Шестнадцать громозвучных если

Каз

      — Он не знал.       Гезен, Джель, равкианские Святые — кто бы ни вершил их судьбы с высоты облаков, Каз знал: эта всесильная химера его ненавидела. Иначе не объяснишь ту возмутительную частоту, с коей мироздание допускало, чтобы он представал сутью Грязных Рук, растёртой в пыль.       Вчера во мраке полуночного Кеттердама Каз ковылял до «Призрака» как наугад, шествуя по аллеям и поворотам на автоматизме, как гриш под влиянием парема. Лишь взбираясь по трапу он ощутил, как ноги залило свинцом, а, вольготно отворив дверь каюты, вместо приветствий спросил на припавшие к нему удивлённые взгляды команды, где их капитан. Только услышав от штурмана, что она недавно покинула корабль, Каз подавил лишенный слов кивок…и грандиозно, в лучших традициях трагедии, упал в обморок.       Он не сможет подобрать честный — хотя бы для себя — ответ, если его спросят, в каком случае ему будет хуже: если окажется, что Инеж застала его без сознания до или после того, как её подчиненные перенесли его на кровать.       — Я знаю, — сухо отрезал Каз, смиренно ковыряя и нанизывая на вилку поджаренный ломоть бекона. В его потере сознания Инеж винила не только гаптофобию, а ещё и недопустимый для человеческого организма режим и переутомление, поэтому, решив, что раз мелкий коллапс восполнил утерянные за работой часы сна, то можно было побеспокоиться и о его питании. Спорить Каз не хотел, поэтому минуту спустя без роптания приступал за омлет, который она принесла ему из ближайшего кафе.       — В этом и проблема, — без упрёка выдала сидевшая на подоконнике Инеж, подбрасывающая крошки хлеба ютившимся на палубе воронам. — Вы оба знаете, но молчите.       — Потому что нет смысла, — как можно менее мрачно подвёл итоги Каз. — Он хочет вернуться туда, где мы были. Он хочет, чтобы я стал его братом.       — Ты и есть его брат, Каз.       — Но не тот, которым он помнил, — замогильным голосом проскрежетал Каз. — Прошло… очень много времени, Инеж. Я похоронил его и отомстил, но я не был готов к тому, что он решит объявиться спустя девять лет, когда мы уже стали чужими друг другу. Тем более…       Он приподнял руку. Белую, человеческую.       С Инеж не имелось надобности носить перчатки. Она никогда не прикасалась к нему без спросу, — как, впрочем, и он к ней, дабы не почудиться в наваждении одним из мужчин «Зверинца» — и даже если исключить этот нюанс из списка причин, то за два года они дошли до стадии, о которой когда-то доводилось лишь мечтать: её прикосновения стали безопасными.       Инеж вся — обморочная панацея, постепенно превращающаяся в спасение от недуга, которым он жил годами. Джорди, напротив — раковая опухоль, немилостиво паразитирующая его организм.       — Я не могу к нему прикоснуться, — наконец на свистящем выдохе поделился Каз опасениями. — К кому угодно, но только не к нему.       Прикосновение Джорди было невесомым. Почти секундным.       Казу этого хватило, чтобы узреть, как рука брата превратилась в обугленный шмат протухшей чумной плоти. Всего на краткий миг, но и того вдосталь, чтобы тронуться рассудком.       — Тогда скажи ему, — в отчаянии советовала Инеж, после ойкнув: один из воронов, самый наглый, нахально вознамерился выхватить заветный кусок из её пальцев и больно кольнул клювом по коже.       — Сказать? — с недоверчивым прищуром повторил он это незатейливое слово. — Откуда мне знать, что я не пожалею об этом? Я рассказал только тебе, — Каз ненадолго прервался, будто возжелав, чтобы она прочувствовала весь акцент на твёрдо вырванном «тебе», — потому что знаю тебя достаточно, знаю, что ты меня не выдашь. Его не было в моей жизни девять лет, и ты хочешь, чтобы я доверил этому человеку тайну, которая уязвит меня сразу, как она дойдёт не до тех ушей?       — Хорошо, — на удивление быстро смирилась Инеж с его упёртостью. — Тогда просто согласуйте, чтобы ваше общение проходило без рук. Вообще. Вам же не обязательно касаться друг друга, чтобы наладить отношения.       Каз не ответил. Вилка громко звякнула о тарелку, и, не проронив ни слова, не выдав, что внял её речам, он отвернулся.       Это звучало так легко, звучало без всякого велеречия, которым Инеж и без того не грешила, но на практике он прогибался и спотыкался раз за разом. Джорди не лез к расспросами о его прошлом, не допытывался, как умудрилась искривиться его стезя, что из обыкновенного мальчишки он превратился в кровожадного бандита, но как долго будет продолжаться это молчание? Не сегодня, так завтра, а брат решится осведомиться обо всём, пока дёргающаяся в его хватке нить не приведёт к тому, что таилось за перчатками.       — Каз, — тихо и просяще.       Он повернулся. Весь внимание.       Инеж на фоне речного перламутра утренних небес выглядела ярким пятном на унылом монохромном полотне (и, чего скрывать, она была такой всегда, даже в те годы, когда Каз боялся в том себе признаться).       — Я вижу, что это Джорди идёт к тебе. Вижу, что он хочет быть рядом с тобой, — заметила она будничным тоном, что под конец внезапно обрамило в невесомую печаль: — Но что насчёт тебя?       — Меня? — без намёка на интерес уточнил Каз.       — Ты не боишься его потерять? — задала Инеж, пожалуй, самый тяжёлый вопрос из всех, что ему приходилось слышать за последнее время.       — Того, что может случиться, если он останется, я боюсь намного больше, — отважился он дать вырваться из молчания одной из множества тревог.       Она взирала на него внимательно, но в глубине души Каз был несказанно благодарен ей за то, что Инеж не прилагала столь истошных усилий в попытках вытянуть из него хоть крохи правды. Он сам ещё не разобрался в ней, не уразумел, чего хотел от подлинной ситуации и какой итог ожидал от этого… всего. Даже дефиниции, одной и всё охватывающей, не находилось, и Каз ловил себя на том, что позабыл, каково быть настолько растерянным.       — Ты последний родной человек, который у него остался, — воззвала Инеж к его памяти, как если бы он мог о том забыть. — Если бы Джорди испытал отвращение к тому, какую жизнь ты выбрал, он бы сказал это, а потом ушёл. Но он остался, видишь? Он всё ещё остаётся с тобой, потому что не хочет снова быть от тебя далеко.       Она встряхнула рукой, небрежно убирая остатки хлеба с ладоней.       Вороны, загалдев, алчно накинулись на остаток небогатого пиршества.       — Не отбирай себя у него, — коснулась чуткого бандитского слуха её мольба. — Не отталкивай того, кого потом ты можешь захотеть вернуть обратно.       И Каз мог бы поклясться, что слышал в этих речах не прозвучавшее «потому что другие не будут терпеть тебя так же, как я».       Легко было раньше, собственноручно водрузив на себя вместо диадемы долг возмездия и живя в ипостаси не живого человека, а мертвеца с одним неизменным бременем. Мёртвые не чувствовали, не изводились моральными аспектами и прочей жизненной ерундой, и лёгкость нового бытия не давила камнем на естество. Каз не хотел воскрешать, потому что видел: живые страдали, живые чувствовали (и чувствовали слишком много), но Инеж сама решила за него, а он поддался ей и не только не стал отбиваться, а, сдавшись, настойчиво протянул руку. Лишь не кричал: «раз начала — вытаскивай до конца! Ты же хотела меня живого!»       Каз чувствовал больше, чем надобно.       И это страшно. Это невыносимо.       Легче попросить у Инеж один из им же подаренных клинков и пронзить себя до сердца.       — Ты вроде говорила, что Джорди очень помог тебе в тот раз, с бумагами, — как бы невзначай сменил он тему, и Инеж, почуяв неладное, нахмурилась. — Он же боцман. У него, наверное, опыта в мореплавании больше, чем у тебя, а Шпект уже слишком стар, чтобы просить его снова выдвинуться в море. К тому же, Джорди и сам говорил, что ему нужна новая работа. Почему бы тебе не взять его в свою команду?       Она задумчиво вперилась взглядом в пол, словно обдумывая его предложение, и спустя недолгую минуту миловидно улыбнулась ему.       Каз почему-то думал, что улыбались ему как ребёнку, ляпнувшему трогательную глупость.       — Да, ты прав, — согласно кивнула Инеж, и он уловил душевный подъём в её голосе. — Джорди более опытный в морских делах, чем я. Он бы многому меня научил, да и не только меня, а остальных в экипаже. Уверена, будь он в моей команде, и «Призрак» достиг бы новых высот. Но…       Улыбка вмиг слетела с её лица, и Каз вдосталь ощутил вкус проигрыша.       — …я не заберу его, — решительно вынесла Инеж приговор.       — Нет? — насилу удивился такому ответу Каз.       — Нет, — не требующим препирательств, но в одночасье мягким, едва ли не ласковым тоном возразила она. — Джорди нужен мне здесь. С тобой.       Инеж поёрзала на подоконнике, благодаря миниатюрным размерам запросто умещаясь на таких с виду неудобных местах. Чёрная свора воронов, дерзко и раскованно оккупировавшая палубу «Призрака», требовательно галдела в ожидании продолжения банкета, но в клекоте их раскатилось не шутливое возмущение, когда вместо того, чтобы кинуть им ещё ржаной поживы, кормилица закрыла окошко.       — Я хочу, — вновь заговорила Инеж, обратив к нему потеплевший взор, — чтобы рядом с тобой был кто-то, кто позаботится о тебе.       — У меня есть ты, — напомнил Каз так, будто это и без его напоминаний очевидно.       — Это не то же самое, — упавшим голосом поправила его Инеж. — Я возвращаюсь к тебе, Каз, но я не могу быть с тобой всегда. Там, в море и в своём караване, я часто переживаю о том, как ты. Я думаю о том, не болит ли твоя сломанная нога, а если и да, то позволишь ли ты хоть кому-то помочь тебе. Я думаю о том, поел ли этот невежда или снова напился кофе и уткнулся в свои бумаги до глубокой ночи. Поэтому я хочу, чтобы был кто-то, кто сможет развеять мои переживания и быть рядом с тобой, когда я не в Кеттердаме. Но я волнуюсь и за Джорди, ты знаешь?       Нет, не знал. Он, того гляди, много чего не знал.       — Вы оба уже взрослые мужчины, — неожиданно сказала она, нарушив ненадолго нависшую в каюте тишину. — Чуть меньше того, чтобы ты отвергал брата, я не хочу, чтобы Джорди становился твоей нянькой и чувствовал себя при этом ненужным. Понимаешь, к чему я клоню? Теперь, когда вы выросли, вы можете стать опорой один для другого.       — Не уверен, что Джорди понадобится такая ненадёжная опора, — невнятно пробормотал Каз, оперевшись на излюбленную трость и покинув стул.       Шёл он до выхода из каюты, пока не услышал возглас за спиной:       — «Мы должны были заботиться друг о друге»! Помнишь? — внезапно вспылила Инеж, не покидая своего любимого места. — Это ты сказал мне, Каз! Два года назад, в Гельдреннере! Когда я спросила, не было ли того, кто смог бы приглядеть за вами после потери родителей. И что теперь, получается? Эти слова были ложью? Ты отказываешься от них?       — Ты верно сказала: должны были, — глухо проворчал Каз, не поворачиваясь к ней лицом. — Я и сейчас о нём забочусь: отгораживаю подальше от себя. Подальше от того, что осталось от человека, которым Джорди меня помнил. Это единственное, что я могу ему предложить. И, возможно, единственное, что правильно.       — Во-первых, вернись обратно и сядь за стол. Ты не доел свой завтрак, а я не отпущу тебя, пока ты не поешь по-человечески, даже если мне придётся отрезать тебе пару пальцев, — без тени шутки пригрозила ему Инеж, и он, даже не оборачиваясь, ощущал каждой частью естества, как возлегла её маленькая ладонь на один из кинжалов. — А, во-вторых, мы и с разговором не закончили. Мы должны решить всё с тобой и Джорди, пока я ещё в Кеттердаме.       — Я наелся, — равнодушно выдал Каз, пропустив остальную часть услышанного.       — Твой завтрак стоил пятьдесят два крюге, между прочим, — на грани безразличия выдала она.       Каз шумно выдохнул сквозь раздувшиеся ноздри. Если от опеки Инеж он всё же своевольно отмахивался, то хотя бы из уважения к потраченным ею деньгам ему придётся снова приняться за трапезу.       — С каких пор жареное яйцо стоит так, будто его украли прямо из-под носа главы Торгового совета? Ты не могла найти мне тарелку подешевле?       — Нет, я же хочу, чтобы ты хоть немного пожил в комфорте, и, поверь, эти крюге я не считаю потерей. Особенно сейчас, когда ты выглядишь как труп.       Больше вопрос денег и финансовых затрат не поднимался, и Каз без старческого брюзжания принялся разрезать остывшую яичницу. Вариант заполнить желудок парой небольших кусков, а после мелко раскромсать вилкой остаток завтрака, не рассматривался: от зорких глаз Инеж такой лукавый манёвр точно не пройдёт мимо.       «И ведь когда-то давно даже она меня боялась, — без радости и огорчения, абсолютно не зная, что при этом испытывать, мысленно подметил Каз, вспоминая ту беспокойно стоявшую напротив сулийскую девушку, пришедшую с докладом и всё ожидающую, когда и он, не выдержав возможных ошибок, оставит на её искалеченном теле дерзкую отметину своей легендарной свирепости, — а теперь так легко заставляет позавтракать и угрожает отрезанными пальцами за непослушание».       Инеж бесшумно вздохнула, возвысив глаза до скрытого за потолком корабля неба.       — Какие твои дальнейшие планы на Джорди? — спросила она, когда Каз принялся хрустеть ломтиком поджаренного тоста, последним, что оставалось на тарелке.       Он нарочито безразлично пожал плечами.       — Планов нет, — бросил Каз. — Я оставлю всё плыть по течению. Просто время от времени буду давать ему понимание того, что я не тот, кого он надеялся застать, возвращаясь в Кеттердам.       «И весьма безуспешно», — укорил он себя в уме.       