Шестнадцать громозвучных если

Каз

      Не исключено, что чья-то железная ручища регулярно волокла его сознание из небытия, побуждала пару раз очнуться, чтобы дать ему подслеповато воззриться в сгущающуюся и рассеивающуюся тьму, а засим и отключиться снова, но он этого уже не скажет с уверенностью. Внутри, в голове — туманная пелена, а снаружи — тяжесть прочного обруча, сжавшегося на висках.       Последнее, финальное пробуждение, далось не так просто, как хотелось бы.       — Каз, — тонко и приглушенно запульсировало до этого несокрушимое безмолвие.       Веки Каза взвились, затрепетали слабо, и игольчатые спицы смолистых ресниц откинули на них тонконогие тени. Он дёрнул ими ещё раз, чтобы согнать с поля видимости цветную рябь, прояснить зрение и помутненный разум, и в гаснущем мареве Каз наконец-то узрел сидевшую на его кровати фигуру.       Рядом была Инеж. Завидев, что он очнулся, она двинулась чуть ближе, но всё ещё хранила безопасную для его ветхого положения — и таинственного недуга, скорее всего — дистанцию.       Каз попытался привести тело в движение, но оно взроптало.       Боль, кольнув невидимой иглой, скользнула до кончиков мизинцев на ногах.       Будь при нём ясность ума, а не тёмное марево вместо мыслей, и он бы уяснил, в чём причина, почему он пребывал в таком состоянии, будто по нему неоднократно протопталась королевская повозка.       — Джорди мне уже всё рассказал, — прозвучало от Инеж так же глухо, как из колодезной глубины, но он услышал. — Это он тебя подлатал, помнишь? — и, точно вспомнив что-то важное, она, звуча сродни расстроенным струнам, спросила: — Ты… в порядке, Каз?       Каз протяжно выдохнул, устремив отстранённый взор к потолку.       «Лучше бы он меня добил», — вертелось на языке, но он жертвенно проглотил то желание.       Он вспомнил: руки Джорди, вспыхнувшие больной зеленью, тянувшиеся к нему в нашедшую выход темень. Перчатки, сорванные с него, но укрывшие чудившиеся сожженными смертельной немощью ладони.       Джорди выглядел как кошмарный сон, выбравшийся за ту грань, где заканчивался мираж и начиналась явь.       — Не совсем, — пробормотал Каз невнятно, всё ещё буравя взглядом потолок. Стены сходились кверху над ним, как бока гроба, и сам он — заживо захороненный.       Инеж подвинулась чуть ближе.       — Я могу к тебе прикоснуться? — слетело с неё. Привычное, знакомое.       Месяцами ранее, ещё отторгая её касания, он бы немедля помотал головой, разразившись недоуменными «ты не видишь, что мне не до того?». Он бы отверг Инеж, отверг её предложения, забившись к затопленному тенью углу вопреки рези от ножевого ранения, чтобы быть как можно дальше от её руки, того, что изведёт сильнее и без того тронутый оторопью рассудок.       Но теперь, отыскав в ней безопасность, Каз сдавленно кивнул.       И, видя, как её пальцы скользнули к нему, вскоре ощутил, как они ласково смахнули неопрятно припавшие к его лбу волосы.       Его воротило, но и в половину не так, как раньше. Тошнотворный ком в горле едва успел миновать половину проложенного пути, как тут же, вспыхнув, исчез, а отголосок убийственного тремора благосклонно скатился до лёгкой дрожи. Сердце больше не вазюкало по пустоте сцепившихся вокруг него костяных решёток, не искало выход из западни, а только отбивало прерывистый ритм.       Прикосновения Инеж, ощущение её пальцев на его коже, безопасны.       Джорди повергал его до ничтожного упадка даже будучи в перчатках. Что так, что этак, а образ вздутого тела, протягивающего к нему свои влажные пальцы, не пропадал.       — Джорди… в комнате? — наконец потревожил Каз затянувшееся молчание своим скрежетом.       Не успев получить ответ, он вытянул шею и оглянулся по помещению в поисках брата, до конца не веря в то, что они с Инеж были одни.       Но по тому, как она покачала головой, поверить всё же пришлось.       — Я пришла очень рано. Думала зайти немного позже, но уже сидя на соседней крыше увидела из окна, что с тобой что-то не то, — призналась Инеж, погрузив пальцы в его смолистые пряди. — Джорди сказал, что тебя ранили на переговорах, и я предложила ему посидеть с тобой, пока он выйдет и займётся собой. Ты… — она сглотнула, будто собираясь с мыслями, — ты выглядел не очень хорошо, Каз. Я почти уверена, что дело не в ране. Ты из боев пострашнее выходил более живым.       И то верно. На протяжении стольких лет ему беспрестанно скручивали локти, ломали хребет, стегали в печень и другие жизненно важные органы, а он, как баловень фортуны, выходил из-под легиона ножей и бит истекая кровью, но с ухмылкой, как бы назло всяк напавшему оставаясь живым.       Каз бы никогда не упал в обморок от примитивного пореза, но достаточно было приставить на место его лекаря Джорди, как это «никогда» обращалось в фарс и горький анекдот.       — Я бы заплясал прямо в этой спальне, если бы эту чёртову царапину мне бинтовала ты, — пробубнил Каз, надеясь, что это не прозвучало обвинением.       — Я знаю, — тихо ответила Инеж, — но всё, что должно было, уже случилось.       И ещё тише, как если бы открывала ему страшную тайну:       — Джорди волновался за тебя, — не пойми для чего поведала она ему. — Я об этом и говорила: тебе нужен кто-то рядом, пока я не в Кеттердаме, и я рада, что этот «кто-то» твой старший брат. Я могу быть уверена, что за тобой присматривает человек, которому по-настоящему не всё равно на тебя.       Но лучше бы ему было всё равно. Лучше бы он перестал терзать что себя, что его.       Джорди прибыл в столицу за младшим братом, а нашёл только его исчерченную тень, и теперь вместо того, чтобы уйти с ощущением тяжкой ноши от не оправдавшей ожиданий встречи, он норовил вернуть то, что возвращению не подлежало. Каз, в свою очередь, искусно делал вид, что ему его старания абсолютно безразличны, но кто знал, сколь умел был его брат пробивать чью-то броню и за пару дней превращать то, что строилось годами, в крошево?       Каз бережно обвил ладонь, покоившуюся в его волосах, и стиснул.       Возможно, ради примитивного напоминания, что в этом мире существовала хотя бы одна рука, которая не вызовет у него ни боли, ни страха. Которой можно доверять.       Ради Инеж он смог стать кем-то ещё окромя пресловутого головореза и мужчины, который пытался скрыть теснившегося за ним побитого жизнью мальчика. Каз вряд ли сделает то же самое ради Джорди, вряд ли сможет: он убил в себе брата. Уничтожил эту ипостась.       — Он должен уйти, — как в обжигающем нутро бреду.       И Инеж чуть было не отстранилась от услышанного.       Глупо, однако, получилось: он оставил Джорди с собой, терпеливо ожидая, когда старший брат не выдержит наглядной правды, того, кем последний из семьи стал за годы его отсутствия, а единственным не выдержавшим в итоге оказался он.       Надо было сразу в день встречи пресечь любую попытку Джорди сблизиться с ним, а не мериться выдержкой и гадать, кто сдастся первым.       — Каз, — позвала его Инеж, деловито нахмурившись.       Он присел, хватаясь за засохшую от крови жилетку. Боль была терпимой, почти невесомой, но зубы всё равно сцепились, а в мыслях с ослепительной ясностью возгоралось неотвратимое «надо было».       — Пока Джорди здесь, — полушепотом изрёк Каз, буравя взором пол, — мне не видать покоя.       — Потому что он ничего не знает, — процедила Инеж так, как если бы он упустил очень важную деталь. — Ты можешь доверять ему. Он был с тобой тогда и остаётся сейчас, пусть у него есть все причины уйти. Дай ему хотя бы малейший шанс, чтобы он стал для тебя братом, а не воспоминанием о прошлом.       — Малейший шанс? — вопрос прозвучал так, будто она натурально поглумилась над ним таким предложением. — А что, по-твоему, было до этого?       — Ох, не знаю, — саркастично хмыкнула она, испепелив его разящим взглядом. — Может, к примеру, ты пытался проверить его на прочность? Довести байками о том, как ты ужасен и страшен? Дождаться, когда Джорди сам захочет уйти от тебя?       — О, да, это был гениальный план: показать ему, каким дикарём я стал, напугать и заставить вернуться туда, откуда он пришёл, — язвительно фыркнул Каз, по привычке отмахиваясь от её нравоучений. — Вот только с инстинктом самосохранения у него что-то не то, и потому он решил, что куда лучше довести меня до обморока и переиначивать мне кишки.       — Он твой брат.       — Брат, — машинально, как говорливый попугай, вторил за ней Каз с кривой полуулыбкой на устах. — Звучит так, как будто это автоматически означает что-то хорошее. Я думал, ты уже уяснила: если нас и связывает кровь, то не общая, а та, которая вскоре окажется на полу. Не наша, конечно.              Его тираду прервал стук.       Каз встрепенулся, утеряв всю бдительность в ходе разговора, и дёргано обратил глаза к двери. Он не успел ничего произнести, разумом всё ещё будучи далеко от подлинного момента, и Инеж, точно завидев его замешательство, ответила наведавшемуся к ним гостю громким «открыто!».       То, что из всех мешкающих в Клёпке в его комнату вошёл Джорди, Каза ни разу не удивило, но он бы предпочёл отсрочить их встречу после вчерашней неразберихи. Желательно на ближайшие шестьдесят лет.       Он остановился у двери, держась за ручку так, как будто та была ему за якорь, и внимательно оглядывал Каза, как если бы скрупулёзно разыскивал в его теперешнем состоянии изъян. Молчание, затянувшееся и вязкое, угнетало, и чувство дурное, что они втроём тонули в нём с каждой секундой, как та затягивалась ещё сильнее.       — Тебе уже лучше? — наконец с долей почти умело скрытой тревоги поинтересовался Джорди.              Ему бы ответить, но сил хватало лишь на кивок, да и то на такой лихорадочный, нервный, что подобный жест скорее противоречил тому, что он норовил передать.       И потому, вздохнув с украдкой, но без осуждения и горечи, Инеж ответила за него:       — Намного, — вкрадчиво слетело с неё. — Мы как раз о тебе говорили. О том, как повезло, что ты был рядом и смог уследить за Казом прежде, чем случилось бы худшее.       Каз не вслушивался в сей обмен любезностями. Смысла в этом наборе слов не имелось, когда сама ситуация явно была чем-то из ряда вон выходящих.       Видеть Инеж и Джорди друг с другом, в одном пространстве… необычно. И дело обстояло не в том, что ревность вспыхивала бы фитилём на чернеющей макушке его бесстрастия, а в самом тривиальном факте: его прошлое, которое он безуспешно старался забыть, которое комкал в клочок бумаги и бросал, столкнулось с его настоящим и — Каз хотел в это верить — будущим. Непредвиденная стычка двух параллельных линий, как колоссальная осечка в науке, в которой демиургом и потребителем представал только он.       Воистину, кто бы ни писал сценарий к его жизни, этот человек давно тронулся умом и не ведал, что творил.       — Ах, да, — вывел его из прострации голос обернувшейся к нему Инеж, — а почему ты не пошёл к вашему лекарю?       Джорди в первый миг перекосило, но тут же, вспыхнув чистейшим негодованием, он посмотрел на своего вчерашнего пациента.       — Так у вас есть лекарь? — воскликнул он с укором.       — Два лекаря: мужчина и женщина. Для особо стеснительных, — буднично поправил его пришедший в себя Каз, не шелохнувшись, не изменившись в лице, когда Джорди в ответ на его язвительность послал ему уничижительный взгляд.       Инеж умышленно громко прокашлялась, сделав вид, что нечаянно подавилась воздухом.       — У меня сегодня никаких дел нет, — объявила она по-житейски, — так что останусь с вами на остаток дня. Вы же не будете против моей компании?       Каз исподлобья взглянул на неё, одарившую его обыденно-невинной полуулыбкой. И всё бы ничего, в другой раз он бы неизбежно внутренне воспылал ликованием при таком раскладе событий, но в этот Каз понимал, что не случись ему ляпнуть о своём желании избавить себя и Джорди от назойливого общества друг друга, и такое щедрое предложение не поступило бы.       Тем более, что сейчас присутствие Инеж было не кстати.       — Я — нет, — после недолгих раздумий ответил Джорди, прежде чем повернуться к нему. — Каз?       Каз не спешил вынести вердикт. От него не укрылась тень омрачения в голосе брата, но он догадывался, что причиной служило вовсе не решение Инеж втиснуться в их дуэт.       Опустив взор, он снова посмотрел на дощатый пол, будто тот вызывал и то больше интереса, чем его собеседники.       — Оставайся, — достаточно холодно.       Наверное, это первый раз, когда он хотел попросить Инеж уйти. Ранее Каз разрубал путь, сминал ладони в кровь, а собственное естество — до агонии, и всё равно держался за неё в неощутимой хватке, прося остаться.       Он посмотрел на свои руки, и душу моментально заволокло в стужу лютой зимней вьюги. Голая белая кожа с россыпью бледно-рябиновых ссадин, потому что броня по сей миг забыто валялась на трюмо. В целом, Каз привык ходить без перчаток, но только рядом с Инеж. Джорди ещё не стал тем, перед кем он готов так оголить свою слабость, и Каз уверен: он никогда им не станет.       Не успеет — они разойдутся по своим тропам куда раньше, чем это произойдёт.

Джорди

      Настроение паршивое с того мгновения, как Каз завалился в спальню, но, как оказалось, сам факт его ранения далеко не самое худшее, что произошло за последние часы.       За такой короткий срок Джорди сделал сразу несколько прискорбных выводов:       1) За время, что они были порознь, Каз, скорее всего, успел не единожды очутиться под чьим-то прицелом и возвращался с увечьями пострашнее пореза, который мог запросто стать фатальным.       2) Вопрос с перчатками всё ещё стоял ребром. Его теорию с эстетикой Каз отверг словами, что он скрывал уродство от чумы, но Джорди наглядно убедился вчерашней ночью, что это была ложь.       3) Пора прекратить играть в терпеливого старшего брата и напрямую разузнать, какая напасть с ним приключилась, что он так неадекватно реагировал на его присутствие.       Но секундой позже всё вытекло в четвёртый вывод, вероломно разрушивший третий пункт:       4) Инеж не вовремя удосужилась остаться с ними. То, что её спонтанное желание обусловлено вовсе не отсутствием дел, для Джорди сверхъестественной тайной не стало.       Отмахнувшись, он добавил и пятый с двумя подпунктами:       5.1. Ждать, когда Инеж отойдёт, чтобы провести весьма познавательную, честную и, возможно, немного грубую беседу с Казом.       5.2. Если не уйдёт, то… что ж, придётся эту беседу вести прямо перед ней. Помнится, Инеж говорила, что даже она не обо всём осведомлена.       О своих гениальных планах Джорди временно забыл, услышав ответ Каза.       Его коротко-лаконичное «оставайся» прозвучало равнодушно. Слишком холодно к той, с кем, вероятно, он состоял в отношениях. Будь Джорди наглее, он бы рискнул и спросил Инеж, уверена ли она, что их любовь — или как они происходящее меж собой звали? — обоюдна.       Мысли оборвались, как только Каз встал с кровати и потянулся к трости.       — Было приятно с вами посидеть, — бросил он без толики воодушевления, — но мне пора.       Глаза Джорди зло сверкнули, как у хищного зверя, по-ястребиному следившего за добычей.       — Ты ранен, — напомнил он.       Не поворачиваясь к нему, Каз без присущих ему ехидных реплик развязал жилет, обвивший его порез, и выкинул на кровать как ненужную тряпицу.       — Я и так проспал приличное время, — флегматично подметил он, на ходу посмотрев на маленькую стрелку часов, уткнувшуюся в чёрную одиннадцать.       — Я могу позвать лекаря.       — Мне не нужен лекарь.       — Сядь на место.       Каз остановился, выпрямившись гитарной струной и водрузив наспех обтянутые перчатками руки на темя сверкающего ворона.       Джорди говорил ровно и холодно, как часто делал их отец, когда они были детьми и озорничали сильнее дозволенного. Каз мог подолгу беситься и носиться по дому чёртом, но достаточно было разнестись пугающе-спокойному и строгому голосу отца по коридорам, как он уже замирал и выпрямлялся послушным солдатиком.       Поэтому теперь, спустя много лет, постояв так от силы пару секунд… Каз молча прошествовал к двери и вышел из комнаты, как ни в чём не бывало.       Не то чтобы Джорди ожидал иной реакции, но надежд он возложил тоже немало, поэтому, услышав хлопок двери на свою горделивую попытку, округлил глаза.       — Что ж, ладно, — вслух произнёс он неведомо кому.       Инеж обречённо вздохнула.       — Осторожнее с Казом. Сегодня он хуже прежнего, — угрюмо предупредила она.       Джорди хотел ответить, что не верил, что Каз мог быть ещё хуже, чем он был всегда.       Джорди смолчал.

