Шестнадцать громозвучных если

      На ступенях, ведущих к дверям Клёпки, было грязно. Переливчатая пыль задорно металась по стылому воздуху, подлетая к лежбищу Отбросов и неохотно теряясь в его тенях, и Джорди подставил тосковавшее по солнцу лицо чахлому недужно-жёлтому столпу света, высовывающемуся из облачной прорези.       Редкие капли уходящего дождя всё ещё снисходили до земли, стучась о сланцы соседних крыш да неглубокие рытвины на известняке, и он уповал на то, что сегодня промозглость осени хоть ненадолго уступит своё законное место теплу. Джорди не смел жаловаться, памятуя, почему до сих пор прозябал дни в Кеттердаме, но с каждым часом он всё сильнее скучал по морю и кораблю, который возил его в озаренные теплом и солнцем страны, скучал по голубому небу знойного Амрат Ена и юрдовым полям Кофтона и Шрифтпорта.       Слух уловил частый стук стали о дерево. Минутой позже некогда закрытая дверь дёргано отворилась, и боковым зрением Джорди увидел ковыляющего из Клёпки Каза.       — Я оставил тебе флаг, — разрядил он неловкую обстановку. — Чёрный.       Начало неплохое. По крайней мере, Каз заговорил первым.       Задумчиво рассматривая его несгибающееся больное колено, Джорди хмыкнул.       — Где ты сломал ногу?       Он никогда не спрашивал. Казалось, на ответ рассчитывать бессмысленно, но Каз с таким запалом недавно поделился с ним целым рудником своих беззаконий, — хотя мог отказаться от этой идеи — что смысл надеяться всё же имелся.       Каз замер, и с такого ракурса Джорди чётко увидел, как его лицо почти исказилось в самодовольной ухмылке.       — Неудачное ограбление банка в четырнадцать, — с толикой ехидства сознался он.       «Лучше бы не спрашивал», — чуть было не произнёс Джорди вслух.       Но если посмотреть на ситуацию иначе, то после взявшей за душу истории о пистолете, который Каз засунул кому-то в задний проход, ограбление банка — это так, детская забава.       Можно сравнить с тем, как его брат в детстве придумывал план, чтобы достать до спрятанного отцом вазона с конфетами.       — Ты бы… — нежданно ломано обратился к нему Каз, и Джорди напрягся, не ожидая, что тот снова заговорит. — Ты бы пошёл пройтись по городу, а не сидел целыми днями в Клёпке.       — Что насчёт тебя? — скорее из возложенной на старшего ответственности спросил Джорди, в который раз критично отмечая нездоровую бледноту кожи брата и худобу, которую первые дни он считал за жилистость.       — Я слишком занят для такой ерунды, — с неумолимой флегматичностью отсёк он, поправляя строгую шляпу-котелок, выделявшуюся на фоне тошнотворно-ярких и безвкусных шляпок всех остальных, кто мешкал в Бочке. — У меня переговоры с Псами Харли.       — С каких пор о переговорах сообщают чёрным флагом? — озадаченно спросил Джорди.       Пальцы Каза в ответ гулко забарабанили по голове ворона.       Ожидание? Обдумывание ответа? Нервный тик (не исключены же побочные эффекты проживания среди таких сомнительных личностей в таком сомнительном месте)?       — Это лишь формальное название.       На этом, пожалуй, стоило поставить точку… по мнению Каза, который тогда же дёрнул тростью и двинулся в противоположную от Клёпки сторону.       То, что под переговорами подразумевались временно припрятанные ножи и револьверы, Джорди догадывался ещё задолго до попадания в Бочку, но сейчас, глядя, как его младший брат брёл на эту «формальность», он мог сказать, что былое безразличие к этому знанию тлело.       Он не должен переживать. Каз выжил в огромной чужой столице, будучи ребёнком, и выживал в каверзах разной степени сложности.       Но Джорди, глядя ему вслед, всё равно чувствовал, как едко капало ему на мозг всесильное смятение.       И ощущение, что отпускать Каза будет ошибкой, наведывалось к нему с убийственной мощью.

* * *

      Пойти прогуляться, как оказалось, идея не такая дурная.       Наверное, в тот вечер Кеттердам впервые за все дни, что он вступил на его гавань, запестрил новыми красками. По пурпуру небесного бархата слоились масляно-розовые облака, пронзающие улицы продажного королевства атласом камелиевого света, и некогда серое мироздание обрамило в незримый лучезарный купол. По мере того, как лютиковый шар солнца степенно тонул в сияющем объятии небесной выси, переливающееся гипертрофированной палитрой небо начинало преображаться, словно оживая вновь и вновь под чарующей дланью заката, тихо коснувшегося столицы.       Неподалёку, за одинокой скамьёй, построенной в паре метров от церкви Святого Бартера, распростёрлась грязно-голубая лента канала, испачканного птичьими перьями, ломкими и иссохшими листьями да окурками папирос.       Джорди поднял ввысь изучающий взор, лицезря чернильное скопище устремляющихся в даль воронов, слушая их громогласный клекот, и смотрел он так долго, даже когда птицы подавно исчезли с поля зрения. Оперение их пало наземь, вальяжно кружась в воздухе, и клич, срывающийся из треугольных клювов, ещё долго и пронзительно звучал в ушах.       