Как минимум то, что по пути в «Серебряную Шестёрку» он свернул в сторону библиотеки и вернулся в Клёпку с «Пустынным клыком», да ещё и с закладкой на последней прочитанной ими странице, было тому подтверждением. Ещё хлеще — то, как болезненно-предательски сжалось внутри в тот миг, когда назрела их мелкая перепалка из-за чернильницы.       «Тебе и со мной нечего делать, но меня же ты не выкинул».       Казу резко захотелось схватиться за его локоть и плюнуть на то, что вопреки перчаткам он увидит больше не брата, а то уродливое зелёное нечто, по которому он уплывал от Баржи Жнеца девять лет назад. Ему захотелось молить его уйти, не мучить себя, попытаться зажить, забыв о нём, представив, что его младший брат и правда помер от хвори. Сказать, что он заслуживал жизни лучше, чем с человеком, что никогда не подпустит его к себе.       При всём желании Казу не удастся вернуть Джорди того, кого он искал.       Он убил Каза Ритвельда в четырнадцать, будучи в страшнейшем отчаянии. Каким бы могущественным его ни нарекали в Кеттердаме, не в его силах вернуть того мальчишку из деревни к жизни.       — Джорди чувствовал вину за то, что притронулся к тебе, — но несмотря на то, что речь шла о промашке его брата, та толика осуждения в тоне Инеж направлена на него. — Он тебя любит.       «Я его то-»       — Мне жаль, — с искренним сожалением проскрежетал Каз, схватившись за стул и придвинув его к подоконнику, чтобы быть ближе к Инеж. — Я больше не умею быть кем-то, к кому захочется тянуться не как к лидеру.       — Ты учишься им быть, — мягко поправила она его. — Первые годы нашего знакомства ты был ужасным, нелюдимым, неотесанным, просто диким…       — Ты закончила?       — Не перебивай, — с липовой строгостью задорно предостерегла его Инеж. — Ещё невозможным и нарывающимся на хороший пинок. Не скажу, что ты сейчас не такой, но ты поменялся. Ты стал другим. Я никогда не тянулась к тебе как к лидеру, я его и не искала. Ты знаешь, что я металась в поисках спасения, но ты был для меня и того больше. Скажи, если ты ради меня стал кем-то кроме бандита, то что тебе мешает стать ещё и братом ради Джорди? Особенно если ты уже знаешь, как им быть.       «Рука, которая зеленеет на глазах и разрывается от чумных нарывов, стоит ей дотронуться до меня».       Но Инеж не знала историю о Барже Жнеца, не знала, почему он когда-то так ничтожно метался в агонизирующем беспамятстве, когда к нему прикасались.       — Я не готов, — просто ответил опустивший взор на пол Каз.       Казалось бы, и без его подтверждения то ясно: ему потребовалось два года, чтобы расхрабриться и подпустить Инеж к себе, и ещё два года, чтобы научиться не отдёргиваться от неё как от величайшей напасти.       С Джорди, ходячим напоминанием о давней трагедии, будет сложнее и мучительнее.       — Попытайся, — на вздохе. Не приказ, просьба. — Не потому, что ты должен, а потому, что можешь. Просто чтобы напомнить себе, что ты в этой жизни ещё способен выбирать не только боль. Ты умеешь иначе, Каз. Я ведь уже видела. Ты можешь выбрать это снова. Хотя бы не ради Джорди, а ради себя.       Каз, возвысивший на неё взгляд поблекших чёрных очей, молчал. Словно обдумывал каждое слово, которое Инеж произнесла, разбирал его на осколки, проверяя, не порежется ли он, если рискнуть и прислушаться.       Он не умел спрашивать, не умел просить. Не привык просить.       Но скрежет, названный голосом, выдал его раньше, чем Каз успел всё взвесить:       — Я могу прикоснуться к тебе?       Она редко, лишь когда сознание могло быть объято страхами прошлого, не позволяла ему того, отвергала, виновато пятясь назад.       Сейчас, миновав ту стадию, Инеж тянула к нему ладонь, но та — внезапно — остановилась.       Пальцы стиснулись, сминая спёртый воздух каюты.       — А я к тебе? — решилась и она получить от него одобрение.       — Да, — как в забвении выдохнул Каз.       Инеж улыбнулась краешком рта. Вторая рука приглашающе потянулась к нему.       — Тогда иди сюда.       Этого было достаточно, чтобы двинуться к ней, обхватить за ноги и уложить голову ей на колено, уткнувшись щекой в тонкую ткань. Достаточно, чтобы Инеж простерла к нему длань и погрузила пальцы в его волосы. Каз мелко вздрогнул от ощущения чужой кожи на своей, но волны, только раз возвысившись из безымянного ниоткуда, малахольно полоснули по ногам и исчезли, не успев ни подняться ввысь, ни взреветь.       Оставалось только умиротворенное молчание.       