* * *

      Каким-то образом Каз ухитрялся улизнуть, ссылаясь на важные дела, и зачастую Джорди приходилось сидеть вместе с Инеж. Неважно, где: в комнате, в столовой, в прихожей Клёпки, на лестнице.       Всякий раз Джорди провожал его силуэт испепеляющим взглядом. Капитан Гафа, конечно, собеседник куда более разговорчивый и интересный, чем его младший брат, но сложившиеся обстоятельства требовали именно Каза. Можно попытать удачу и поделиться с Инеж своими планами, чтобы попросить временно уйти под предлогом внезапно объявившегося дельца, но, возможно, это пойдёт вразрез с её тайными умыслами и в конце он получит категорическое «нет» на свою просьбу.       Основанный на смягчении расчёт не оправдался. Его вчерашняя неожиданная благодарность за перевязку не означала, что он сделал шаг к нему навстречу.       Так, в молчаливом и вежливо натянутом соседстве, день плавно перетекал в ранний вечер, и невыразительная серость небес исподволь обрела лёгкий синеватый оттенок, когда Каз, хромая, в очередной раз зашёл в комнату.       Увидев их вдвоём, он хмыкнул.       — Я думал, вы займете себя чем-то более интересным, чем бесцельным просиживанием в этой спальне, — сухо заключил Каз.       Инеж в этот момент устало крутила в руке один из своих кинжалов, и Джорди с замиранием сердца ожидал той эпичной секунды, когда он полетит в Каза. Он очень нагло соврёт, если скажет, что не хотел выхватить у неё клинок и самому пустить его в брата, если она этого не сделает.       — Я всё ждала, когда ты соизволишь присоединиться, — не в тон ему возвестила Инеж. — Что ты делал всё это время?       — Был занят делами, очевидно.       Инеж не смотрела на него, когда Каз зашёл, но, услышав его нахально-спокойный ответ, возвела сурово блеснувшие чёрные глаза. Джорди, ощутив напряжение, знал: если бы его не было в комнате, то этот натянуто безмятежный разговор превратился бы в распри.       Каз присел на кресло, достаточно далёкое от них с Инеж. Пальцы его обхватили трость так, будто если хоть немного ослабить хватку, то он немедля рассыпется, а взор уткнулся вниз.       — Чем занимались? — с липовой учтивостью поинтересовался Каз.       Хотя «интерес» слово чересчур утрированное. Атмосфера и интонация, с какой то было сказано, больше напоминали допрос пленённых.       — Обсуждали твои коммуникативные навыки, — упрекнула его Инеж.       — Чем вы занимались помимо того, что перемывали мне косточки?       — Считали минуты, пока ты до нас снизойдёшь.       Между ними Джорди чувствовал себя так, будто стал зрителем в соревновании по пинг-понгу.       И что-то подсказывало, что пора бы влезть и прекратить это, пока соревнование не превратилось в цирк.       — И что, много насчитали? — бесцветно спросил Каз.       — Очень даже.       — Кажется, я подвёл.              — Вполне в твоём стиле.       — Достаточно, — пресёк Джорди их попытки продолжить сей театр абсурда. — Оба.       Он не повернулся к Казу, но отчётливо представил, как черты его всегда невозмутимого лица исказились в незыблемом возмущении оттого, что его посмели так нагло заткнуть. Что ж, Джорди мог возликовать: хоть что-то кроме безразличия ему удалось вытянуть из братца.       Наконец он устремил к Казу взгляд.       И по мановению какой-то неведомой силы даже не шелохнулся, узрев вызов в его смеженных тёмных глазах.       — Что с тобой произошло? — спросил он после недолгого затишья.       Каз бесшумно выдохнул, на ощупь потянувшись одной рукой к тому месту, где серела кривая линия его нового шрама.       Пальцы стиснулись на жакете, сминая орнаментированный бархат.       — Наша «формальность» вышла из-под контроля, — отрывисто отозвался Каз. — Псам Харли почему-то не понравились мои условия и они решили…       — Что с тобой произошло за эти девять лет, Каз?       И… молчание.       Каз застыл в том положении, удерживая одну пятерню на трости, а другую — на груди, но ни одна мышца его лика при этом не дёрнулась, а и без того тёмные радужки его глаз, казалось, потемнели до кромешной мглы. Как два шара затмения, укрывшие собой солнце, которое горело в его взоре много лет назад.       Всё в этой комнате кричало.       Кричало голосом, который Джорди при всём желании не мог распознать, — может, его, может, брата — и этот гвалт неизбежно нарастал.       Лениво приопустив веки, точно устав, Каз по-птичьи склонил голову набок.       — Кажется, ты говорил, что не будешь задавать вопросов, — отстранёно произнёс он, неотрывно, почти гипнотизируя, глядя на него в ответ.       Вместо слов поперёк горла спёртый воздух. Сознание разбивалось вдребезги о неумолимую каверзность обстоятельств, но все пути назад он бездумно оборвал, осмелившись задать давно штурмовавший мозг вопрос.       — Я говорил, что не буду задавать их пока что, — стальным голосом отрезал Джорди. — Моё «пока что» истекло. Теперь я хочу услышать ответы.       — Услышать ответы… — тихомолком повторил Каз, как бы смакуя эти понятия, катая на языке, чтобы сплюнуть их в дальний угол. — И ты так уверен, что они тебе понравятся?       — Мне уже всё равно, понравятся или нет. Я хочу услышать правду.       — Ну, что ж, — пожал плечами Каз, — сразу после твоей «отключки» я решил быть ангелом и сажать дикую герань на продажу, но та завяла, как и всё хорошее в моей жизни, так что пришлось переключиться на холодный бизнес.       — Каз! — рявкнул Джорди, не выдержав и вскочив с места от раздражения.       И тогда кто-то постучался.       Стиснув зубы, Джорди повернулся к двери.       «Ради всех, кто ещё не потерял сознание, как можно настолько не вовремя стучаться?!»       — Бо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-осс! — протянул за дверью мерзкий писклявый голос, да такой неуместный и навязчивый, что хотелось отмахнуться от него как от мошкары в летний зной. — Там Хюго Ферхагген пришёл, ваш должник! Хочет срочно поговорить!       Каз нахмурил брови, но, недолго раздумывая, ответил так и не зашедшему Отбросу:       — Передай, что я сейчас прибуду, Откер!       — Да, босс!              Следом послышались отдаляющиеся громкие шаги послушно удалившегося бандита.       Вся былая беспечность слетела с Каза, уступив место взрослой суровости. Не обращая внимания на вчерашнюю рану, он прытко встал на ноги, почти умело скрыв спазм в больном колене, и хромой поступью прошествовал к двери.       — Ферхагген… — приглушенно повторила Инеж знакомую фамилию, как бы пытаясь вспомнить его носителя, и Джорди враз повернулся к ней, внимая любой информации. — Это ведь тот, который взял у тебя в долг для выплаты контракта на поставку бильярдных столов?       — Именно, — процедил Каз. — И что-то мне подсказывает, что он пришёл не крюге возвращать.       Джорди померк, и причина не столько в том, что тот снова уходил, не ответив на его вопрос: от самого происходящего веяло чем-то напряжённым.       Он переглянулся с Инеж, гадая, посетила ли её та же мысль, что и его, но она только пожала плечами и молчаливо последовала за Казом в тенистый зёв коридора. Наверняка ей, как его бывшему пауку, в привычку быть втянутой в такие оказии, и Джорди, обречённо вздохнув, шагнул за ними.       «Эти дети меня с ума сведут», — мысленно проворчал он.       Ещё со второго этажа Джорди увидел, как Отбросы гурьбой столпились в прихожей. Он не помнил каждого в лицо, но догадывался, что тот тщедушный почти-старик, стоявший в разорванном полукруге, не из банды Каза, а уже упомянутый господин Ферхагген. На вид задолжавшему не то тридцать, не то и вовсе ближе к пятидесяти — того не разберёшь, когда изнурённое несчастное лицо щедро покрыто чёрным слоем золы.       Инеж осталась в тени второго этажа. Джорди не знал, сделала она так потому, что уже не была частью банды или не хотела вмешиваться, но он повторил за ней.       Каз же, стукнув клюкой по полу прихожей, хмыкнул.       — Самому подняться уже ниже твоего достоинства, Ферхагген? — с нарочитой небрежностью уточнил он.       