Опустил глаза он не скоро.       Минуты тянулись часами, но за прошедшее время парочку весьма важных пунктов пришлось понять, принять и намертво зафиксировать в сознании:       а) Иногда, как бы ни было скучно, он предпочитал провести досуг в полном одиночестве.       б) Каз не нуждался в его присутствии и, вероятно, смысла в переезде в Кеттердам не было.       в) Он слишком быстро сдавался и спешил бежать от ответственности.       И всё это увертливо перетекало в финальное г: надо было дать себе и брату ещё… несколько шансов.       Одним всё-таки не отделаться.       Штук этак пятьдесят должно будет хватить.       «Может, к старости он всё-таки немного смягчится», — без всякой надежды поразмыслил Джорди, обречённо припав к спинке старой скамьи.       Перед ним разверстый гранитный квадрат малолюдной площади, и, по правде, он даже рад, что ему выпала возможность побыть наедине с собой, где-то там, подальше от Бочки и её жизненных аспектов, выкрикиваемых голосами всяк заговорившего с ним. Вечерняя жизнь в этой стороне Кеттердама размеренная и тихая, — или так казалось после вульгарного оглушительного шума игорных домов и низкосортных таверн — но состояние от этой тишины скатывалось едва ли не до сомнамбулического.       Так, вероятно, и должно всё ощущаться, когда последние годы — это целая твердыня из впечатлений (и, увы, далеко не всегда положительных).       Джорди попытался отвлечь себя и заняться осмотром вида в кои-то веки не дождливой столицы… и всё и без того мелочное воодушевление враз улетучилось: в поле видимости, примостившись на обрамляющей площадь высокой хрусткой зелени, неприлично-страстно целовалась откуда-то взявшаяся пара.       — Ну, блеск… — проворчал Джорди достаточно тихо и отвернулся, почуяв, что дело у этого дуэта пахло жареным.       И нет, он не являлся блюстителем нравов или праведником, — и, скорее всего, не окажись Каз бандитом, то сомнительными чертами блистал бы именно старший — но, видя столь непристойно заигравшихся влюблённых, Джорди соглашался с тем, что стал мыслить как житель Бочки: будь у него пистолет, он бы с радостью закончил этот спектакль двумя выстрелами. Или же одним, уже для своего виска, зайди те слишком далеко.       За годы странствия по морям он тоже неоднократно, раза три, вступал в отношения, но все они с треском проваливались. Первая девушка покрыла его трёхэтажным отборным матом через полгода отношений, потому что в пылком порыве, целуясь с ней, Джорди нечаянно коснулся её груди (которую, к слову, можно было рассмотреть только под микроскопом). После такого колоссального провала он пытался быть осторожнее, но тем самым наступил на новые грабли: вторая девушка посчитала его заурядным, потому что ожидала от него, что её сразу затащат в постель, а не примутся долго водить за нос разговорами и брутальными попытками проявить себя. Третья же и вовсе апогей всех неудач в делах любовных: девица кинулась ему на шею и принялась искренне благодарить за озарение, которое он даровал ей их отношениями, ведь только благодаря ним она осознала, что её привлекали девушки, а не парни.       Джорди отвернулся от примечательной картины, но тогда же перед ним предстала другая, такая, что заставила непонятливо изогнуть брови и застыть, потому что там, на противоположной стороне скамьи, с улыбкой тысячелетнего мудреца на него в ответ взирал священник.       Ну… точно не та компания, на которую он когда-либо рассчитывал.       — Прошу прощения, домини, я… — нарочито громко прокашлялся Джорди, поначалу норовя закончить бесстрастным «не по адресу». — Я просто сижу.       Ему бы добавить, что он ни разу не религиозен и в церкви был только в детстве, — и то потому, что отец пинками вёл их с Казом на воскресные молитвы — но насколько разумно говорить такое священнику, если особенно не хотелось нарываться на нравоучения о покаянии, грехах и спасении заблудших душ?       Невольный компаньон, однако, лишь шире улыбнулся на его неловкие извинения.       — Если бы эта скамейка была только для верующих, господин, боюсь, её бы пришлось закрыть, — вкрадчиво обратился к нему священник, медленно сомкнув и разомкнув веки, которые и без того были опущены так, словно он постоянно хотел спать. — Просто здесь редко отдыхают. Обычно ждут кого-то, просят подаяния или прощают. Скажите, вы много считаете?       — Считаю? — озадаченно переспросил Джорди. Уж не свихнулся ли старик, сидя в своём храме?       — Время, достижения, приобретения, расставания. Деньги, прибыль, сделки, потери, — принялся перечислять его собеседник. — В этом сама суть торговли: что мы отдаём, то и получаем взамен. В каждом выборе своя цена.       Джорди вздохнул.       