Пальцы Инеж скользили по его волосам нерасторопно и ритмично, точно с пониманием его шаткого состояния подыгрывали биению встревоженного сердца, норовящего вернуть прежний размеренный темп. Она всегда прикасалась к нему так: сначала медленно, осторожно, с опаской, будто перед ней лежала бомба замедленного действия и только от неё зависело, сколько секунд оставалось до полного разрыва мироздания. Чуть погодя — смелее, позволяя и себе, и ему, затеряться в этом мгновении.       — Что мне с тобой делать? — несмотря на такой навевающий обречённости вопрос, Каз каким-то чутьём ведал, что она смотрела на него улыбчиво.       Он притянул к себе её ручонку, свободную от его волос, и ласково очертил кончиком оголённого пальца невидимые узоры на ярко-бронзовой коже. После неспешно, со спорадической нежностью припал губами к тростниковому запястью, разыскивая в этой немоте ответный стук её пульса.       И, прижавшись вскоре к запястью тому щекой, усмехнулся:       — Всё, что захочешь.       Инеж насмешливо, но не глумливо фыркнула.       — Я бы хотела полностью снять с тебя верхнюю одежду, привязать к стулу и подвесить над одним из грязных каналов Бочки через окно, — поделилась она своими самыми заветными желаниями.       — Начало мне нравится, — вполне оптимистично одобрил Каз, — но концовку я бы всё же подправил.       Её пальцы зарылись глубже.       Он поёжился, и мелкая дрожь прошелестела по телу, мимолётно вспомнившему, как отвратно скользила под голыми руками гнойная плоть чумных трупов, но Каз прогнал это чувство с той ретивостью, с какой то вознамерилось поглотить его разум.       Он в безопасности с Инеж. С ней не надо было быть кем-то другим, пускай когда-то ему казалось, что она намеревалась исправить его, исказить уже созданную с крупиц личность взамен на свою любовь.       — Я беспокоюсь за тебя, шеврати, — невесело подытожила над ним Инеж, и ладонь цвета жжённой карамели игриво заскользила по его шее, вскоре дойдя до спины. — Я беспокоюсь за тебя, потому что ты всё ещё держишься за своё прошлое так крепко, как будто оно может тебя спасти, а на самом деле только глубже топит. Я боюсь, что ты поймёшь это слишком поздно, когда уже не сможешь выплыть.       Каза всё тянуло спросить: «неужели ты меня не вытащишь?»       Но он не спросит: один раз она его вытащила, когда прошлое тащило его на изумрудно-песчаное дно руками мертвецов из Баржи Жнеца. Тогда, когда Каз чуть не потерял её из-за своих страхов, чуть не попрощался сразу, как подошла к концу их миссия в Ледовом Дворе. Дальше придётся действовать самому.       За стенами каюты их недружелюбно поприветствовал стылый воздух. Ветер разносил по столице скукожившиеся пёстрые листья и оставил парочку из них, как в царапающийся по древесине дар осени, на палубе корабля.       Каз, скрыв бледные ладони за перчатками, тяжеловесно зашаркал вперёд. Один глубокий вдох отозвался мириадой раздумий, но самая приметная, та, за которую он хватался и сжимал, будто та могла взбрыкнуть и попытаться убежать: он живой. Отныне не просто месть, что обзавелась плотью и кровью, не оружие, направленное крошить черепа и вырывать зубы всем неугодным, а живая потерянная душа.       Звучало прискорбно, но Каза, глядевшего в седое небо, то заставило улыбнуться.       — Знаешь, твоя главная проблема не в страхе к прикосновениям. Твоя главная проблема — ты сам.       Уголки рта уткнулись вниз, а веки тут же слегка осели, придавая Казу хмурый вид.       — Ты так мила ко мне, — проворчал он, не унимая взора с сереющего купола над головой.       — Я говорю то, что есть, — парировала стоявшая рядом с ним Инеж. — Мне почти никогда не досаждало то, что мы не могли свободно взяться с тобой за руки, не боясь, что кто-то упадёт в обморок от ужаса, но досаждало то, что ты постоянно отталкивал меня. Ты живёшь с чувством, будто не заслуживаешь быть счастливым, и от этого страдаешь не только ты, но и остальные.       — Думаешь, что заслуживаю? — меланхолично раздалось от него.       — Я давно это поняла, — благосклонно промолвила она, поправляя прядь, выбившуюся из смолистой косы стараниями ветра. — Иногда мне кажется, что ты живёшь в сером кругу, пока вокруг тебя играет жизнь. Как будто ты никого в этот круг не впускаешь, только я смогла одной ногой зайти туда, пока другая наполовину остаётся за линией. Это… хороший показатель, Каз, но ты бы мог впустить хоть немного больше людей в него. Больше тех, кому ты был бы важен.       — Мне достаточно тебя, — угрюмо отрезал Каз.       — Твой мир не должен замыкаться на мне одной, — запротестовала Инеж без нажима и тряхнула головой, из-за чего та самая прядка снова вырвалась из чёрной плетёнки и небрежно повисла. — Просто… не обязательно быть одному большую часть времени. Иногда хорошо, когда рядом кто-то есть.       Кто-то. Слишком растяжимое понятие.       Каз был бы безмерно счастлив, оставь она ту пенную пустошь вздыбленных морей, оставь она заскорузлую палубу полюбившегося корабля и променяй все давнишние грёзы на него, но он никогда не посмеет просить её о подобном. Он не мог стать для неё очередной клеткой, когда без слов, лишь впервые стискивая её руку на пестрящем золотом рассвете, клялся, что станет для Инеж домом. Ей достаточно только обещать, что она вернётся, что то прикосновение у эллинга не эпилог их истории, и тогда он всегда будет — или хотя бы попытается им быть — её личной гаванью и светом в окне.       Не вымолвив ни слова, Каз осторожно поднёс к ней одетую в перчатку пятерню, которой привык выворачивать шеи и превращать челюсти в кристально-белое крошево. Теперь — ещё и аккуратно, с особой теплотой заправлять выбившиеся пряди за ухо и касаться щеки. Иногда — надо же — и без перчаток.       — Благодарю тебя за заботу, — с возникшей из ниоткуда учтивостью поблагодарил Каз, встречая в её взоре ответное удивление. — Но сейчас мне пора возвращаться. До скорого.       Инеж обхватила его запястье, дабы теснее прижаться щекой к чёрной коже перчаток. Как тогда, в те злополучные времена, когда они служили более не спасением, а преградой. Тогда, когда он в бессилии глядел на гиблую черноту своих рук, трепетно касающихся Инеж, и не верил, что однажды та исчезнет.       Каз без спешки отодвинулся. Его ладонь скользнула по её, и тактильный контакт вскоре прервался.       Свинцовая трость ритмично зацокала по настилу палубы. Вывихнутую ногу в какой-то миг свело пока ещё терпимой судорогой, и Каз, ступая до зубчатого трапа, догадывался, что это могло означать: вот-вот Кеттердам вновь накроет дождевая вуаль.       — Ни траура, — донеслось сзади.       Он замер.       Ненадолго. Будто томясь в размышлениях.       — Ни похорон, — не оборачиваясь.       А затем — до карликовых жёлтых дюн, зычно захрустевших под сапогами, и в сторону громоздкого населённого кластера под названием Кеттердам.       Каз ощутил, как сковала тяжесть. Вчера, в пелене осевшей мглы, шествуя к «Призраку» как в полупьяном бреду, он остро ощущал нужду встретиться с Инеж, но нужда эта петляла за ним до сих пор. Вернуться бы к кораблю, забыв о Бочке, об игорных домах, Отбросах и Джорди (особенно о Джорди). Вернуться бы, вновь отыскать покой и утешение там, где он не забивался в ужасе, лицезря, как трещала поношенная до исполинских пробоин маска, а помогал её разломить до конца. Вернуться бы и никогда более не уходить оттуда.       Вместо всего желаемого Каз, поправив шляпу, скрылся в людской кодле и вознёс до неба не прозвучавшую надежду, что он не потеряет сознание прямо посреди толпы.       «Не отбирай себя у него. Не отталкивай того, кого потом ты можешь захотеть вернуть обратно».       Инеж знала, каково это: он отбирал себя у неё, ещё не успев отдать, и беспрестанно отталкивал, пока в одну холодную ночь, от самого себя такого не ожидая, не принялся разнузданно просить остаться с ним. Вот только это не одно и то же всё равно, потому что для Инеж существовал только Каз Бреккер, а для Джорди это чужак, который когда-то являлся его младшим братом.       Каз похоронил Джорди, когда брату было четырнадцать. Когда ему исполнилось столько же, он похоронил и прежнего себя.       Несколько лет назад он вылепил запасной оболочкой равнодушную ко всему за границами его тесной вселенной тварь, обрубившую всякую связь со всем обыденным, но обещал тому, ещё человечному себе, что это временно, что придёт день, только он достигнет возмездия, и можно будет исчезнуть из Бочки. Каз хотел покинуть бандитскую жизнь сразу, как сокрушит Роллинса, сделать так, чтобы больше никто о нём не вспомнил. Как грандиозны были его планы: сгинуть из чужих воспоминаний и побороть неприязнь к прикосновениям ради возможного будущего с Имоджен, но реалия прилетела к нему с размахом кулака, когда его избили до полусмерти, бросили в грязном переулке и жестоко напомнили, что о нормальной жизни ему всуе мечтать.       И тогда Каз привязался к этому созданию, воспел его хладнокровие, и, солгав самому себе, тому ещё человечному и наивному себе, позволил ей окутать его целиком, стать не маской, а сущностью, которую погодя в Бочке прозвали Грязными Руками.       «И кого тогда ты ожидал найти, Джорди?» — обреченно вопросил Каз в оглушительную пустоту своих мыслей.       Пять лет спустя обе личности в нём балансировали как на тонком канате, вместо жизни за пределами Бочки над ним незримо реяло знамя главаря этой территории, а вместо Имоджен с ним была Инеж.       Каза более, чем устраивал такой исход, но живой — ладно, живой, но вернувшийся! — Джорди не то, к чему он мог подготовить себя.       Ближе к Клёпке дыхание стало прерывистым. Каз опасался вероятности, что событие прошлой ночи возложило неизгладимый след на сознании и он вот-вот опять падёт в обморок. Он практически со стоицизмом перенёс то, что в подобном состоянии его влачили до постели девушки из экипажа Инеж, — и, кто знал, она сама тоже — но если его застанет бессознательно развалившимся на земле его же банда, то это будет как и чёрным пятном на репутации, так и поводом для общественного резонанса.       — Бо-о-осс, — противно протянул, точно назойливый москит у самого уха, только завидевший его Раске, — у нас в «Клубе Воронов»…       Однако настрой в этот раз не благоволил рабочим обязанностям.       — Отцепись! — внезапно даже для самого себя гаркнул на него хлопнувший дверью Каз, и бандит, округлив глаза, в тотчас безропотно замолчал.       По лестнице он вздымался тяжело, нажимая ногами на ступени, как если бы захотел пробить брешь в скрипевшей древесине. Удивительно: десять минут назад он не мог думать ни о чём другом, кроме Инеж и её рук, в которых Каз искал спасение, а теперь — о том, сколь сильно ему хотелось что-нибудь сломать. Кого-нибудь ударить. Оставить след своего аффекта, как будто тогда ему непременно станет легче.       В комнате ли Джорди? А если да, то различил ли он в этой чахлой тиши его гневный скрежет? Знал ли, что говорить после таких форс-мажорных оказий?       Потому что Каз совсем не знал, какие слова подобрать ему.       Прожилки теней улеглись на его сухопарую бледную фигуру, скрывая от ненадобных взглядов, и он, поднимаясь на третий этаж, возжелал бы скрыться и от себя. Забыть. Не думать. Стать неживой материей. Непросто жить, когда в заранее установленную систему ценностей так беспардонно норовило втиснуться что-то помимо материальных благ.       Каз отворил дверь, попытавшись морально подготовить себя к тому, что на него стремглав падёт не то извиняющийся, не то ошеломленный встречей взгляд Джорди.       Комната, однако, была пустой. Ни единой живой души.       Он бы подумал, что Джорди наконец-то утерял всякую веру в то, что когда-нибудь они сумеют восстановить связь, но аккуратно уложенная на диване одежда брата противоречила этой догадке.       — Упрямец… — беззлобным шёпотом.       Джорди бы сказал, что он ещё хуже.       Каз сделал шаг к рабочему столу и поморщился: боль взвилась в сломанном колене тугой ржавой спиралью, так не вовремя — а, хотя, когда вообще это было вовремя? — напомнив о том, что без точного плана ограбления прыгать с крыши банка всё-таки далеко не самая лучшая идея. За пять лет жить с подобного рода дискомфортом и ярлыком калеки вошло в привычку, но приятного всё равно мало.       «Ещё и когда живёшь в дождливом сыром Кеттердаме», — мысленно посетовал Каз, усевшись на ближайший стул и вытянув забившуюся в спазмах ногу.       Как-то раз Инеж, зябко прильнув к его пальто, тоже пожаловалась на непогоду столицы и невзначай сказала, как хорошо было осенью на юге Шухана, где небо над макушкой — чистая бирюза, а ещё не оголенные деревья, скрестив ветви, создавали полог из колоритных сухих листьев. От мальчишеских сладкозвучных фантазий Каз отвадил себя ещё в роковые четырнадцать, но в мысли то и дело навязчиво врывалась идея скинуть на месяц — а лучше на все три — работу в игорных домах на Отбросов и умчаться с Инеж в тёплые края Шухана.       Рой дум оборвался со скрипом двери.       Каз враз обернулся, завидев периферией зрения движение.       Миг, и только что апатично заходящий Джорди застыл у порога и потрясенно воззрился на него.       — Каз, — только и сорвалось с брата его имя.       И… на этом всё. Молчание.       Напрашивалось вполне логичное: «и что же теперь?», но, по всей видимости, никто из них не потрудился отыскать и отрепетировать подходящие слова перед возможным столкновением.       Каз, прокашлявшись, пробормотал хрипло:       — Доброе утро.       Неплохое начало, и можно смело заявить, что с его стороны был совершен тот самый ответственный первый шаг. Остальное зависело от Джорди.       