Шестнадцать громозвучных если

      Следующим утром Джорди словил себя на мысли, что ему было бы немного, совсе-е-ем немного — размером с совесть Каза, вероятнее всего — легче переносить уныние, хоть раз воздень на себя Кеттердам янтарный венец солнечного шара. Или, на худой конец, чтобы не так гнали пустыню мурашек озлобленные вихри и не так нестерпимо часто сверкало графитовое мироздание в неисчислимых скопищах дождевых росинок.       Но столица такой милости не проявляла, потому пришлось терпеть то, что один и тот же абзац «Пустынного клыка» доводилось читать по несколько раз из-за раздражителя, беспрестанно стучавшегося в окна Клёпки.       Однако раздражитель этот погодя немного не только стучался в окно.       И, чего скрывать, речь шла не о дожде.       — Ах ты ж…       И после Джорди услышал такой отборный поток матерных выражений, какой услышать ему посчастливилось единожды, когда Моргана придавило неожиданно упавшим парусом. За ними последовала серия шлепков и, если его не подводил слух, то Отбросы умудрились сломать стул в том боевом раже.       Сидевший на втором этаже Джорди проворчал что-то, устраиваясь удобнее на подоконнике.       «Чего они там уже не поделили?» — мысленно взъярился он.       Попытка абстрагироваться успехом не увенчалась: крики стали громче, разгневанные вопли из белого шума превратились во вполне себе ясные ругательства, а со стороны первого этажа отчётливо донеслись беглые шаги. Джорди скорчил гримасу негодования, обозначив, что направлялся этот человечишка к нему.       Им оказался Роддер. Хватая спёртый воздух широко открытым ртом, тощий юноша споткнулся, так и не дойдя до второго этажа, и наверняка неплохо приложился коленями о ступени.       — Там… — сбивчиво, практически задыхаясь выпалил он. — Отбросы… Ларкен с Битлом… они устроили драку. Уже… два… стула… сломали!       Джорди стиснул раскрытую книжонку, будто одним этим жестом намеревался сказать: «у меня тут дела поинтереснее твоих проблем».       — У вас куча крепышей в банде. Почему никто их не остановит? — смято пробормотал он, как если бы пытался подтолкнуть Роддера к одной светлой и невероятно очевидной мысли.       — Они поставили ставки! — выпалил бедолага не то в отчаянии, не то в искреннем возмущении. — Большинство поставило на Битла: пять тысяч крюге, если он победит!       — И почему я не удивлён… — с дежурным безразличием цокнул Джорди.       — Добро пожаловать, — в издёвку буркнул старавшийся отдышаться Роддер. — Один занял койку другого, другой назвал сыном шлюхи. Теперь у одного лом, у другого — стул. Ну… был стул, теперь только его ножка.       Изнурённый его докучающим лепетом, Джорди тягостно выдохнул.       — Где Аника? — строже полагаемого осведомился он. — Почему лейтенант не занимается с проблемами внутри банды?       — Босс отправил её и ещё двоих на встречу с Обломщиками, мы теперь как брошенные цыплята, — посетовал Роддер, вставая на трясущиеся ноги.       Джорди оценил его критичным взглядом. Он хотел было брякнуть, чтобы его не донимали подобной чепухой, и возобновить прерванное чтение, но донёсшийся с первого этажа грохот враз стал исполинской причиной подвергнуть первоначальные планы грандиозным изменениям.       Он со свистом втянул воздух сквозь зубы и отложил книгу с тем выражением лица, которое так и говорило, что больше всего в этой ситуации его раздражал тот факт, что его отвлекли от куда более занимательного занятия.       — Мои цыплята в сравнении с вами были солдатами Второй Армии! — угрожающе съязвил Джорди, посмотрев на сжавшегося в комок Роддера и вспоминая, что в день их первой встречи тот значился Отбросом молчаливым и нелюдимым. — Веди. Буду вас воспитывать, раз вы сами с собой в таком возрасте не справляетесь.       В любой другой ситуации, вероятно, Роддер бы не преминул съехидничать и нарочито грубо отдёрнуть его за такое пренебрежительное отношение к своей банде, но в этой он, быстро-быстро кивая, торопливыми шагами вёл его к эпицентру событий. Джорди же, последовав за ним, мрачно оглянул пляшущие по стенам сплетения теней Отбросов, сошедшихся в лютой, но бессмысленной бойне.       В столовой он остановился у порога, лениво припал к косяку плечом и шикнул, пускай и негромко, но с таким тоном, будто и шёпотом в состоянии успешно перекрыть гул мародёрствующих головорезов. Перед ним предстала картина маслом: Отбросы сходили с ума подобно стае голодных воронов, разражались азартным громогласным «бей!» и «врежь!», вскидывали кулаки и с запалом в глазах лицезрели битву собратьев по банде. На его глазах Ларкен споткнулся о нечаянно очутившуюся под ногами бутылку и неуклюже рухнул на спину, и Битл, охваченный боевым угаром, не осмелился упустить такой щедрый козырь и стремглав оседлал его. Мощные ноги бандита цепко обхватили бёдра оппонента, не давая тому ни единой возможности скинуть его с себя, однако Ларкен, чьи ручища не ограничили в движении, рывком втиснул пальцы с нестрижеными ногтями в мясистые округлости Битла.       