Сначала те влюблённые, ворошившие неприятные воспоминания прошлых лет, теперь ещё и священник вёл с ним задушевные беседы.       — Люди, прибывшие в Керчию из других стран, считают нас безбожниками за то, что мы зовём торговлю святым делом, — на удивление, домини говорил о том без укора, — но ведь наша жизнь — это торг, пусть и не всегда осознанный. Мы отдаём доверие, чтобы получить верность. Платим терпением, чтобы получить внимание. Торгуемся своей болью, чтобы заключить сделку на любовь.       Джорди сомкнул челюсть, и желваки враз ретиво заиграли на ней.       — Но товар, который хочется приобрести, не всегда…       — Простой? — спросил священник, завидев, как он замялся.       Джорди в ответ качнул головой.       — Честный.       — Честный не всегда означает лёгкий, — мудро подметил старший.       — А если цена слишком высока? — горько хмыкнул Джорди. — То что тогда? Отказываться?       — Всегда можно отказаться, — согласился с ним домини, — но порой, отказываясь, люди теряют не только то, что они отдавали, а то, что надеялись получить.       Двойная потеря, значит. И всё равно, что бороться приходилось за что-то одно.       «Но ведь наша жизнь — это торг».       Джорди покачал головой, и взор его устремился к церкви Святого Бартера.       Он ни разу не заходил внутрь, ни разу не молился, а если в детстве его и заставляли припасть к алтарю в храме и обратиться к Гезену с молитвой, то Джорди всегда просил о всякой дребедени вроде той, чтобы у соседского мальчика Томаса Йонкерса отобрали деревянный меч и отдали ему, или чтобы их кошка перестала делать вид, что она не говорила человеческим языком, или чтобы ему разрешили есть мёд прямо из банки самой большой ложкой, которая была в доме.       — Скажите, домини, — на длинном выдохе вновь заговорил он, — а если сделка неравная? Что делать, когда один платит больше?       Нечестный вопрос: он не вправе требовать от Каза отдачи, когда бросил его на произвол судьбы и свалился ему на голову июньским снегом, но кто в этом мироздании не грешил эгоизмом и почему он должен стать исключением?       Священник, проредив дряблыми пальцами ком седой бородки, задумчиво промычал.       — А знает ли второй человек об условиях вашей с ним сделки? — обратился он как будто к несмышлёнышу.       Джорди выпучил глаза и резко повернулся к не изменившемуся в лице домини.       Ну… нет. Или же, вероятнее всего, догадывался, но считал, что раз его вовремя не вовлекли в это дело и не озвучили условия для лучшего понимания, то придерживаться их тоже бессмысленно.       Священник молчал, всё выжидая ответа, пока его крючковая белая ладонь не улеглась Джорди на плечо.       — Порой мудрость наша не в том, чтобы требовать возврата, а в том, чтобы найти в себе силы платить дальше, даже если не знаешь, когда получишь что-то взамен. Да и получишь ли, — с добродушным смешком изрёк старик, привстав со скамейки. — Пускай ваша сделка будет честна и закреплена дланью великого Гезена, господин, и пусть он даст вам сил эту сделку выдержать, а после наградит за эту выдержку.       Дыхание Джорди едва не сбилось.       Одним рывком он вскочил с места и, будто не отдавая отчёта своим действиям, схватил священника за рукав фиалковой рясы.       — Домини, постойте! — взвинчено воскликнул он. — Почему вы заговорили со мной?       Стоя полубоком, старец обернулся и одарил его неизменной полуулыбкой.       — Я всегда подхожу к людям, которые садятся на эту скамейку. Уж не знаю, какая древняя сила в ней запечатана, что она манит к себе глубоко страждущих, но у каждого из них на душе был якорь. Я не знаю ни о каком из них в подробностях, но моих слов им было достаточно, чтобы не пасть духом.       И таилось в посеревших, выцветших от старости глазах домини нечто прозорливое, взращенное на многолетнем житейском опыте. Нечто родительское — что-то, о чём Джорди забыл, что-то, ощущение чего он, утеряв отца под неумолимой мощью плуга, больше не помнил, но только сейчас с такой выразительностью осознавал, что хотел бы почувствовать то вновь.       — А если кажется, — и голос Джорди, стиснувшего ткань рясы в трепещущих пальцах, дрогнул, — что больше нет смысла платить?       Потому что он ведал: ещё немного — и ему невмоготу станет выплачивать свою часть сделки.       Каз переживёт. Джорди попытается.       Домини всё смотрел на него молчаливо, не спеша с ответом, и каждая секунда его немоты все едино, что льдистая стрела, предательски впившаяся ему меж лопаток.       — Тогда стоит сесть и посчитать ещё раз, — негромко подытожил он. — Порой мысль о том, что больше нет смысла платить, означает, что вы просто устали, но при этом не разучились любить то, за что платили. Знаете, господин, торг заключается не только в том, чтобы получать и отдавать, даже если кажется, что в этом и вся суть, которую возложил нам в свои идеи Гезен. Иногда торг просто даёт нам понять, что мы всё ещё люди, раз способны отдавать. Даже если вам никто при этом не возвращает.       