Должник опустил голову, и Джорди едва подавил в себе желание ринуться к ним, злобно потормошить Каза за плечо и приказать вести себя с этим человеком хоть немного приличнее.       А потом непредвиденно вспомнил:       «Бочка — это тебе не жизнь в той правильной части Кеттердама, не Белендт, не Лиж и не Южные Колонии. Люди тут не понимают язык дипломатии».       Стоявшая подле Ферхаггена Аника прокашлялась:       — Он пришёл, чтобы сказать…       — Тогда пусть говорит, — прервал её Каз.       Переминаясь, должник сглотнул, но посмотреть на стоявшего перед ним юношу всё не мог отважиться.       — Я… мой дом сгорел, Каз, — с болью отрапортовал Хюго. — Огонь пожрал всё, что у меня было. Если это возможно, дай мне ещё неделю отсрочки. Я всё верну. Только неделю.       Каз барабанил пальцами по навершию клюки. Думалось, даже выкованный из свинца ворон смотрел на Ферхаггена со злым осуждением.       Джорди пристально вглядывался в эту сцену, вопреки всему услышанному ещё не привыкнув к тому, что взрослые мужчины могли по-детски виновато и боязливо опускать головы перед его девятнадцатилетним младшим братом.       И вдруг раздался пугающе-знакомый скрежет Каза:       — В твоём доме есть камин?       — Да, — дрогнувшим голосом отозвался Ферхагген.       — Ты топил его в эти дни?       — …Д-да.       — А твои расписки? — с нажимом осведомился Каз, будто зажимал мерзкого жука носком сапога. — Где они были, Ферхагген?       — В коробке под столом.       — А стол сгорел?       — Нет.       Джорди показалось, что он даже на таком расстоянии чётко услышал, как щёлкнула челюсть Каза.       — Подними голову, — мертвецки холодно приказал он.       И Хюго поднял, вот только теперь в его глазах виднелось не горе утраты по сгоревшему дому, а оторопь перед человеком, стоявшим напротив.       Каз долго молчал, как если бы анализировал его слова, но Джорди знал, что его брату анализы ни к чему: он явно давно дошёл до вывода, о котором остальные не догадывались.       — Ты думаешь, — с отголоском ещё не отыскавшей выход ярости сплюнул Каз, — что я поверю в это? Поверю в пожар только потому, что от тебя несёт дымом и ты вымазался в золе?       Он сделал шаг ближе. Ферхагген же приложил все усилия, чтобы не отступить.       — Знаешь, Хюго, если бы ты действительно всё потерял, то начал бы с того, что найдёшь другой способ выплатить долг. Ты бы принёс мне кольцо покойной матушки, чтобы покрыть хотя бы половину моих расходов на твои грандиозные планы, принёс бы ключ от поместья какого-нибудь дальнего дядюшки или хотя бы шнурок от сапога — что угодно, что показало бы твою готовность платить хоть чем-то.       Каз говорил тихо, но флегматичность тлела с каждым предложением.       Быть может, не закончи он свою тираду вовремя, и он бы перешёл на крик.       — Но вместо этого, — прошипел Каз в придушенном неистовстве, — ты лишь выдумал провальную историю о пожаре и приполз молить об отсрочке.       Ферхагген дрогнул, и голова его снова опустилась.       Каз не стал во второй раз заставлять поднять её.       — Мой ответ нет, — жёстко отсёк он. — Ты вернешь долг завтра, иначе после полудня твоя родня начнёт собирать тебе по копейке на лечение всех сломанных костей, которые у тебя только есть.       Хюго побледнел — этого не скрыл даже слой золы.       Отвернувшись полубоком, Каз взмахнул рукой.       — Уведите его, — повелел он, и два коренастых Отброса немедля схватили должника подмышку и понесли к выходу. Ферхагген не отважился запротестовать.       Под шёпот банды Каз поплёлся к ступеням, и Джорди, не отойдя от увиденного, подумал: а готов ли он к правде? Или те восклицания в комнате не более, чем пафосные бахвальства мальчишки, который ещё верил, что мог вернуть брата у местного бандита?       Но назад дороги не было.       Он понимал это с каждой секундой, как Каз приближался к ним.       Всё слишком сложно. Куда сложнее, чем броситься в гущу боя с головой почти без всякой надежды его остановить.       — Тебе… стоило дать ему шанс, — отстранёно выдохнул Джорди, кое-как проигнорировав ту часть, где прозвучали угрозы о сломанных костях.       Каз едко усмехнулся, проходя мимо него и Инеж.       — Если я дам ему неделю, то завтра ещё пять человек придут с байками о сгоревших домах и каким-то образом уцелевших в этом пожаре столах.       — Но если он говорит прав…       — Он лжёт, — перебил его Каз, будто иначе быть и не могло, и на полпути к следующему лестничному пролёту посмотрел на него периферией зрения. — Думаешь, мне и впрямь стоило проявить к нему жалость?       Не сразу, но Джорди кивнул.       И для Каза это стало очередным поводом бросить болезненную колкость:       — Тогда ты ничего не понял о Кеттердаме, Джорди.       Затем, не выждав его горделивых моральных возражений, поднялся дальше.       Инеж смотрела ему вслед с горечью, удерживая так и не нашедшие выход из немоты увещевания в голове, и уже было ступила за ним, как голос Джорди прервал её:       — Постой, — настолько мягко, насколько могла звучать просьба, произнёс он, но в вечернем затхлом воздухе то все едино ощущалось эхом дальнего обвала.       Инеж мигом повернулась к нему. Джорди замялся, но не надолго.       — Ты не могла бы побыть тут? — нерешительно начал он. — Я хочу поговорить с Казом. Наедине.       Она недолго смотрела на него, точно выискивая подвох, стремясь ответить протестом, но после, коротко кивнув, Инеж отступила и скрылась в гортани теней дымкой.       «Призраком», — про себя исправил Джорди.       И, более не теряя времени, поднялся к комнате, потому что кое-кто, как и Ферхагген, тоже не спешил отдавать долги. Потому что разговор оборвался в самый неподходящий момент.       Потому что холодный тон Каза и угроза, раздавшаяся с такой простотой, ещё долго будут преследовать его.       Когда Джорди зашёл, он стоял у стола и праздно перебирал бумаги. Успешно сделав вид, что не услышал ничего, Каз не повернулся, чтобы проверить, кто наведался к нему.       Тишина между ними сродни чему-то убийственному.       Осознав это, Джорди хлопнул дверью, чтобы убедиться, что он не оглох нечаянно.       — Ты так и не ответил.       Он не хотел, чтобы это звучало замечанием, лишь сухой констатацией факта, но его разум решил всё за него, поэтому реалия представала в несколько ином виде.       Каз, до этого мгновения перебиравший макулатуру мягко, практически вальяжно, вдруг резко стукнул ею по столу, прижал рукой ровный прямоугольник пергамента, низвергая и без того хлипкое подобие идиллии. Можно считать, что этот жест знаменовал окончательный конец всему тому, что они пытались выстроить путём молчания одного и секретов — уже другого.       На выдохе с него слетел глухой, абсолютно не весёлый смешок.       — И на какой вопрос ты хочешь ответ? — елейно полюбопытствовал Каз.       — Не делай вид, что не знаешь, — чуть не сорвался Джорди на презрение, устав от его недомолвок. — Я хочу знать, что случилось с моим братом. Я имею право знать это!       — Ну, что случилось… — протянул он, удосужившись повернуться к нему лицом. — Ты умер, Джорди, а дальше — сам видишь.       — Это не ответ! — почти разъярённый крик.       Это и правда не ответ. Даже вполовину.       — Какую часть моей душещипательной биографии ты так стремишься услышать? — осведомился поднявший бровь Каз вполне серьёзно.       Вопрос, к слову, хороший. Можно начинать с его тяги к кровопролитию в самых изощрённых форматах и в принципе где расположилась отправная точка, что привела Каза прямиком в недра Бочки, но после его комментария о продаже дикой герани Джорди сомневался, что получит внятные объяснения.       Потому подход к делу требовался крайне осторожный и щепетильный.       — Что стало с Герцунами… или как их там на самом деле звали? — он не знал, почему первым делом спросил о семье своего работодателя, но что-то подсказывало, что и эта история откроет ему немало таинств.       — Ты хотел спросить, — с презрением донеслось до него, — что случилось с Пеккой Роллинсом и теми, кого он представил нам как своих жену и дочь?       — Кем бы они ни были, я хочу знать это.       — А про судьбу нашего дружка Филиппа услышать не хочешь?       — Если ты соизволишь рассказать, — Джорди сузил глаза.       — О, конечно, — торжественно объявил Каз. — Я отыскал его в Кельштрате и немного отвлёк от игры. Где-то два дня пытал, пока он сам не принялся просить о смерти, и под конец засунул ключ от одной из заводных собачек ему в глотку. Хорошее портфолио для моей бандитской карьеры получилось. Клерка из банка, лживого адвоката и работника в фальшивой конторе Пекки постигла похожая участь.       Джорди продрог. Судорогой сквозь тело прошелестели образы: связанный Филипп, переломанный, в крови и синяках, кряхтящий под ударами и навеки застывающий в одной позе с ключиком от заводных щенят в горле.       Он услышал самую малость, а ему и того хватило, чтобы желудок просился наружу.       — Почему… — сипло заговорил Джорди. — Почему именно бандитом, Каз? Сколько тебе вообще было, когда ты стал Отбросом? Шестнадцать? Пятнадцать?       — Двенадцать.       Двенадцать. Совсем мелюзга.       Джорди в таком возрасте долбил палкой нагло заполонившую их поле крапиву, а не в криминальные группировки старался втиснуться.       — Видишь ли, Джорди, — отвлёк его от раздумий скрежет Каза, припавшего поясницей к столу, — та, «хорошая» часть этого городишки, не стремилась взять к себе на работу малолетнего оборванца из деревни. Ты, наверное, и сам помнишь, как мы считали каждую копейку, пока не случилась вся эта история с фальшивым работодателем. За время беспризорных скитаний я успел пройтись по Бочке и оказаться на виду нескольких банд, которые хотели бы взять меня к себе.       — И ты решил, что Отбросы станут тебе домом, — со смешанными эмоциями рассудил Джорди.       — О, нет, — возразил Каз. — Это я стал для них домом. Пока я не пришёл к ним, они были кучкой неудачников. Но я и не искал приют. С тех пор, как я узнал, кто на самом деле Якоб Герцун, как узнал, что он босс Бочки, то понял, кому мне надо мстить последним, и вступление в банду стало моим первым шагом.       Мстить.       Странное чувство упадка от этого крайне неказистого понятия распыляло на языке невесть откуда взявшийся гиблый привкус горечи и желчи. Вендетта, когда грезившему о возмездии всего двенадцать, звучала чем-то инородным реальности, но вот же, перед ним во плоти самый настоящий пример.       Бесконечно бессмысленные догадки о том, что он услышит дальше, терялись в череде таких же бессмысленных мыслей.       Каз снова сложил ладони на вороне, венчавшем тяжёлую клюку, и вспыхнуло в его глазах нечто хищническое, нечто, что ни разу Джорди не ожидал увидеть в них в детстве.       — Наверное, тогда, когда мы приходили к фальшивым Герцунам на званые ужины, он показался тебе примерным отцом, — уклончиво протянул он. — Поэтому, может, нас так и тянуло к нему с самого начала: мы всё искали в ком-то родительскую замену, даже если сами того не осознавали до конца.       Джорди не успел подумать о том, что так оно, в общем-то, и было: едва выступившая на Казе ухмылка померкла.       — Дочки у него, возможно, и не было, но зато был сын, и растил его Роллинс и правда в любви и достатке. С одной только оговоркой: за счёт других, — последнее он едва не прорычал. — Тебя, к примеру. Наверное, на те деньги от нашей фермы, которые ты вложил в его несуществующую сделку, он купил кучу дорогих игрушек этому гадёнышу, пока нам нечем было заплатить, чтобы у нас была хотя бы крыша над головой.       Дыхание Джорди перехватило.       Перед глазами снова, как и мгновением раньше, мёртвый Филипп, в ушах — адресованные Ферхаггену угрозы сломать ему до последней кости, если тот не выплатит долг до завтрашнего дня.       Насилу вернув прежний контроль над собой, он тяжело сглотнул тугой ком.       — Что… ты… сделал с его сыном? — сдавленно сорвалось с Джорди.       Несопоставимое, которое всё-таки приходилось сопоставить: маленький Каз, приносивший подбитых птичек к местному животному лекарю, и головорез, державший в руке-перчатке труп измученного ребёнка.       Джорди смотрел на него. На то, как он смотрел на него в ответ сверху-вниз, и считывал в его глазах всё. Абсолютно всё: оторопь, неверие, отторжение.       — Два года назад я удостоился чести столкнуться с Пеккой. Тогда ещё произошла огромная заварушка с аукционом, — не спешил Каз ответить прямо. — Он хвастался, что выбьет из меня всё, что побьёт прямо на глазах своих подручных бандитов и покажет, кто в Бочке главный, но очень послушно упал передо мной на колени и принялся молить о пощаде, когда я сказал, что закопал его сына.       От ужаса у Джорди перехватило связки.       И хотелось кричать, что это не так. Хотелось сжать плечи Каза до синяков, в осевшем на рассудок безумии не смотреть на то, как он примется в ужасе отпираться, и вопить ему в лицо, чтобы он сказал, что это всё не более, чем ложь.       Но перед ним не Каз. Перед ним Грязные Руки — человек, совсем не похожий на его брата. Человек, по желанию которого под землёй, в груде песка, погиб ни в чём неповинный мальчик.       И в этой спокойной признательности не сквозило ни намёка на раскаяние. Только невесомый упадок сил, который вызывал ещё больше ужаса.       — Скажи, что это ложь, — то ли прося, то ли приказывая прошептал Джорди.       Каз пожал плечами.       — Рад, что Роллинс не попросил меня о том же. Мои рассказы о том, как этот сопляк плакал и звал его, пока я закапывал яму песком, показались ему очень убедительными, — и, ухмыльнувшись, добавил заносчиво: — Даже спустя два года меня расстраивает мысль, что я не увидел, как Пекка волочится в грязи, нервно пытаясь выкопать сына, а уже дома находит его в целости и сохранности, не понимающего, что с его папашей произошло.       Что ж, отчасти можно позволить себе испустить выдох облегчения, но даже если Джорди и разрешит себе подобную роскошь, то слишком настороженно, в ожидании чего-то, что окончательно уничтожит его.       «Семья — это самое главное в жизни, верно? Верно?»       Джорди хватался за это утверждение, пока оно не принялось усыпаться в его хватке пригоршней холодного песка, пока тихое «верно» не задрожало, выдавая сомнение.       Однако осознание, острое сродни полчищу наточенных под пытки над чьим-то телом ножей, давило собой дряхлые застарелые надежды на то, что Каз не по-настоящему таков. Джорди ведь до последнего уповал на то, что в нём осталось что-то цельное и живое, и стоило только приложить усилия, дотянуться, отыскать и сказать правильные слова, и он вернётся, схватится за протянутую руку и больше не захочет её отпускать.       Вот только эту надежду подчистую сожрали языки рдяного пламени, оставив после себя холодное, практически пустое понимание: он не знал, кем стал его брат. И что, может быть, знал его только до той ночи на пристани, а всё случившееся потом — долгое падение, которое никто не остановил.       — Ты сказал, что стал бандитом, чтобы отомстить Роллинсу, — решительно всколыхнул Джорди его память. — Почему тогда не ушёл после мести? Почему не попытался зажить как человек? Или тебе так нравилось жить в чьей-то крови?       — А если и да? — с вызовом спросил Каз. — Ты так и не понял, Джорди: возмездие заключалось не в том, чтобы заставить Роллинса поваляться в грязи на грани инфаркта от волнения за якобы закопанного сынишку. Возмездие в том, что он упал в глазах Грошовых Львов, своей банды, утерял весь свой бизнес и статус босса Бочки. Теперь вся его империя принадлежит мне. Хорошая сделка вышла: титул главаря Бочки и один из его игорных домов, который я перестроил под себя, в обмен на то, что когда-то мы скитались двумя беспризорниками.       — Ты убивал не только тех, кто связан с ним.       — Обстоятельства вынуждали, — с пугающей беззаботностью нашёл Каз, что выдать. — Но ты не беспокойся, — прозвучало плутовато, — убиваю я только из необходимости. У меня нет в списке ежедневных дел пункта умерщвлять по человеку в день. Только тех, кто путается у меня под ногами. Остальным могу заехать тростью в руку.       Не утешительно, да и картина получалась крайне прискорбной.       «Но когда начнёшь копать глубже, убедись, что готов к ответам. Не уверен, что тебе понравится хотя бы половина того, что ты узнаешь».       Каз предупреждал. Джорди уверен, что он напомнит о своём предупреждении, если ему вздумается упрекнуть его.       — Что насчёт перчаток? — шелестящим толчком вырвался из уст вопрос, который он бы задал первым, не случись ему стать свидетелем сцены, в которой Каз весьма грубо поставил должника на место. — Ты сказал, что чума изуродовала тебе руки. Что-то не увидел я никакого уродства на тебе вчерашней ночью.       — Тогда считай, что я просто выгляжу в них стильно.       — Я в это не поверю, — с нажимом процедил Джорди.       — Не поверишь, значит? — Каз склонил голову набок.       Отныне в его голосе не осталось и намёка на притворную мягкость.       Растянутые гласные в его шипящем «не поверишь?» как предвестие дурного. Джорди пока не осознал, готов к этому самому дурному или нет.       — Тогда скажи, во что ты поверишь, — дерзко кинул Каз. — Неужели во что угодно, кроме того, что я стал тем, кем стал, сам по себе?       — В это я давно начал верить, — тихо, но твёрдо отсёк Джорди, не зная, хуже или лучше будет, если в том проскользнёт тень разочарования.       И… неожиданно, но Каз ступил к нему. Шаг за шагом, но всё ещё удерживая расстояние.       Он выпрямился, выставив между ними трость, как невидимую черту, которую не разрешалось переступать. Джорди ещё долго примется раздумывать о причине: потому, что никто бы не осмелился подойти к нему так близко, или потому, что Каз сам не выдержит такой близости?       — Как тебе такой вариант: я хотел показать, что даже в этих цепях, — для наглядности он приподнял руку и слабо потрусил ею, как бескровным куском мяса, демонстрируя черноту перчаток, — однажды сокрушу его. Кирпичик за кирпичиком, человек за человеком, но доберусь до него, а начну с первых живых ширм в его спектакле.       Живых ширм? Но ведь… нет.       Джорди озадаченно посмотрел на брата. Филипп ушёл из жизни после двухдневных истязаний, а прочие работники, которых нанял Пекка Роллинс, чтобы обдурить его, настигла участь не менее печальная.       Оставались только…       — Ну же, Джорди, — елейно протянул Каз. — Неужели не помнишь?       …Нет.       Взгляд Джорди потемнел.       Все звуки — говор людей за стенами Клёпки, лай бродячих псов — резко исчезли.       — Что ты с ними сделал? — заскрипело на зубах.       — С кем же?       — Не делай вид, что не понимаешь. С Маргит и Саскией.       — Это был первый показательный урок для Роллинса. Жаль, конечно, что он ими больше не интересовался, когда закончил тебя дурить.       — Что ты с ними сделал? — повторил Джорди, чуть было не принявшись выбивать ответ из него грубой силой.       Каз дёрнул плечом.       Буднично, беззаботно.       Так можно было отмахнуться, услышав о плохой погоде, но не рассказывая о том, как ты заживо снёс кому-то голову.       — Пробрался в их дом ночью. Маргит — или как её по-настоящему зовут? — решила, что это грабители, и закричала, поэтому пришлось перерезать ей горло. С Саскией было проще. Она даже не сопротивлялась, разве что орала громче мамки, поэтому с ней я расправился быстрее. Напоследок ещё и завязал ей лодыжку той красной лентой, которую она мне когда-то подарила.       И тогда Джорди почудилось, что все чувства разом отключились. Были только смирение и пока что тихий, оглохший ужас.       Казалось, взгляд Каза колол внутренности ледяной крошкой. Почти приколотил к стене, у которой он стоял, впился в каждый сантиметр тела ржавыми гвоздями, разве что боли Джорди не чувствовал.       Даже если Каз и говорил что-то, то он не слышал. Не мог.       Собственные мысли в сравнении с его словами слишком оглушительны.       И вдруг в голове что-то зазвенело, да так, что хотелось схватиться за виски, завыть от боли и грядущего исступления. Наверное, так и ощущался следовавший за действительностью разрыв всего мироздания — зычным звоном в черепной коробке и полным упадком вкупе с желанием то ли самому сдохнуть, то ли убить кого-то.       — Саския была ребёнком.       Это всё, что Джорди сумел сказать.       В уме предостерегающе: «пока что».       — Мы тоже были детьми, — безмятежно парировал Каз, кидаясь сухими фактами.       — Она ничего не сделала, — живее отзвучало, и Джорди почувствовал, как мелко затряслись кончики пальцев. — Она была твоего возраста, Каз. Она, может, и не знала, за чем стоят её мать и Пекка.       — Вряд ли. Думаю, они обе знали, чем всё кончится. Когда ты нанимаешься в такие фарсы, всегда есть риск, что тому, кого ты обманул, однажды станет нечего терять.       — А если нет?              — Мы этого уже никогда не узнаем.       «Мы этого уже никогда не узнаем», — трезвоном, громко. Как бесконечный дребезг стекла.       Что-то вместе с тем ломалось и в самом Джорди.       «Может, Каза бы ждала та же участь даже в том случае, где ты бы оказался рядом с ним?» — вспомнил он успокаивающее предположение Инеж, когда он винил себя в том, что обрёк брата стать деспотом.       Так вот, значит, какова с самого начала его судьба? Кто он самом деле?       Грязные Руки. Монстр. Тот, кто лишь тень его младшего брата.              — Тебе плевать? — на нервном выдохе вопросил Джорди, наивно боясь поверить, когда всё и так налицо. — Ты правда думаешь, что это было правильно?       — Я думаю, — невозмутимо хмыкнул Каз, — что это было необходимо.       — Необходимо? — почти сорвался он. — Ты называешь это необходимостью?!       Каз кивнул, и от этого спокойного кивка по нему прошлась военным маршем дрожь. Словно речь шла о чём-то бытовом, о решении, принятом давно, от которого нельзя было отказываться.       — Это было сделано ради тебя, — точно впервые разрешив себе опуститься до калечащей братской недонежности, безразлично подвёл Каз итоги, после чего, как если бы ставил точку на их разговоре, отвернулся и проковылял к столу.       — Я НЕ ПРОСИЛ ТЕБЯ ОБ ЭТОМ!       Каз замер. Резко. Непредвиденно.       Джорди сглотнул: горло саднило от отчаянного крика, дыхание напрочь сбилось, и сердце содрогалось сильнее, чем когда-либо ещё в этой жизни.       Почему именно сейчас — вопрос слишком риторический. Всё это стоило спросить намного раньше, но тогда Джорди необъяснимо — хотя, собственно, почему необъяснимо-то? — боялся потревожить его покой своими расспросами и отдалить от себя на более дальнюю дистанцию. Всё намекало на то, что вот-вот им придётся дойти до точки кипения, но напрашивалось логично: как сильно закипит? Джорди цепко ловил себя на мысли, что всё окончательно решится здесь и сейчас. Ни днём позже.       Каз так и стоял. Не двигался. Джорди и невдомёк, чего ожидать от зверя в таком трансцендентном для него состоянии.       Он не успел понять, что к чему, но тело среагировало быстрее разума.       Резкий рывок. Белый отблеск прорезавшего пространство свинца. Грохот, раздавшийся над самой макушкой, и холод стены и пола, к которым Джорди прижался прежде, чем набалдашник трости заехал бы в него.       Клюв ворона опасно сверкнул над ним. Ничего не видевшие глаза птицы упирались в него, судорожно сжавшегося под навершием клюки.       И Джорди вспомнил: от рассказов из чужих уст до того, что он сам увидел.       Мужчина, которому Каз прострелил зад.       Ферхагген, боязливо поёжившийся, услышав угрозу.       Мозги Джатаана, размазанные по стене.       Его голова. Там могла быть его голова.       Не подвернись Джорди возможность вовремя отреагировать и Каз бы пополнил свою карму новым видом греха, именуемым братоубийством.       