Джорди следил за дракой недолго, но лицо его от первого до последнего мига оставалось неизменно безучастным.       «Как будто стал свидетелем оргии в гейском борделе», — вяло проскользнула единственная достойная происходящего мысль.       Засим, более не прерываясь на размышления и не утомляя себя театральными вступлениями о негативных последствиях грубой силы, заехал кулаком по стене.       Отбросы стремглав затихли, услышав не имевший ничего общего с бойней гам. Битл, державший противника за майку и готовившийся нанести решающий удар в щеку, отвлекся от поверженного и обернулся к Джорди с таким возмущенным и убийственным выражением лица, как будто тот вот-вот очутится на месте Ларкена за то, что осмелился выкинуть что-то подобное.       — Угомонились, — флегматично процедил Джорди. — Оба.       Битл вскипел в вихре неистовства, взбеленился. Позабыв о болезненно стонавшем под ним Ларкене, он рывком выпрямился, и холодно сверкнувший взор его вперился в стоявшего у порога столовой наглеца.       — А ты, прости, кто? — с демонстративной небрежностью едко усмехнулся Битл. — Живёшь в комнате Бреккера как у себя дома и не появляешься на сборах, так хоть рот лишний раз не открывай.       Джорди тягуче, точно с намеренно не скрытой неохотой, миновал порог, вскоре очутившись в кругу молчаливо следивших за ним Отбросов. По пути, окатив пространство шумливым выдохом, он буднично поправил перевёрнутую стараниями драчунов табуретку.       — Я всего лишь тот, кто на дух не переносит тупые морды, — раньше ожидаемого перешёл он к оскорблениям, — особенно когда их хозяева кидаются чем попало в закрытом помещении.       — Говорит как капитан, — захохотал в толпе мелкий облезлый пацанёнок, больше похожий на летучую мышь, чем на человека, — но им не является!       — Точно! — поспешил согласиться не обернувшийся к подавшему голос Битл, свирепо взирая на неожиданного оппонента. — Думаешь, вырядился тут, получил койку под боком босса и всё? Ты теперь голос Грязных Рук? Ц!       Ухмылка бандита, враз став гнусавее, зазмеилась по тонким губам, скрывшись где-то в тени болезненно-впалых щёк.       — Давай-ка как истинные добросовестные керчийцы, — приторно ласково прошипел Битл, — заключим вполне справедливую сделку: ты упадёшь на колени, поцелуешь мой сапог и попросишь прощения, после чего уйдёшь из столовой и не появишься, пока я не выбью всю дурь из Ларкена, а я взамен сделаю вид, что ничего не произошло, иначе этот наглый язык придётся вырвать и сделать из него милый браслет.       «Как много пафоса», — зазвенело с отвращением.       Засунув руки в карманы брюк, Джорди бесстрашно шагнул вперёд, рассекая дистанцию меж собой и зазнавшимся соперником.       — Знаешь, — медленно проговорил он, — на корабле, если кто-то поднимал оружие на своего или учинял хаос, то его привязывали к мачте. На весь прилив. Без еды и воды. Даже в бурю, шторм, грозу и ливень.       — Вот как? — хмыкнул Битл, но уже не ухмыляясь. — Занимательно. Вот только ты не на корабле.       Джорди взглянул на него с прищуром.       — И это на твоё счастье, — только и отзвучало ответом.       Битл глядел на него с вызовом, но теперь, стараясь не выдать лёгкой растерянности, он отступил от него на полшага. В воздухе повисло напряжение, и пальцы Отброса неприметно для невооруженного глаза задёргались, нервно, выдавая, что он утерял часть былой уверенности.       — Слушай, — хрипло рявкнул Битл, — мы тебя не знаем, и если ты не Бреккер, то ты вообще никто.       — Справедливо, — внезапно для потрясенного услышанным собеседника ответил Джорди. — Тогда считай, что тебя останавливает никто. А если никто может заставить тебя отступить на шаг, когда ты минуту назад хвастался, как оторвёшь ему язык, то кто ты?       Битл разгневанно стиснул зубы.       Он в спешке осмотрелся, напоминая глупую птицу, и Джорди едва подавил преисполненную злорадства ответную ухмылку. Большинство юнг, которых он знал, вели себя так же: кичились, бахвалились невразумительными мальчишками, спешили показать характер, а после чувствовали себя загнанными в капкан, разглядев, что их бесцеремонность получила не ту реакцию, на которую они надеялись.       — Ну и? — брякнул Битл, обращаясь то ли к банде, то ли к Джорди. — И что теперь?       