В уголках уставших глаз обозначилась ажурная сеть крохотных морщинок.       Домини легонько дёрнул рукой, освобождая рясу из его хватки.       — Но даже если после этого вам больше не захочется платить, то, быть может, пришло время перестать это делать, — тем же вкрадчивым тоном продолжил старец. — Это вовсе не грех и не поражение. Это будет честным итогом ваших стараний. Однако знайте: если вы задаете себе такие вопросы, значит, вы ещё не готовы расторгнуть сделку.       Он улыбнулся напоследок, — понимающе, добродушно — а затем, более не промолвив ни слова, бесшумным ходом двинулся к церквушке.       Джорди так и остался на той судьбоносной скамейке, безмолвно наблюдать за тем, как трепетно обнимал оранжевый свет заката худую фигуру домини, пока та в какой-то миг не притаилась в очертаниях зданий.       Он сглотнул. От того, как тяжело и противоречиво тому понятно звучали назидания священника, ему, однако, легче не становилось. Напротив, жутко это всё. Картина, у которой было диковинное свойство размываться сильнее и слабее с завидной скоростью, понемногу обретала свои старые черты.       Всё это наслаивалось на очередное, немного запоздалое понимание: он — пока что — останется в Кеттердаме.       Просто потому, что Каз тоже здесь.       Каз, которому его присутствие ни к чему, но который изредка выплачивал свою часть сделки парой мелких монет.       «Порой мысль о том, что больше нет смысла платить, означает, что вы просто устали, но при этом не разучились любить то, за что платили».       Ставка изначально поставлена на его дурацкую привычку привязываться: в детстве Джорди не смог отдать кошку их семьи в руки более опытных в животной хвори людей, хотя та едва волочила лапы и мочилась под себя от старости, а в девятнадцать наотрез отказался вступать в другую команду, где не будет ни капитана Ван Дейка, ни Моргана, ни Рико, с которыми он уже прошёл через огонь и воду. Что уж говорить о родном брате, которого он когда-то опекал и которого однажды потерял?       «Но нашёл ли я брата? — загудел в подсознании болезненный вопрос, когда Джорди поднял глаза на рваную полоску облака, похожего на огромную зефиринку. — Или от этого осталось одно только название?»       Он ненароком вспомнил Герцуна. Настоящее имя выветрилось из памяти, но Джорди помнил серые лживо-добрые глаза, рыжий пух бакенбардов и мягкость руки, которая сначала удерживала его, а погодя — устала и выбросила в бездну. Он ли тот, кто так жестоко низверг Каза до состояния упадничества настолько глубокого, чтобы его брат потерял веру в человечество? Или история его метаморфозы не так поверхностна, как казалась на первый взгляд, и таила в себе больше вещей, чем обыкновенная ненависть?       Джорди устал. И он даже в этом виноват: прошло чуть больше недели, а мысли сдаться навещали с невообразимой частотой.       Он вскочил, отчетливо чувствуя, что в огромном Кеттердаме не существовало места, где можно отыскать покой, и прошествовал быстрым ходом в Клёпку. Будто убегал. От чего — и сам не поймёт, ведь минуту назад Джорди вопреки своей явной духовной отстраненности думал, что провести время за разговором с домини не такое и бессмысленное занятие.       От бессилия он откинул попавшийся по пути камушек.       Что ему делать? Сесть и считать? А что считать, если всё уже просчитано?       «Но даже если после этого вам больше не захочется платить, то, быть может, пришло время перестать это делать. Это вовсе не грех и не поражение. Это будет честным итогом ваших стараний».       Но знай священник всю его ситуацию, то, вероятно, не стал бы столь уверенно твердить о таких вещах. В его случае расторжение сделки, может, и правда никакое не поражение, однако предательством такой выбор окрестить будет правильнее. Самого себя, в первую очередь. Того себя, который годами влачил за собой багаж вины и повторял, что он бы попытался хоть что-то изменить, появись у него шанс.       Шаг. Ещё один. Ещё двадцать.       Пока он шёл, успело стемнеть, и рыжина заката исподволь превращалась в темнеющий аметист, на котором замерцали первые звёзды. Лишь тонкопалая нить недавнего цветастого зарева как длинный клинок, наставленный в горло сгущающейся темени, напоминал о том, что в этот день в их столице заиграли новые колориты.       Взойдя на горбатую спину знаменитого моста, отделявшего Кеттердам на мнимоправедный околоток и преступный район, Джорди невесть почему прервал свой путь и опустил глаза к мутной зыби воды, умиротворённо вьющейся змеёй-колоссом по каналу.       Скорее всего, то взыграло нежелание возвращаться в стены Клёпки, и потому после осознания того факта нарывалось логично и убеждающе: «тогда почему не уйдёшь?». Но всерьёз этот вопрос не рассматривался, как бы ни досаждало ощущение, будто он проживал не свою жизнь и был среди Отбросов посторонним, который то и дело следил за происходящим из прорех своей раковины.       