щерилось полупрозрачно ласково, обнажая ворота остроконечных клыков. Джорди забыл, сколько раз он по наивности протягивал длань и кололся об эти икла.       — Я не буду мешать, — просто, как выдох.       Он не знал, зачем произнёс это, к чему эти слова, но они вырвались.       Как будто сами.       Может, Джорди устал молчать, а, может, он всё норовил сказать это брату. В этом переполохе не поймёшь.       — Гезен милостивый, мешать! — Хальт застыл, созерцающе откинув голову, как будто со рта собеседника сорвались даже по меркам Бочки чересчур мерзостные унизительные выражения. — Да я так не думаю. Не твоя проблема, что ты не из нашего… его круга. Просто, понимаешь, парень, банда Бочки не совсем тот мир, где ты можешь быть простым наблюдателем. Здесь либо ты, либо тебя. Ну, либо вы оба друг друга того самое, но это так, не будем о печальном. С Казом всегда второй вариант, пусть сначала тебе и кажется, что он повержен. Так что лучше не вставай у него на пути и не тереби ему душу: он такое не любит.       — Я не буду мешать, — повторил Джорди, едва сдерживая горечь в голосе. — Я не буду мешать ему.       Почему это звучало так жалко? Почему он напоминал ребёнка, отчитываемого родителями за проступок? Будто его попытки сблизиться с братом следовало считать чем-то заслуживающим порицания.       — Ну, вот и отлично! — ухмыльнулся ему бандит, и, не предупреждая, отвернулся, чтобы оценивающе осмотреть плачущие небеса и осуждающе шикнуть. — Эх, дурацкая погода. Ты уж прости, что я тебе докучаю своей компанией.       — Тебе ведь нужен был зонт, — без особого интереса подметил Джорди.       — Не. В зонтах не нуждаюсь. Я привык под дождём блуждать, — отмахнулся Хальт. — Я лишь увидел тебя издалека. Хотел пройти мимо, да ты свою рожу в зеркале, видимо, не видел. Так и напрашивался на то, чтобы тебя заняли каким-нибудь дружеским разговором.       Хальт прокашлялся, проредив свернувшиеся мелкими колечками тонкие волосы.       — Теперь мне кажется, что лучше оставить тебя одного, — виновато развёл он руками, но так и не скрывал той нахальной полуулыбки. — Что ж, спасибо за время, которое тебе не хотелось тратить на меня. Ты такой мрачный, что если я останусь, мне самому захочется сдохнуть от твоего настроя.       Джорди смотрел на него в отрешённом молчании. Диковинное острое чувство, гнездившееся в грудной клетке, но оно встревало в его покой не единожды: ему не хотелось оставаться в одиночестве.       В Клёпке его выжидала пустота в чудившейся бесконечной комнатушке. С Казом или нет — она всегда будет ощущаться брешью, в которую он сам себя загнал.       Возможно, ему стоило послушаться и остаться на «Призраке» и залатать пробоину непринуждёнными разговорами с Инеж. Она, помнится, сама предлагала переждать ливень на корабле, а он упёрся и ринулся в безмолвную пустошь Клёпки.       — Оставайся, — тихо шепнул Джорди. Он, верно, сошёл за невидимую грань здравого смысла, раз норовил отыскать мало-мальское утешение в компании незнакомого бандита, но, стало быть, люди правы: с Казом сложно. Это ведь он, так или иначе, довёл его до такого.       Хальт широко выпучил глаз, давшись диву его просьбе, но хватило доли секунды, как он принял прежний облик и испустил короткое «хех».       — То-то ты совсем отчаялся! — воскликнул, и был до ужаса прав.       Джорди не знал его. Не знал Отбросов. Не знал Инеж.       Но все они заменяли Каза, который торопился равнодушно отшагнуть, только Джорди доводилось совершить опрометчивый шаг ему навстречу (или же он лишь убеждал себя, что заменяли, а на деле то — очередная дешёвая липа?).       — Только мину попроще сделай, — фыркнул вновь подвинувшийся к нему Хальт, — а то я бы с тобой даже на похороны к браткам не пошёл. Они бы потом за такое меня с того света преследовали.       Джорди безмолвно кивнул, идя нога об ногу с Хальтом по стянутому осенним морозом Кеттердаму.       Аспидный атлас небосвода, тем временем, провожал скитальцев своими слезами.

* * *

      К Отбросам, несомненно, время от времени плутовато напрашивалось желание полюбопытствовать у него о том, каково жить в кельях местной дьявольщины, но стоило взглянуть на него, как врывался в глушь деревянных стен один единый и крайне неказистый эпитет: бессмысленно. Одна из множества причин — то, что до мансарды Клёпки Джорди впервые за эти дни поднимался настолько нерадиво и мешкотно. Может, из-за того, что знал: он снова пробудет в не ведающей перемен обстановке, где Каз тяготил его своей отстранённостью.       Что там Инеж говорила, когда он коротал время на её корабле?       «Он может три дня творить непростительные глупости и отталкивать тебя от себя, а на четвёртый день, будто ничего и не произошло, просить остаться».       А захочет ли он остаться после череды этих глупостей, и остаться не потому, что совесть обрушивала на него свой праведный глас и корила за наивность, стоившую брату нормальной жизни, а потому, что он сам того хотел? Не уничтожит ли Каз своей флегматичностью то последнее, что Джорди так берёг?       Он понуро вздохнул, поправляя взмокшие от ливня волосы.       Джорди хотел любить живого человека, а не фантома, который остался от его прежней личности, но вопреки всему в череп внедрялось понимание того факта, что он хотел эгоистично-много: он явился в жизнь Каза спустя много лет, позволив своей главной ошибке оставить свои плоды, и теперь ненавязчиво требовал от него того, что брат ему, возможно, уже никогда не сможет дать.       Дверь в комнату отворилась.       Джорди нисколько не удивился, не обнаружив внутри никого.       «Снова работает», — всплыла одна из вероятных теорий, хотя Джорди и привык к тому, что рабочую макулатуру Каз зачастую брал с собой в Клёпку.       Но во влажной ряби неожиданно сверкнула матовая чернота, и он в сию минуту застыл, различив в ней мглистый флаг, понуро, точно в такт его настроению, опустившийся к столу.       Первое мгновение Джорди непонимающе смотрел на атрибут, как вдруг, вспомнив, пронзил тишину собственным приглушенным «а».       «В следующий раз хотя бы оставь записку вроде «Жив. Мои вещи не трогать». Или поставь флажок. Зелёный, если всё в норме, красный — если всё плохо, и чёрный — если хочешь сказать «я сдох». Просто, чтобы я не беспокоился».       Кто знал, что Каз не пропустит его шутливую просьбу мимо ушей и потратит время для поиска флажка?       Джорди подошёл к столу, разглядев рядом с вещицей помятый кусок пергамента, на котором коротко-лаконично высекалось царапающим почерком «Сдох. Буду ближе к ночи».       И в тотчас, будто не было прежних обид, померк.       Что ему оставалось, зная, что эту записку написал тот, чьё имя в людных улочках шептали в страхе, как не надеяться на то, что Каз вернётся в целости и сохранности после очередной авантюры?