Джорди послал ему ядовитую усмешку.       — А теперь вы убираете весь беспорядок, который устроили. Вот ты можешь начать с крови на полу. Если через пять минут он не будет сиять, я заставлю тебя вычистить всё языком до блеска, — с ангельским добродушием пригрозил он, и, будто забыв о чём-то чрезвычайно важном, добавил: — И да, на всякий случай, учись молчать, когда не уверен, кто перед тобой стоит.       Растоптанный в пыль, загнанный в угол под чужим натиском, Битл нахмурился.       — И кто ты тогда? — тихо спросил он.       Взор Джорди из стального вновь стал спокойным. Испуганные юнги, помнится, после такого успокаивались, становились гладкими и покладистыми.       Удивительно, как люди порой напоминали непослушных щенят: они стремились обнажить зубы и напыщенно зарычать, якобы не позволяя помыкать собой, но смиренно поджимали хвосты, стоило на них нажать сильнее.       — Пока что просто сосед, который очень не любит, когда под его койкой трясётся пол.       Пальцы Битла бессильно сцепились в кулаки, но он так и не нашёл в себе бравады ответить ему. Покидая столовую, Джорди был свидетелем тому, как схватил Отброса в свои силки мелкий тремор, как вспыхнула малахольным огоньком в его глазах мимолётная тревога, которая ещё не обросла в страх.       У первой ступени его заволокла в свою пучину душевная сумятица. Инеж в тот день, когда он помогал ей с документацией на корабле, твердила, что они с Казом похожи, что схожесть их проглядывалась не только во внешности. Могло ли именно это стать причиной нежданной покладистости Отбросов? Могло ли так статься, что Битл отступил, не посмел перечить ему после нескольких бесплодных попыток, потому что увидел в нём Каза?       В голове как табуном одичавших коней: «вы и правда братья, вы похожи».       Да, похожи. Джорди и не отрицал.       С одной лишь незначительной разницей: за ним не имелось привычки отрезать людям пальцы за непослушание, вырывать им глаза и превращать их мозги в буро-красную кашу.       Так, небольшая мелочь.       Перешагнув пару ступеней, Джорди с прищуром взглянул в гортань самой мглы, укрывшей своим пологом второй этаж. Оттуда на него, скрывшись в чернилах этих ветхих чертог, тьма смотрела человечьими глазами, но, потратив от силы несколько мимолётных секунд, Джорди разглядел в той вуали очертания человека. Каза, стоявшего вдали, будто с интересом слушавшего, как он преподавал урок его бандитам.       Наконец, устав оставаться незримым наблюдателем, он подавил вздох.       — Не знал, что ты так умеешь, — всплыло из молчания нечто, смутно напоминающее одобрение.       Джорди какое-то время молчал, глядя на визави, и с невесомой толикой задора хмыкнул.       — У меня просто был ужасно непослушный младший брат. Приходилось постоянно на нём тренировать свои навыки, разве что ремнём его не порол, — наигранно пожаловался он, проходя мимо Каза, проводившего его привычным недоверчивым взглядом. — И вот ещё… — сменив настрой на более серьёзный, проговорил Джорди, по пути взяв временно оставленную книжонку. — Твои бандиты постоянно нарушают субординацию. Тебе стоит обратить на это внимание.       — Ты знаешь, что у меня есть полное право заподозрить тебя в попытке свергнуть меня с места генерала? — Каз говорил отстранёно, предельно равнодушно, как он привык, но Джорди без труда уловил скрежет угрозы в его реплике.       — Я не замышляю против тебя ничего подобного, — в попытке успокоить брата отозвался он. — Просто советую. Вряд ли тебе захочется, чтобы твоя банда распалась из-за того, что Битл поубивал всех через год-два.       На его глазах Каз насилу приметно скорчил болезненную гримасу, и левая рука, освобождённая от трости, припала к печени. Долго момент слабости не продлился: он буднично проковылял к столу, пустовавшему без поразительного скопища бумаг, вместо которого лежала пара документов, и чёрного флага. Джорди только тогда обратил внимание на помятую газету, забыто валявшуюся где-то на краю. И всё бы ничего, но новости о продуктивности работы Сладкого Рифа и исчезновении редких птиц из лижского заповедника Каз проигнорировал, посчитав то не достаточно интересным.       Зато другую статью он обвёл чернилами по меньшей мере три раза:       «Кеттердамский вестник» вещает!       Из-за непрекращающихся дождей в столице начала рушиться почва — в районе Западного Обруча на территории Бочки открылась карстовая воронка. Под землю провалилось здание дома экзотики «Зверинец». Погибло как минимум семь посетителей и четырнадцать девушек, включая владелицу борделя Хелен Ван Хауден. Власти обещают срочную проверку состояния почвы и старых построек в округе.       «Звучит как повод для беспокойства», — пронеслось в мыслях Джорди, слушавшего, как бился об окно и крышу проливной дождь.       — Ты снова за работой? — вместо опасений уточнил он, увидев, как брат поднял документ и вновь принялся за бухгалтерию.       — Да, — хрипло отозвался Каз. — Поэтому прошу мне не мешать, если у тебя не пожар, не покушение и не внезапное прозрение, хотя бы чтобы мне не пришлось ломать шею, пытаясь тебя разглядеть, пока ты о чём-то вещаешь с высоты своего роста.       Джорди вскользь увёл в сторону взгляд. После — снова на Каза.       — Так встань на стульчик, — как ни в чём не бывало подал он идею, как если бы это было чем-то очевидным.       Каз резко положил пергамент обратно на стол, после чего взглянул на брата исподлобья, с острасткой, но где-то за всем этим скрывалось незыблемое возмущение. Джорди мог считать это своей очередной победой.       — Я пошутил, — почти добродушно бросил он, ступая к широкому дивану, служившему ему за кровать. — Могу просто взять тебя за шкирку и приподнять.       В ответ — ничего, но в молчании том куда больше негодования, чем во всех гордых протестах, которые Джорди только доводилось слышать.       Потому, не продолжая короткую шутливую перепалку, он припал пальцами к пуговицам жилетки, недавно купленной в одном из столичных ларьков. Скинуть его удалось движением плеч, будто после словесной потасовки с Битлом абсолютно любую мелочь Джорди предстояло совершить с неохотой, и бордовый хлопок улёгся на спинку дивана. Затем, ощутив, что вопреки непогожему дню комнатный воздух стягивал горло невидимым обручем, он закатал рукава сорочки. Ткань, малость пропитанная влагой от сырости и прижатая к телу, слиплась в районе лопаток.       Серое свечение небесного холста, тем временем, припало к обнажившейся бледной коже сильных рук.       И всё бы ничего, но Джорди неведомым ему самому чутьём определил, что что-то не так, что отсутствие всякого шороха пергамента или любого звука, напоминающего, что он в комнате не один, навевало настороженность. Он повернул голову, чтобы убедиться, что Каз всего-то бесшумно работал, погрузился в бухгалтерию и смотреть не смотрел на него.       Но нет.       Каз даже не бледен. Известково-белое, лишенное цветов, лицо, сведённое судорогой нечитаемости, повернуто к нему, а пальцы хватали края документа отчаянно-крепко       «Наверняка вмятины останутся», — подумал… бы Джорди, если бы его это хоть немного сейчас волновало.       Потому что в глазах окаменевшего, схваченного в ступор Каза, как бы он ни пытался того утаить, озлобленно пятилась в тупик оторопь, дичась и клацая клыками при виде неведомой угрозы.       Джорди проследил за траекторией его отстранённого взгляда и остановился на своих руках.       Ох…       Ну, других слов, впрочем, и не было.       Выждав, Джорди нерасторопно согнул руку в локте. Блеклый свет, играясь, обрисовывая бугры мышц, игриво прильнул к его коже, с пугающей чёткостью очерчивая багряно-чёрные астеризмы, являвшие собой рубцы от эпидемии. Вечная память, возлёгшая на его теле, оставшаяся, точно через него некто, обожавший злые шутки, алкал передать миру, что Чума Придворной Дамы не легенда, шуршавшая пылью обветшалой древности на потёртых зубах стариков из кабаков.       — Да… — протянул Джорди смято. — Зрелище не из приятных, согласен.       Но «не из приятных» — возмутительное умаление.       Казу привычно видеть трупы, растоптанных последствиями своего беспечного роптания людей и сгинувших в жаре своего азарта дебоширов, в чьих сломанных искалеченных тела не оставалось ни грамма величия. Чумные шрамы — даже не его — всё равно, что фатальный шаг в прошлое.       Его сдавливало, как между двух огромных чёрных ладоней, памятью о смерти и страхе. Оно — немыслимое чувство — накрывало сверху, вжимая в землю, сдавливая грудь, и каждый вдох выцарапывался сквозь стиснутые зубы, а сердце вяло пульсировало за прутьями содрогающихся рёбер.       А затем — всё исчезало, срывалось разом, стремительно и внезапно: в точности, как… всегда? Как давно за ним следовала эта отчуждённость от всего людского?       Каз кивнул — отстранёно, медленно, дёргано. Кажется, он его и не слышал.       — Да, — повторил он, не внимая словам брата.       А после, не изменившись в лице, неспешно отвернулся.       Всё остальное время он сидел за работой так, будто перед глазами маячило не скопление чисел, не карликовые горбы местами согнувшегося пергамента, а бледные руки, на которых глумливо багровел оттиск сомкнутых челюстей давней хвори.       Джорди предпочитал молчать — нарочно так, чтобы не спугнуть.