Сам Джорди медленно и приглушенно выдохнул, будто стараясь не расплескать остатки решимости по пути к нему, и выдох этот затерялся в первой модуляции дождя. Взор его уперся в собственную обувь, но в нём сквозила как суровость, с какой он часто усмирял в детстве расшалившегося младшего брата, — хотя и сам обожал озорничать — так и не шутливая обеспокоенность.       — Где ты был всю ночь? — наконец сотряс он немоту.       Каз и не предполагал, что всё начнётся с допроса. Мало ему было Инеж, которая только недавно заставила его впервые за последние годы по-человечески позавтракать, теперь ещё и последовали расспросы о том, в каком углу города переждал темноту.       — На «Призраке», — отчеканил Каз не намеренно грубо. — Нужно было встретиться с Инеж.       И не соврал, пусть для Джорди это «нужно было встретиться» будет подразумеваться деловая встреча. На деле, ему и не требовались подробности.       — Послушай, — громко шаркнув ногой, Джорди, стряхивая останки былой неуверенности и глядя ему в глаза неотвратимо, нерасторопно шагнул вглубь комнаты, не приближаясь слишком близко, точно памятуя событий прошлой ночи, — я должен… извиниться за вчерашнее. Я… я не знал. И, по правде, всё ещё не знаю, и даже не в курсе, что именно.       Что ж. Извинения были ожидаемыми.       Разве что Каз не уверен, что хотел их слышать.       Джорди на его глазах спрятал руки в карманах, словно опасался, что в другой позе снова потянется и ненароком прикоснётся к нему.       — Мне не нужно, чтобы ты что-то говорил сейчас, — чуть тише добавил он, — просто знай, что я правда сожалею о случившемся.       Но и Казу было, о чём сожалеть. Знай Джорди историю его недуга и они бы избежали этой дилеммы.       «Тогда скажи ему», — прошелестело в чертогах сознания крещендо совета Инеж.       Каз отмахнулся от него.       Едва слышно простонав от боли в ноге, — и замаскировав то недовольным мычанием — Каз отвернулся от него, упершись взором в дождевую рябь, залившую серые окна.       — У меня было немало времени на раздумья, — скрежетавшим голосом отозвался он, — и я дошёл до вывода, что ты лишь хотел помочь.       — И… — протянул Джорди, быстро осознавший, что это не конец его вердикта.       Каз взглянул на него боковым зрением, и весь его вид так и кричал: «я устал, брат, устал от всего этого».       — Не делай так больше, — самому не зная, прозвучало ли то просьбой или предостережением, сказал он.       Джорди не сразу ответил. И невдомёк, принял ли он ту явь, где последний из разбитой семьи столь нещадно отвергал его, или же для него эти слова — очередной удар с высоты оглохших небес. Каз думал, что, какой бы ни оказалась истина, легче ему от неё не будет.       Наконец, устав от долгого бездействия, он коротко кивнул, и этот кивок громче любых заверений.       — Хорошо.       Ровно. Едва ощутимо.       И почему-то обыденное согласие звучало расколом.       Безмолвие вновь вероломно прокралось в комнату и обосновалась там, где прежде жили нерастраченные годы. Каз поймал себя на мысли, что раньше он счёл бы её почти терпимой, как дождь за окном, который невмоготу остановить, но можно хотя бы перестать проклинать. Теперь же — давящей и тяжёлой.       Оказывается, не только Инеж под силу громко молчать.       — Я… — Каз проследил за резкой артикуляцией губ брата, но тот так же неожиданно, как начал говорить, замолк. Потом, вздохнув натужно, словно заново учился дышать, проговорил: — Если когда-нибудь понадобится помощь… если понадобится кто-то, кто не будет тебя трогать, но всё равно останется рядом, ты знаешь, где меня искать.       И тогда Джорди попятился, шагнул к отворенной двери, точно давая ему возможность пробыть в нетронутом наваждением одиночестве чуть дольше.       Каз не скажет точно, когда он остался наедине с собой, но, созерцая водянистое марево на окне, на то, как хлестали льдистые капли по стеклу, он думал, — впервые — что, быть может, однажды воспользуется этой братской привилегией. Быть может так же, как он однажды позволил себе быть кем-то другим ради Инеж, он снова станет младшим братом — или хотя бы его гротескным подобием — для Джорди.       Но не сегодня. И, скорее всего, даже не завтра.       Сегодня лишь дождь, сегодня тишина, сегодня достаточно и этого всего.       Каз не повернулся, не изъявил желания нарушить ливневый гомон любезными благодарностями, только прикрыл глаза, вслушиваясь в то, как Джорди шёл по коридору.       В пустой комнате наконец-то стало по-настоящему спокойно.       И это — как и всё в его жизни — не нормально.