Слишком рано пятиться назад: он ещё не выплатил свою часть сделки сполна, а Каз не спешил ни оплатить свою, ни принять то, что ему давали.       Возможно, именно эта мысль и подтолкнула его брести дальше, дойти до Клёпки и, отворив дверь, войти в зёв опротивевшего здания.       И вытянуть руку в самый подходящий момент, чтобы поймать летящую в него биту за секунду до того, как та приветливо прилетела бы ему в щеку.       — Ну что, Чайка, вида… — но Отброс, державший оружие, прервался и нахмурился, увидев, кто перед ним. — Ты не Чайка!       — Да ты тоже не ястреб, — флегматично шикнул Джорди.       — Чё, Штекер, не на того напал? — язвительно хохотнул высунувшийся из-за спины Джорди бандит, который, по всей видимости, и был Чайкой. — А у пацана тоже неплохая реакция!       Их дальнейший спор слушать Джорди не стал.       Он осмотрел первый этаж: кто-то заинтересованно наблюдал за происходящим, а кто-то принялся оживлённо шептаться, что «тот самый, живущий у босса» скоро вступит в их банду. Лишь Битл, массирующий сломанное колено, скорчил при виде него отвратительную гримасу недовольства и отвернулся.       «Не велика потеря», — с мысленным смешком разразился Джорди, буднично проходя мимо недруга.       Находясь в компании Отбросов, он был осторожен в подборе слов и в действиях, но старший брат со взваленным на плечи багажом поручительства за младшую скотину и боцман в нём то и дело давали знать о себе. В этот раз, не увидев в поведении бандитов ничего, что требовало бы срочного вмешательства хоть кого-то с мозгами, Джорди прошёл на третий этаж, не сказав ничего, только торопливо кивнув на сонм не знавших конца приветствий.       Будь он в настроении, то издал бы смешок. Ну и кто знал, что дебоширы опаснейшей зоны Кеттердама блеснут чудесами манерности?       Казу, право, было, чему у них научиться.       В не знавшей изменений — кроме бумаг, которые то исчезали, то появлялись в трёхкратном размере — комнате Джорди поджидали неизменные звенящая тишина и пустота. Если, конечно, не считать чёрного флажка, любезно оставленного братом на столе, точно тот говорил им: «я там чуток дохлый, но ты не волнуйся. Я в шапке». Любой другой безусловно по-приятельски похлопает его по плечу и заверит, что надобности в беспокойстве не имелось, но смута сворачивалась на сердце чёрной кошкой, пока хвост обвивал сей глупый орган мощью сотни стальных цепей.       Он бесшумно сел на диван. Сон слонялся окрест, хоть время и не настолько позднее, и Джорди лениво сбросил с себя остаток одежды. Он согласился пойти на уступки этому внезапному желанию и лечь спать, иначе этот поток мыслительного самоистязания обязательно доведёт его до ручки.       В небытие Джорди, как ни странно, провалился быстро, только почувствовав мягкость подушки под щекой, но сон его от этого не стал ни мирным, ни спокойным. Там, в иных мирах и обветшалых грёзах, к ладоням кротко льнула высокорослая трава, и из пустоты сложился до ужаса знакомый дом, тот самый, который он когда-то звал своим. Дверь в коридор отворена, а вход плевался и фырчал яркими жёлтыми искрами, будто то костёр, согревающий в лютую метель заблудшего странника, и он увидел через ту дверь, как за столом его семьи сидел взлохмаченный мальчишка.       «Это… я?» — не веря в то, путая явь и иллюзию, едва нашёл Джорди что подметить.       Малец этот — он, но совсем другой: цельный, без трещин.       Он повернулся к незваному гостю, одарил его гостеприимной улыбкой и пару раз махнул, немо подманивая к себе, и Джорди шёл, ведомый не чувствами, а необъяснимыми инстинктами. Он хотел зайти, хотел вновь очутиться в родной гостиной, посидеть за столом, за которым они с отцом и братом завтракали на багряных рассветах, хотел, чтобы его узнали и сказали до саднившего знакомо: «мы ждали тебя, садись же к нам».       Но когда Джорди подошёл, оконное стекло резко деформировалось, исказилось, и теперь перед ним представал вид не на омытую золотым светом кухню, а на себя. Настоящего себя: повзрослевшего, уставшего, с выцветшими от невзгод агатовыми глазами.       Он помчался к открытой двери со всех ног, но стоило шагнуть ближе, как дом стремглав отдалялся, будто тем самым жестко изрекая, что ему, испорченному, поношенному неумолимой реалией, не нашлось места в этой чистой непорочной идиллии. В отчаянии Джорди попытался позвать юнца, окликнуть его, раздирая глотку до хрипоты и асфиксии, но мальчонка оказался глух на его вопли и продолжал, терзая пуще прежнего, подзывать в гостиную, в которой его не ждали.       Прервав бег, Джорди скрючился и тяжело задышал.       