* * *

      Ему повезло, что Каз проявил благосклонность и преподнёс в память о забытом детстве книгу, которую они не успели дочитать в проведённые в деревне годы, но не повезло в том, что пару дней спустя, ближе к синеющему вечеру, Джорди дошёл до эпилога.       Он поднял взор на потолок, с глухим звуком сцепив пожелтевшие страницы. Кульминационный миг истории скомкан и само повествование оборвалось непростительно резко, — такое, скорее всего, ему бы понравилось в тринадцать, но не в более зрелые двадцать три — но, разглядывая пёструю обложку со всех сторон, Джорди ловил себя на утешающей мысли, что книга всё же выполнила свою миссию: не только скрасила его одинокие часы, а ещё и позволила убедиться хоть на ничтожный миг, что человек, в чьей комнате он обосновался, и впрямь его брат.       Каз до полной темноты неустанно блуждал из одного места в другое (Джорди с опасением подумал о том, что крайне редко заставал брата в столовой, а если и находил его там, то лишь с чашкой кофе). Одни бумаги сменялись другими, и только возрождалась надежда, что заполнение отчётов подошло к концу, как он снова бесследно растворялся в стенах и перемещался под чекань сроднившейся с ним клюки, оставляя после себя лишь лёгкий запах чернил и металла.       — Ты не хочешь отдохнуть? — сорвалось с не выдержавшего Джорди.       Каз поднял на него глаза, демонстрируя возлёгшие на нижних веках аспидные полумесяцы, и посмотрел с той лидерской степенностью, которая побуждала боязливо отдёрнуться Отбросов и которая совершенно не действовала на него.       Джорди же насколько нечаянно, настолько и внезапно для себя вспомнил, что в детстве — всего раз, и такое было! — Каз взглянул на него точно так же. Они тогда устроились на крыльце и кормили кур, подбрасывая им зёрна, а когда то закончилось, Джорди принёс с кухни увесистый кусок запеченного петушиного бёдрышка. Брат принялся возмущённо причитать, обвиняя его в поощрении каннибализма, и восклицать, что куры такое есть точно не будут, но, напротив, те принялись с доселе невиданным аппетитом клевать мясцо своего бывшего. Каз тогда посмотрел на него хмуро, исподлобья, с умилительным детским упрёком, а Джорди и не догадывался, что однажды этот взгляд примется наводить ужас на Кеттердам.       — Да брось! — буркнул он, только Каз, не удосужившись ответить, вновь обратился к работе. — Я даже не прошу тебя поговорить со мной. Я просто предложил тебе отдохнуть.       — Я похож на уставшего? — на грани недовольного ворчания спросил Каз.       — Ты похож на воскресшую дохлятину, — брякнул Джорди, наглядно придвинув к себе кадровую документацию.       — Чудно, — отзвучало сварливо. — В следующий раз обращусь к тебе как к главному эксперту по дохлятине. А теперь не мешай.       И, не церемонясь, Каз грубо дёрнул за украденный из-под его носа пергамент.       Джорди почти сердито сомкнул челюсть.       Лишь пару часов назад он поднимался на третий этаж и застыл у полуприкрытой двери в комнату, услышав за ней говор по той же теме, которая стала камнем преткновения для них с Казом, вот только собеседником его брата оказалась неожиданно очутившаяся в Клёпке Инеж. Окончание этого душещипательного диалога было что ни на есть на свете эпичным и даже фееричным: Каз флегматично попросил не играть в его мать, а Джорди не удивился, когда всегда спокойная Инеж, постояв от силы полминуты без действий, вдруг метнула в него кинжалом.       Кончик лезвия угодил в стену всего в миллиметре от уха Каза. Тот немо поднял на неё взор, но, не подав никакой реакции, зарылся в письмена.       «Да выброси ты его уже с окна!» — хотел выпалить нечаянно ставший свидетелем их ругани Джорди, искренне разочаровавшийся, когда Инеж вместо этого покинула Клёпку.       — Я сделаю получасовой перерыв, — непредвиденно пронзил тишь скрежет Каза, — если ты принесёшь мне чернильницу из соседней комнаты.       Джорди недоверчиво покосился на него.       — А не врёшь ли ты? — не утаивая подозрений придирчиво вопросил он.       — Не вру, — обречённо вымолвил Каз, припав к спинке стула и размяв затёкшие от долгого сидения мышцы. — Перелью чернила и отдохну. Мне нужна серебристая чернильница, с крышкой. В левом ящике.       