И его, скорее всего, это нисколько бы не волновало.       — Ты с ума сошёл?! — в вихре жгучего бешенства прокричал Джорди.       Разъярённый Каз — он никогда не видел брата таким злым — откинул трость и схватил его за воротники рубашки, дабы притянуть к себе ближе. Другая рука стиснулась в кулак, будто готовилась к удару.       — Неблагодарный! — яростно завопил нависший над ним Каз. — Я угробил свою жизнь, чтобы отомстить за тебя, а ты теперь говоришь, что не просил меня об этом?!       Он дёрнул с большей силой, и ворот рубашки болезненно впился в горло.       Скрытый в перчаточной коже кулак Каза метнулся к нему, но Джорди успел вовремя увернуться и не поморщиться, услышав, с какой дурью костяшки его руки ударились о стену. Раздался глухой хруст и рваный тихий выдох, но вспышка боли едва ли успела сбить его брата с толку.       Прежде, чем Каз успел бы предпринять ещё одну попытку ударить его, Джорди замахнулся ногой и ударил его сапогом в грудную клетку, опрокинув на пол и следом на дрожащих коленях попытавшись подняться, пока противник не сделал это раньше него. Достаточно с него играть терпеливого старшего брата: решимость выбить из Каза всё дерьмо ни разу до сих пор не была такой всемогущей, и он не смел ей уступать.       — Ах ты ж щенок… — приглушённо прошипел Джорди, выпрямив потерпевшее не самое мягкое столкновение со стеной спину. — Ты ждал, что я поклонюсь и скажу тебе спасибо за то, что ты поубивал полгорода в моё отсутствие?       Невесть от чего дрожавший Каз, приподнявшись на руках, исподлобья взглянул на него с тем ратным исступлении, какое Джорди не редко видел в глазах Моргана, когда того валили вооруженные пираты.       — Это меньшее, что я от тебя ожидал, — сплюнул он.       Ему слишком поздно удалось уличить миг, когда Каз напряг руки в боевой готовности снова напасть. Он метнулся в его сторону неотвратимо, с такой скоростью, что отступить шанса не было, и с размахом врезался плечом в его корпус. Воздух неумолимо выбило из лёгких, а в глазах Джорди потемнело от сокрушительного удара, да так, что он не сразу почувствовал, как они рухнули на пол.       Несмотря на явные травмы в виде больной ноги и пораженной ударом ладони, в их дуэте Каз, с двенадцати лет жестоко натренированный реалией Бочки, оставался более крепким противником. Тем не менее Джорди, превозмогая ломоту в теле после серии ударов, удалось замахнуться и огреть брата кулаком в висок — не слишком сильно, чтобы довести до тяжёлых последствий, но и того вполне достаточно, чтобы временно дезориентировать.       Следом кулак полетел Казу в переносицу.       Но не успел оппонент отойти от полученного хука, как ответил ударом в челюсть.       Джорди закряхтел и протяжно провёл языком по внутренней стороне щеки. Солоноватый привкус крови долго ждать себя не заставил, и та, что текла багровыми серпантинами по его венам, вдруг с невиданной мощью забурлила.       — Даже сейчас… — донёсся до него сдавленный скрежет Каза, ползком перебравшего ближе и вцепившегося в его одежду. — Ты даже сейчас не понимаешь, Джорди.       Больше не церемонясь, он приложил всю оставшуюся после их драки сил и расторопно перевернул его, и от удара по больной скуле из глаз Джорди посыпались искры.       Он не удивится, если окажется, что Казом двигала цель прикончить его.       — Я всё понимаю, — кашлянул сквозь временное помутнение Джорди, прижатый щекой к холодным доскам пола. — Вот только совсем не так, как тебе хотелось бы, Каз.       Одним резким рывком он откинулся назад и заехал затылком брату аккурат в лицо. Адреналин бил с таким размахом, что Джорди не сумел ужаснуться от собственного разочарования, когда не услышал в этой трескотне ожидаемый хруст кости: сейчас ему больше всего на свете хотелось выплеснуть все недомолвки единственным доступным жителям Бочки языком.       Джеспер был прав: люди этой чёртовой дыры не понимали ни слов, ни дипломатии.       Попытка ударить его снова не увенчалась успехом: Каз вовремя отбил атаку и схватил его за запястья.       — И что же ты понял? — с нажимом, сдавливая его руки так, будто норовил превратить их в кашицу из молотых костей.       Пытавшийся вырваться из захвата Джорди осклабился, словно тот вопрос не более, чем издёвка, и продемонстрировал противнику ощеренную кровавую ухмылку.       — Что ты гордишься всем этим, — сбивчиво, на грани бездушно задушенной горечи усмехнулся он, больше не скрывая от него итогов своих прискорбных наблюдений, не смея умалить все выводы, до которых он дошёл. — Своей местью, своими руками, своей пустотой.       — Так и знал, — разочарованно пророкотал Каз, сильнее стиснув его руки, — что ты всё ещё смотришь на всё так поверхностно. Ты так и остался тем мальчиш…       Каз не договорил.       В глазах его вспыхнуло неподдельное изумление в гремучей помеси с немым ропотом, пока его и вовсе не откинуло в сторону. Только Джорди, потрясённый произошедшим, приподнялся на локтях, чтобы понять, что случилось, как ответ стремглав настиг его острой болью в области ребра.       На этот раз не от Каза, который и сам скорчился напротив, а от Инеж, которая стояла между ними и переводила дыхание. По-взрослому сердитый взгляд её падал то на него, то на Каза, и Джорди зашипел, прижав ладонь к месту удара.       «В ней всего полтора метра! — посетовал он, пытаясь встать. — А бьёт так, будто всё детство тренировалась ради этого момента».       — Идиоты! — неожиданно слетело с зачастую спокойной и рассудительной Инеж ругательство. — Я думала, вы поговорите как два взрослых человека, а вы хуже маленьких детей! Посмотрите на себя!       Мелкая дрожь охватила тело Джорди, но она не помешала ему, опирающемуся о стену, поднять глаза на Каза. Тот едва стоял на ногах, судорожно ухватившись за навершие трости, и на переносице в эту минуту синел мелкий синяк, оставленный его затылком. Из уголка рта сочилась рябиновая лента крови, а всегда уложенные назад волосы беспорядочно растрепались.       Джорди догадывался, что сам выглядел ничуть не лучше.       — Я должна была уплывать домой, — яростно упрекнула их Инеж, прервав от разглядывания результатов драки, — но из-за вас мне придётся остаться в Кеттердаме, чтобы здесь не произошло убийство!       Решение разумное, вот только запоздалое.       Джорди провёл рукавом по лицу, стирая выступивший жидкий сангин, пачкая одежду в кровавых кляксах, но взгляда с Каза не сводил, как если бы ждал, что он предпримет попытку напасть.       На Казе, побитом и взъерошенным, вопреки ветхому состоянию нарисовалась акулья ухмылка.       — Мы ещё не закончили, — ядовито произнёс он, и Джорди точно не знал, обращался Каз к нему или к обернувшейся на его скрежет Инеж.       — Каз! — сурово воскликнула она.       Джорди поднял руку в просящем молчать жесте.       — Пусть говорит, — строго заключил он, сквозь прищур покосившись на Каза. — Если тебе ещё есть, что мне сказать, то решим со всем уже сейчас.       — А ты думаешь, что нет? — издевательски бросил младший.       — Прекратите оба! — вновь вскипела вставшая между ними Инеж, но даже повелительные капитанские нотки в её голосе не действовали. — Научитесь говорить и слушать друг друга, а не решать всё криками и кулаками!       — Моя дорогая Инеж, мы уже поговорили. Результат ты видишь сама, — не бесхитростно съязвил обошедший её Каз, но былая самодовольная ухмылка слетела с него, как только он снова обратил свой взор на Джорди. — Что насчёт тебя… разве я не предупреждал, что правда может тебе не понравиться? Не пытался оградить тебя от неё? Так в чём я теперь виноват?       — Великое утешение! Так и вижу, как ты позаботился обо мне, перерезая кому-то горло, — менее мрачно, чем полагалось, фыркнул Джорди. — Вот только ты не оградил меня, ты искал оправдания себе.       Он догадывался: не будь трость Каза так далеко от него в этот миг, и он бы попытался ещё раз размозжить его череп об стену.       