Он не ушёл, не хотел уходить, пускай в своём новом обличье и являл собой уродливую кляксу, незнамо как очутившуюся на живописном полотне. Задрожав, Джорди примостился в траве, сев спиной к дому и поджидая, что, быть может, однажды он сможет снова оказаться внутри.       Из пут сна его вырвал монотонный тяжёлый стук — как будто карликовым молотком нещадно отбивали ритм по виску. Рябь в осоловелых глазах разошлась, позволив разглядеть сапфировую акварель звёздной ночи, а в неумолчном стрекоте, прервавшемся скрипом двери, Джорди погодя немного разобрал модуляцию шагов. Вместе с ними — мерный отзвук свинцовой тяжести.       Каз вернулся.       Но в рассеивающейся пустоши давних грёз Джорди уловил, что что-то не так. Шаги брата неровные, прерывающиеся, и трость, как оказалось, припадала к полу кое-как, с перерывами. Спустя мгновение тщедушное затишье рассёк гомон прерывающихся вдохов-выдохов.       Не самый лучший комплект красных флагов для того, кто только что вернулся с формально именуемых переговоров.       Джорди перевернулся, рассчитывая на то, что короткую возню Каз примет за сонное ворочание по дивану, и разглядел в темени тяжеловесно ступающего к постели брата. Спина его, всегда чинно выпрямленная тугой тетивой, так несвойственно ему сгорбилась. Одна рука лихорадочно цеплялась за трость, пока пальцы другой судорожно стискивали ткань жакета.       Приподнявшись на локтях, Джорди, гоняя стылые остатки сна, нахмурился.       — Каз? — громким шёпотом позвал он.       Брат не ответил.       Не то выкованный Бочкой стоицизм сыграл свою роль, не то принципиальное нежелание показаться слабым перед кем-то, а Каз только молча, не так грациозно, как хотелось бы, бухнулся на кровать.       Он дышал тяжелее, чем минутой ранее.       Казалось, что весь мир отныне соткан из этого звука.       — Каз, — снова окликнул его Джорди, но больше не ждал отклика.       Он сел, торопливо натягивая на себя одежду, уповая на то, что скроет шрамы прежде, чем Каз их увидит (но, рассудив, откинул эту мысль. Возможно, Казу не до этого).       На ходу поправляя рубашку, Джорди несколькими шагами разорвал небольшое расстояние, и даже вытянутая в не озвученной просьбе остановиться рука не прервала его.       — Я в порядке, — проскрежетал Каз сквозь зубы.       Сердитое «упёртый осёл» и прочие нелестные прозвища так и встали комом поперёк горла.       — Не похоже, — скептично хмыкнул Джорди.       — Не… подходи.       И тогда его лицо вдруг показалось ему лицом незнакомца — изваянием, у которого стёкла вместо глаз.       Или же он сам силился создать подобную видимость, потому что Джорди в третий раз видел Каза таким. Кажется, что за проведённое друг с другом время это сверх меры, но если учесть его повседневную модель поведения, то оценка этого феномена резко менялась.       — Что с тобой случилось? — строже, чем хотелось, но, может, оно и к лучшему.       Не дождавшись объяснений, Джорди опрометью посмотрел на стол.       Чёрный флаг глумливо развеялся от едва проникнувшего в комнату дуновения ветра.       На намеренно изнеможенном мычании Джорди вновь обернулся к брату.       — Каз, — извергли дрогнувшие уста с давно не слыханной от него суровостью, — я собираюсь проверить, что с тобой, нравится тебе это или нет.       Видел Гезен, Каз побледнел сильнее, чем прежде. Брось его в высокий сугроб — и он мигом потеряется в этой сияющей ледниковой белизне.       Возможно, именно это и стало для Джорди причиной смягчиться.       — Я попытаюсь быть осторожнее, — пообещал он тихомолком.       В следующий миг его рука сомкнулась на скрытом за рукавом пальто запястье Каза.       Каза, которого прошибло ударом тока. Каза, в глазах которого в тотчас же вспыхнула лютая звериная оторопь. И сам он — как дикое создание, в состоянии аффекта готовое отгрызть угодившую в капкан конечность, чтобы выжить в этом сумасбродном круговороте.       И Джорди не соврёт: от этого вида страшно. От этого вида адски больно.       Видеть младшего брата таким — практически порог его выдержки.       — Каз, я… — ладонь Джорди как можно осторожнее опустилась, скользнув по коже перчаток, и прервала свой путь на указательном пальце. — Я надену твои перчатки, ладно?       Какое-то время он перестал дышать. Позже — затрясся. Почти в агонии.       Наверное, сумей люди слышать сердцебиения других отчётливее, Джорди бы оглох от того, какую чекань отбивало беспокойное невесть чем сердце его брата.       У него смутное представление того, что орудовало рассудком Каза, но некий голос верещал на грани срыва: «дело в тебе». Он вспомнил его взгляд, устремившийся на массивный коллаж из чумных шрамов, и не мог воспротивиться той правде, что его присутствие пагубно влияло на Каза.       — Я посмотрю, что с тобой, но на твоих условиях, — заверил его Джорди, уже готовясь лишить его извечной брони. — В твоих перчатках. Так, как будто ты сам всё это делаешь.       