Простой люд — да что уж там они, когда вместе с ними и его бандиты — нарекали Каза Бреккера великим лжецом, и Джорди впору бы сказать, что он не верил его обещаниям.       — Час, — выпалил он.       — Что? — вяло и монотонно вопросил Каз.       — Не полчаса, — покачал головой Джорди. — Отдыхаешь час, и тогда я принесу то, что тебе нужно.       — Тридцать пять минут.       — Пятьдесят девять.       — Сорок.       — Пятьдесят девять, Каз, — с подчёркнутым безразличием отсёк Джорди. — Или я вылью чернила на твою голову и тебе придётся этим вечером побыть в роли чернильницы. Ну так что? — нахально, протягивая руку. — Сделка есть сделка?       Сначала его передёрнуло, будто никакая не рука к нему тянулась, а трепещущая острыми жалами узкомордая гадюка, но затем Каз, шумно выдохнув воздух, стиснул его ладонь своей, обтянутой в перчатку.       Джорди криво усмехнулся, ощутив, с какой силой брат сдавил его руку.       — Как-то раз мне пришлось сломать ногу одному из Отбросов. В полудохлом состоянии. Одной рукой, — хладнокровно процедил Каз, маскируя под напыщенностью угрозу. — Так что в твоих интересах сейчас же принести мне чернильницу.       Просить дважды не требовалось: Джорди, выдернув ладонь из мертвенно-стальной хватки, прошагал к соседней комнате.       Вернулся он минуту спустя и без слов положив находку на рабочий стол Каза. Последний, однако, воззрился на вещицу с неким отчуждением.       — Что это? — слетело с него.       — То, что ты просил.       — Это не та, — фыркнул Каз. — Я просил серебристую. На ней ещё был выгравирован ворон. А эта… — он ткнул пальцем в кованную чернильницу с высеченным рисунком чёрной кошки, такой, какая была у них до приезда в Кеттердам. — Это не та, — угнетённо повторил Каз.       — Знаю, — просто согласился Джорди, — но эта тоже красивая.       — Я ею не пользуюсь. Мне больше нечего с ней делать, — качнул головой Каз, не отводя глаза от постаревшего атрибута. — Я собирался её выбросить.       — Тебе и со мной нечего делать, — пожав плечами ответил Джорди, выталкивая из горла эти слова, роняя, выгоняя их с непослушного языка, — но меня же ты не выкинул.       Каз не изволил ни прокомментировать его замечание, ни посмотреть на него.       Идти за желанной чернильницей он не стал, лишь перелил в него оставшийся с небольшой, неудобно колбы атрамент. Джорди больше и не требовалось.       — Ты обещал отдохнуть, — но в предупредительной интонации Джорди сквозило не столько напоминание, сколько превенция.       Каз, который на подобное замечание из чужих уст незамедлительно бы взялся за трость, — отнюдь не для того, чтобы отыскать опору, а намереваясь снести чей-то череп — согласно кивнул.       — Да, — тихо отозвался он. — Надо бы сделать перерыв.       Нельзя сказать, что Каз стал разговорчивее, позволив себе небольшой отдых, но, определённо, тот факт, что он не коротал время, следя за передвижением часовой стрелки, Джорди уже считал неизменным достоинством. Он вдруг задумал дать себе больший простор для наглости и ткнуть брату пальцем в столовую, веля заполнить желудок хоть чем-то помимо кофеина, но Джорди не мог ручаться, что Каз за такое опрометчивое действо не превратит этот палец в кровавое месиво.       Стало необычно-тихо. Не по-рабочему. По-домашнему.       Джорди давно не ведал этого чувства.       Он лицезрел брата со стороны, пока Каз того не понимал, — или же, привыкший чувствовать, когда на него смотрели, делал вид, что не понимал — и думал, что тот выглядел на редкость… умиротворённым. Не взирающий на мир с извечным превосходством и не нанизывающий остекленевшим взором чёрных глаз словно на копьё Каз выглядел… простым человеком. Без гнёта величия, без веса власти на плечах.       Услышь он, в какие стороны крутились шестерёнки в его голове — швырнул бы ему под ноги очередную искромётную колкость. Как напоминание: любая смертоносная тварь, способная без раздумий обратить в кровавый порох, сперва неизменно казалась до наивности беззащитной — почти по-детски инфантильной да холёно-хрупкой в своей обманчивой простоте, та выжидала до тех пор, пока жертва, случайно подставив под смертоносный укус незащищённое горло, не позволит ему воспрянуть и стать охотником.       Джорди в этом осведомлён на собственном опыте: уже доверился раз бандиту, улыбчиво представляющемуся торговцем небольшой кофейни.       Когда до окончания перерыва оставалось не больше семи минут, он крадучись поднимался по лестнице. Слух, напрягшись, силился уловить шелест пера, царапающего по пергаменту, но либо Джорди стоял недостаточно близко к комнате, либо Каз честно придерживался условий сделки, а звуков письма уловить ему так и не удалось.       На третьем этаже он ткнул в дверь пальцем, так, что та, жалобно проскрипев, слегка отворилась, и Джорди спешно высунул голову. Каза он обнаружил у окна, деловито разглядывающим запястье в азуритовом свете вечера. И во всех этих контрастах — сапфир небесного купола, ледниковая белизна кожи — отчётливо выделялся длинный алеющий росчерк, словно рубин растёкся по девственно-белой бумаге.       Зайдя, Джорди закрыл за собой дверь. Недолго лицезря картину, он склонил голову набок и хмыкнул.       — Что это у тебя? — осведомился он, хотя ответ и так уже известен.       Каз стиснул пальцы в кулак, сминая дланью тёплый воздух.       — Да так, — вполголоса отмахнулся брат. — Кто-то из Отбросов разбил чашку и не убрал осколки.       Джорди шагнул к нему вальяжно, скрыв руки в карманах брюк, и оценивающе осмотрел порез. Стоило порадоваться, что Каз удосужился не только ответить ему, а ещё и объяснить ситуацию в подробностях.       — Давай осмотрю, — предложил Джорди, очутившись совсем рядом.       — Оставь, — промычал Каз. — Всего-то ещё одна царапина останется.       — У тебя кровь, — напомнил он, будто это имело смысл: Каз сам, не отрываясь, смотрел на стекающую вниз исподволь редеющую каплю.       — Бывало и ху…       Конец фразы утонул в резкой заминке.       Джорди быстрее ожидаемого простёр ладонь, дабы осмотреть увечье, обхватить и приблизить к себе, но только пальцы улеглись на запястье брата, едва он задел кожу, как неотвратимо низверглось всё былое подобие невозмутимости, которое и без того шатко качалось нефундаментальным маятником.       В том сколотом срыве с Каза слетел шуршащий, надрывно-задыхающийся вдох.       Джорди в лютом ужасе проследил за тем, как стремительно он юркнул в другой конец комнаты, припав спиной к стене и глядя перед собой так, как если бы его бросили спиной в зловонную пасть переулка — и, не щадя, стегали, хлестали, гнули до хруста сладко-хрупкие, словно из сахара, кости (да и то, вероятно, он бы перенёс с должным стоицизмом — чтобы было в пример банде).       — Каз…       Имя брата из его уст — увесистая отрезвительная оплеуха, после которой рука Каза дёрнулась в поисках трости. Не найдя, — та так и валялась рядом с окном — обречённо припала к бедру хозяина.       И Джорди не просто непонятно. Джорди страшно.       Страшно от витражей раздробленных обличий, которые Каз цеплял на себя вереницей масок, но не смог удержать ни одну из них (потому что брат, растяпа, сорвал их все и оставил уязвимо-обнажённо валяться на земле).       — Не… трогай… меня, — охрипше выдавил Каз, дрожащей пятерней нащупывая стену за собой, точно ища опору, которая могла бы заменить трость.       — Каз, — вновь позвал его Джорди, не зная, что делать, не зная, что вообще происходило с ним. — П-прости. Я не знал…       — Ты не знал… — в сдавленном шипении пронеслось от пленённого тремором брата. — Ты не знаешь ничего, Джорди. Ничего.       И, не дожидаясь от него возможных слезливых велеречий, Каз строптиво проигнорировал боль в согнувшейся ватной ноге и понёсся прочь бесхребетно истерзанным подранком. Дверь за ним ожидаемо громко захлопнулась, и Джорди так и остался у окна, стоять, боязливо прижав к себе до этого протянутую руку.       Руку, что вознамерилась помочь, а на деле сорвала нить, хрупко сдерживающую ткани его рассудка.       Но Джорди видел: Каз дышал глубоко, прерывисто. И сам он — как утопающий.       Джорди видел: Каз не злился.       Каз боялся.