Скорее всего, тот звук, что Каз издавал — протест. Или же его гротескное подобие.       И Джорди живо вспоминал истинное предназначение этих перчаток: скрыть уродство, которое и он прятал годами за длинной одеждой. Неужто человек, вселявший страх в добрую половину города, а для другой запомнившийся личностью, которую стоило обходить стороной, боялся быть увиденным таким же, каким Джорди боялся быть сам?       — Не беспокойся, слышишь? — шепнул он, рассчитывая на то, что его слова дойдут до искалеченного разума.       Рука обхватила перчатку, готовясь стянуть.       Каз замер. Не от доверия, а как будто в ожидании худшего.       — Не стыдись того, что стало с твоими руками после эпидемии, — смягчился Джорди, опустив глаза на ладонь брата, покоившуюся в его хватке. — Хотя бы передо мной.       Чёрная ткань сползала с него протяжно.       Кажется, что даже время застыло.       — Мне не так важно, как это выглядит.       Линии жизни на внутренней стороне ладони очертил жемчужный свет луны.       — Даже если ты скажешь, что у тебя чешуя выросла на коже, для меня это не будет…       Джорди запнулся. После — не произнёс ничего, не осмелился нарушить тишь, воссевшую в комнате.       Он подготовил себя к тому, что вместо руки увидит изъеденную болезнью кожу, испещрённую так и не зажившими воспалёнными нарывами. Он подготовил себя к тому, что тут и там его пальцы выжжет страшная чернота возможной давней гангрены.       Даже к варианту, что вместо тыла у Каза — сплошное месиво из открытого мяса, Джорди себя успел настроить.       Он не был готов к тому, что увидит простую руку.       Здоровую. Белую. С россыпью ссадин и царапин на костяшках.       Ни единого намёка на чуму.       История об уродстве, которой клеймила его эпидемия, оказалась ложью.       — Ладно, — отстранёно бросил Джорди, но и сам понимал, что ничего, чёрт его дери, не вписывалось в настолько тривиальную дефиницию, как «ладно».       Перчатки, снятые с Каза, скрыли собой его руки.       Не привыкшие к подобной тесноте пальцы припали к пуговицам его рубашки, расстегивая ту с присущей опытному боцману степенностью. Джорди не был лекарем, но ему приходилось несколько раз латать пострадавших юнг и матросов.       Чёрная ткань рубашки не успела разъехаться полностью, но он уже увидел чертивший туловище длинный кровоточащий порез. Что ж, весьма ожидаемый результат формальности, о которой Каз говорил ему ранее, и чуть менее ожидаемый вызов для Джорди. Брат с неопознанным коллапсом рассудка, длинная рана от ножа в таком опасном месте и полное незнание того, где могли лежать подручные средства и инструменты — что могло быть хуже, если не это?       Прошипев все лезущие в черепушку ругательства, Джорди схватился за лежавший на краю постели жилет.       — Без обид, если это твой любимый, — сквозь зубы извинился он без тени раскаяния, сложив жилет в пару слоёв и прижав к увечью.       Каз не прокомментировал то.       Без перчаток он выглядел не собой. Другим — уязвимым и поверженным. Не тем, кого люди нарекали бы Грязными Руками.       Он отвлёкся, увязнув в каких-то особенно рьяных размышлениях. Кажется, это была самая обыкновенная причинной-следственная цепочка без особой глубины, и, пожалуй, стоило бы оставить её где-то в потёмках сознания.       «Что с тобой произошло?», — всё же неумолимо силилось прозвучать, но время, пожалуй, не самое подходящее для рефлексии и погружения в прошлое.       Джорди прижал импровизированный компресс к ране. Ощутив, как Каз попытался отпрянуть, он вцепился в лацкан его пальто и предотвратил один из возможных результатов чужого безрассудства.       — Сиди спокойно, — всколыхнул тишину жёсткой голос Джорди.       Но спокойно — это непостижимая черта. Строфа пульса, которую он ощущал на запястье Каза даже сквозь плотность перчатки, тому лучший показатель.       Противоречия разъедали изнутри. Ему достаточно немного приблизиться, чтобы зафиксировать края жилетки узлом за его спиной, как состояние Каза становилось хуже прежнего. Как бы ни тянуло дать ему больше поблажек, несовместимых с его здоровьем, — или, того хуже, жизнью — Джорди способен сейчас лишь устало вздохнуть и продолжить изводить брата с новым напором.       Узел туго возлёг ему под рёбра.       — Дыши, но не слишком глубоко, — наставлял Джорди так, как привык всегда это делать, и позже быстро прошмыгнул взглядом по комнате. — Чёрт, где у тебя хоть тряпка посуше?       Времени на детальное изучение глубины раны и прочих дотошных подробностей, которым его учили на палубной практике, не то чтобы не было, но шаткий разум Каза вкупе с надобностью действовать в неудобных перчатках на руку ему не играли.       По пути прихватив пустующую чашку, Джорди двинулся к умывальнику. Черпнув воды и взявшись за новое, ещё не использованное полотенце, вернулся обратно.       — Это не спирт, — произнёс он на ходу, как будто его спрашивали, — но лучше, чем ничего.       Особенно если учесть, что без аптечки ему ещё не приходилось никого латать.       Джорди подошёл ближе и отогнул пальцами край заалевшего жилета, проверяя, сколько крови ещё вытекало. Результат удовлетворял, но мог бы и порадовать, не окажись они в такой критичной ситуации. С другой стороны, всегда могло быть хуже: их, по крайней мере, не выкинуло на необитаемый островок и мало-мальски подходящие для лечения пожитки под рукой имелись.       Он смочил полотенце в чаше с водой и, не медля больше, поднёс к ране.       Ответом на это действие послужило сдавленное шипение.       — Сейчас, потерпи, — но почему-то Джорди казалось, что дело вовсе не в боли.       Края пореза очистились от крови, только бордовая корка мелькала, и следующим движением он прижал влажный лоскут прямо к месту ранения, стараясь закрыть его как можно плотнее.       Каз шумно выдохнул.       — Оста… но… вись…       Джорди едва сдержался от укоризненного, заставляющего заткнуться взора.       Вероятнее всего, Каз бы предпочёл, чтобы ему на живую вырвали ребро или оставили истекать кровью в постели, нежели согласится на помощь (но помощь в целом или только его?).       — Не могу, — решительно отрезал Джорди. — Я уже заканчиваю.       Он выудил влажное тряпьё, но ненадолго. Согнув его, спрятав размытую жидким рубином часть, снова приложил влажный ворс к раненной коже.       Джорди проверил, как поднималась его грудная клетка. Дыхание оставалось рваным, но теперь, по крайней мере, оно не было таким судорожным, как минутой раньше, будто оно выровнялось, обрело утерянную структуру.       Однако по тому, как Каз вскоре не удержал равновесие и неуклюже бухнулся на спину, Джорди понял, что причина заключалась не в том, что он взял ситуацию под контроль.       Каз потерял сознание.       И почему-то он уверен, что это никакой не болевой шок.       Джорди убрал руки, словно опасался, что любое прикосновение снова всё сокрушит, и замер в тревоге, вслушиваясь в воцарившееся в спальне безмолвие. Подождав немного, он вновь потянулся к Казу, медленно и осторожно взял подмышки, пытаясь перевернуть и уложить головой на подушку.       Если бы не мерное дыхание, то его можно было бы принять за мертвеца.       «Что с тобой произошло?», — наново, как наждачной кувалдой по незащищённому затылку.       Выпрямившись и нависнув над младшим братом на манер стража, Джорди вдохнул спёртый воздух. Длань, мешкотно двинувшись к нему, припала ко лбу Каза и аккуратно смахнула тёмные пряди повлажневших волос.       Времени на более тщательное разглядывание ему не хватило, но Джорди всё равно заметил: у его брата, как и у него, много шрамов — сплошь и поперёк, под и над рёбрами, по бокам и на плечах. И ни одним из них не клеймил его жар болезни, которая разлучила их на долгие годы, только тягость и беспощадность преступной жизни, в которую он когда-то вступил, дабы выжить в этом мире.       Вступил потому, что остался один. Потому что кто-то, кто был ответственен за него, предпочёл поверить, что он уже не жилец, и трусливо сбежал из столицы.       Интересно, что Каз скажет, если он извинится?       «Забудь, — отчеканил Джорди про себя. — Сейчас извинения — это просто слова и издёвка».       Он неторопливо снял перчатки, которые тут же уложил на трюмо Каза, и небрежным ходом прошагал к дивану. И хотелось сказать в духе нетрезво рассуждающего Рико: «ты крупно облажался, Джо», но даже пренебрежительное «облажался» вряд ли эквивалентно тому, что было в действительности.       Джорди сел на диван и ещё долго нечитаемо смотрел в пустоту.       Гезен, если он заснёт этой ночью спокойным сном, то это окажется чем-то из рода фантастики.       Голову он поднял резко, от неожиданности скорее, услышав глухой хрип напротив.       — С-спасибо, — раздалось с постели Каза, — за перевязку…       Джорди подолгу вслушивался в тишину, последовавшую за этой благодарностью, и всё спрашивал себя: а правда ли они прозвучали или то была обыкновенная слуховая галлюцинация?       Он не нашёл в себе решимости переспросить, позже — и усомниться. Он не подошёл, чтобы проверить, очнулся ли Каз, или же его избитый дух доселе лавировал в своём кромешном бессознательном мареве. Не протянул руку, чтобы убедиться, что тот сознанием ещё здесь, в этом мире, а не в каком-то ином, иллюзорном и неосязаемом.       Джорди так и не двинулся с места.       Возможно, и надобности проверять не имелось. Что-то в этом благодарственном хрипе прозвучало слишком хрупко, чтобы дотрагиваться напрямую.       Он просто сидел на том диване, одетый и более не ведающий желания спать, вслушивался в молчание индиговой ночи, как если бы она могла дать ему больше ответов, чем убеждения Каза.       И тихо, будто скорее себе, чем брату, на выдохе промолвил:       — Всегда пожалуйста.