* * *

      — Я не хотел… — раскаялся он немного погодя, хотя никто его и не корил.       Инеж неотрывно созерцала каплю рубиновой крови, недавно стёкшую с запястья метнувшегося от него Каза, а отныне застывающую яркой кляксой на подоконнике. Ей полагалось бы по-взрослому сурово воззриться на виновника произошедшего и осудить за необдуманные действия, но Джорди не знал, хуже или лучше ему от того, что она только покачала головой, безоговорочно отвергая не прозвучавшие самоуничижения.       Но что ему её вердикт, когда перед ним так и стояли ошалело-испуганные глаза младшего брата?       — Ты не знал, — разумно озвучила Инеж, наконец обратив на него невозмутимый взор.       Джорди всё тянуло спросить, как она могла оставаться такой спокойной, а потом вспомнил: два года. Отбросы проболтались о двух годах отношений. Она, того гляди, выдерживала вещи и пострашнее рядом с Казом.       — А должен был? — смято спросил он.       — Нет, — честно ответила Инеж, замявшись, будто этот факт и ей был неприятен. — Каз никогда не говорит. Я и сама не всё знаю.       Сидя на полу в углу комнаты, пустовавшей без хозяина, Джорди уронил голову на подставленные специально для падения руки. Быть может, если припасть к её ногам и вымаливать хоть жалкие крохи того, что она знала, предварительно хватаясь трясущимися пальцами за края её одёжки, Инеж сжалится и откроет ему врата в тайны, которые Каз не спешил озвучить вслух?       «Даже то, что мне известно, я не могу тебе сказать. Каз доверил мне этот секрет. Я не вправе никому другому распространяться о том, что он мне рассказал».       И воспоминание побуждало все надежды истлеть в пепел.       — Он не вернулся в Клёпку, — поделился Джорди тревогами, опрометью взглянув на часы. — Уже поздно. Я не знаю, где его искать.       — Не беспокойся. Каз — главный на этой земле, — вкрадчиво заверила его Инеж. — Может, он бродит по переулкам, пытаясь проветриться после случившегося. Может, он на пути к «Призраку». Я поищу его и попытаюсь привести в чувства, но тебе не стоит волноваться за него.       Джорди распрямил ладони и посмотрел на них с чем-то, отдалённо напоминавшим отвращение.       Что чувствовал Каз, когда он прикасался к нему? Тогда, вслушиваясь в прерывистое дыхание, срывающееся на кряхтение, Джорди так и не смог придумать самой достоверной причины, когда на деле их вертелось бесчисленное количество. Когда он отшатнулся, лишь увидев, как к нему без спросу потянулись, Джорди свалил всё на вспышку потрясения: не каждый день предстояло увидеть старшего брата, которого похоронил почти десять лет назад. Даже после того, как Каз отдёрнулся, как рявкнул желчно: «без рук!», — он свалил всё на возродившуюся на пепелище эпидемии нетактильность.       Джорди вспомнил, как он смотрел на его запястья, увидев пятна стареющих шрамов, и померк пуще прежнего.       Были две вещи, которые ему ненавистны больше всего в этой жизни: жара и собственное тело. И у обоих пунктов одинаковая причина, обозначенная словцом весьма коротким и неброским, чтобы описать целый жизненный раздрай: чума. На нём сплошь и рядом — от спины до шеи — рубцы, которые он старательно прятал от чужих глаз (летом, в знойную истому, то особенно тяжело: носить длинные рукава, скрыть шею за высоким воротником и прятать ноги в брюках, когда другие мужчины могли позволить себе одёжку полегче).       Что послужило поводом для Каза так отреагировать? Что откликнулось в нём? Примитивный ужас? Омерзение?       — Он не ненавидит тебя, — встряла в его раздумья Инеж, и Джорди хотелось изумиться тому, с какой скрупулёзностью она изучила Каза. — Он боится.       — Я его брат. Он не должен меня бояться, — самоуверенно отрезал Джорди, хотя случившееся и шло вразрез с реалией: Каза боялись все за выносливость, но лишь ему удалось его сломать.       — Ты — тот, кто знал его другим, Джорди, — осторожно напомнила Инеж, подойдя к нему и вкрадчиво опустив голову. — Ты часть его прошлого. Каз боится того, что оно может столкнуться с его настоящим. Ты не знаешь, какой он теперь, а он учится жить иначе. Просто… жить. Как человек, а не оружие. Я поговорю с ним, попытаюсь подтолкнуть его, но вам надо научиться справляться друг с другом без чьей-либо помощи. О том, что вы братья, знаю только я, но я не смогу быть с вами всё время.       «Останься. Не бросай его на меня», — чуть было не взмолился Джорди.       Но он не ответил.       Ни сейчас, ни после. Не поднял взгляда, не вымолвил и слова. Джорди теперь в полной мере чувствовал себя ненужным предметом, оставленным кем-то по глупейшей ошибке, случайной помаркой на чужой странице.       Инеж тоже больше ничего не говорила. Кажется, её в комнате и не было.       Джорди бы подумал, что весь диалог — галлюцинаторный бред, выдвинутый тронувшимся разумом за реалию, но это предстанет ложью: Инеж просто умела уходить тогда, когда это было особенно нужно.       Он медленно обернулся к той самой чернильнице — кованной, с чёрной кошкой, прытко перепрыгивающей через невидимую преграду. Та так и стояла на краю стола, как если бы терпеливо выжидала, когда её всё же признают нужной, а ему уже не верилось, что это день когда-нибудь наступит. Джорди потянулся к ней, осторожно дотронулся пальцем старой крышки и чуть наклонил: внутри чернила, густые, почти засохшие, неторопливо стекали по стенкам.       «Может, я так и остался там, в прошлом? — безрадостно поймал он себя на не утешающей догадке, отложив чернильницу, забыв о ней так же, как сделал то Каз. — Просто тело дотащилось сюда».