Но сейчас, будучи без своего оружия, он оставался удивительно спокоен.       — Я всегда интересовался, хотя и не спрашивал, — цокнул Каз, сделав вальяжный шаг в сторону брата, — а какую жизнь прожил ты, когда очнулся?       — У тебя было достаточно времени, чтобы спросить.       — И всё же? — парировал собеседник.       — Жил с выловившими меня рыбаками пару дней, пока не ушёл учиться на юнгу. Такой ответ устраивает?       — Да, не сравнится с моими бомжатскими скитаниями по Бочке, — якобы задумчиво подметил Каз.       — Тебе никто не мешал выбрать другой путь, — бесстрастно ответил на его выпад Джорди.       — Какие высокопарные речи! «Никто не мешал выбрать другой путь», — с театральным запалом энергично провозгласил Каз. — Вот только, в отличие от тебя, я не позволю кому-то, кто оставил меня без дома и надежды выжить, жить припеваючи. Уж извини, что я мстил за твою больную чумную тушу, извини, что потратил семь лет жизни на это, а не проживал свои дни, беспечно сделав вид, что ничего не случилось…       И тут, вспыхнув желчью Грязных Рук, презрительно выплюнул:       — …как это сделал ты.       Рациональные упоминания о том, что это его брат, не действовали.       Джорди попытался наброситься, сомкнуть руки на его шее, чтобы мстительно глядеть, как он задыхался не столько от удушья, сколько от самого тактильного контакта с ним, но не сумел: вовремя заподозрив его намерения, Инеж прытко переместилась и оказалась перед ним.       — Ни с места! — звучно пронёсся по комнате её остервенелый приказ, после чего она повернулась к готовившемуся отбить атаку Казу. — И ты тоже! Или, клянусь, я прикончу вас обоих!       Её пышущая бравадой острастка затмила некогда контуженный разум Джорди.       Он впал в ступор, и вскоре с опаской посмотрел на Каза, гадая: а как воспримет его варварская натура такую неслыханную наглость? Не ударит ли он Инеж, чтобы усмирить её нрав? А если и да, то ответит ли она тем же, и какова гарантия, что эти двое не поубивают друг друга, забыв о главной причине этого неожиданного сбора?       Но Каз, видимо, и не собирался поднимать на неё руку, лишь глаза его блеснули в полуночном полумраке свойственным ему тёмным льдом.       — Ты сделала всё, что могла. Теперь не мешай, — слетела с него внезапная признательность, прежде чем Каз вновь взглянул на него. — Это между мной и им.       Стоявшая между ними Инеж ситуацию не спасла: рука Джорди оказалась достаточно длинной, чтобы дотянуться до Каза и агрессивно толкнуть его в плечо.       — Думаешь, что я все эти годы спокойно жил, забыв обо всём? — вспылил он.       — Почему же думаю? — огрызнулся Каз. — Я в этом уверен.       — Ты не имеешь права так говорить! — в порыве неистовства рявкнул Джорди. — Я все девять лет жил с чувством вины: сначала за то, что поверил не тому человеку и не смог обеспечить нас с тобой хотя бы домом, а потом за то, что оставил тебя одного в Кеттердаме и заставил пройти через всё это, потому что снова оказался наивен! Я винил себя до изнеможения: за то, что не вернулся, за то, что не нашёл, что выжил. Но знаешь, в чём разница между нами? Я не шёл по улицам с ножом, не убивал за свою боль. Я не считал месть каким-то искуплением. Я просто… я пытался жить! Хоть как-то!       С минуту Каз молчаливо слушал его, не отводя глаз, глядя на него с убийственной невозмутимостью. Он даже не изменился в лице. Казалось, говори Джорди с бездушным изваянием, и разницы не было бы никакой.       И длилось так до тех пор, пока по безмолвию ночи не прошёлся задумчивый, катающий на языке те слова хриплый голос Каза:       — Пытался жить дальше… — как бы пробуя то на вкус. — А знаешь, что делал все эти годы я, Джорди?       Убивал людей. Шинковал души.       Уничтожал по крупицам того, кого Джорди считал своим братом.       — Я не жил, — отныне без всяких театральных кривляний покачал он головой. — Я существовал. И существовал просто ради того, чтобы в один день разгрести последствия твоего необдуманного поступка. А знаешь, что ещё я сделал?       «Я не хочу знать», — едва не взмолился Джорди.       Он по горло сыт всей правдой.       — Я выкупил ферму, — к его удивлению произнёс Каз совсем не то, что Джорди ожидал услышать, и, будто он мог не понять, уточнил: — Ту самую, нашу ферму, где мы провели детство. Ту, деньги за которую ты торжественно вручил Роллинсу. Отныне я её полноправный хозяин. А теперь встречный вопрос: что сделал ты?       И, будто вероломно упустил важнейшую деталь своего эпичного монолога, с преувеличенным драматизмом вздохнул:       — Ах да-а-а, ты же скорбел, — шикнул Каз с поддельным самоуничижением. — Ну, конечно, это куда важнее и значительнее, чем убивать, мстить и менять мир по-своему. Браво, все лавры твои.       — Я не мстил, — хлёстко напомнил Джорди. — Я пытался выжить, просто не так, как ты.       — Вот именно! Не как я! Выживал в тепличных условиях и явился спустя годы, чтобы учить меня, выросшего среди бандитов, как правильно жить, и упрекать, что я не стал порядочным керчийцем вроде тебя! — прежний стоицизм, который в бурных красках обожали обсуждать восторгающиеся Грязными Руками зеваки в Бочке, дал осечку, утонув в захлебывающейся ярости. — Тебе пора было давно уяснить, Джорди: мы больше ничем не связаны. Я не такой, как раньше. Я уже не твой брат.       Тишина в то мгновение стала не просто громкой, а оглушающей. Даже шелестящие толчки выдохов брата Каза отныне нечто запредельно-зычное, от чего барабанные перепонки просились наружу.       Словесный квинтет повис в воздухе.       Сердце забилось где-то под горлом птенцом, изловленным и запутавшимся в силках.       Джорди немо стоял перед ним, взирая на него с выражением лика, не напоминающим ни обиду, ни отчаяние. И тихим недоумением, наверное, тоже то никак не назовёшь, не тем, которое можно было бы приписать к чему-то несуразному из уст того, кем он был когда-то.       «Я уже не твой брат».       Не то чтобы он этого и сам не понимал, не то чтобы не осознавал, куда всё катилось едва ли не с самого начала их своеобразного воссоединения, но из уст Каза это всё равно прозвучало донельзя буднично. Если взглянуть под другим углом на всю ситуацию, то разве не прав он? Перед Джорди стоял юноша с чертами лица как у его младшего брата, с теми же тёмными глазами, той же копной чёрных волос, теми же руками, в которых он когда-то держал делённое на двоих печенье, но, парадокс, он его младшим братом не был.       Может, только в анатомическом понятии и кровной связи, утерявшей всякий смысл, ведь всё остальное подчистую выжжено до пепла.       — Хорошо, — безучастно произнёс Джорди.       Он медленно кивнул. Не для Каза, а для себя.       Принял, запомнил и отпустил.       Джорди обошёл его, устремившись к вешалке, не обращая внимания на то, как Каз даже не повернулся к нему, делая вид, что не услышал обращённую к хозяину комнаты тихую мольбу Инеж остановить его.       Точка поставлена чересчур поздно. Джорди, поспешно накинув на себя пальто, подумал, что запятую ставить и не стоило.       — Тогда, — гоняя горечь выдохнул он, схватившись за ручку двери, — удачи тебе в том, кем ты стал.       Дверь в мансарду захлопнулась. Джорди знал, что уже навсегда.

* * *

      Сапфир ночного полотна искрился и пестрил звёздным когортом. Кеттердам в такое позднее время готовился ко сну, но в Бочке, напротив, жизнь кипела по обыкновению до вульгарного шумно: в игорных домах и яблоку негде было упасть, а у дверей борделя собиралась трясущая деньгами очередь из изнывающих от вожделения мужчин.       Джорди примостился на крыше «Флорин и Фартинг», одного из многочисленных казино. Бездумно тратить деньги на глупый азарт желания не возникало, поэтому, зайдя, он растворился в толпе — что было не рядовым дельцем с его-то ростом — и довольно шустро отыскал проход к кровле, чтобы уединиться с мыслями. Развалившись спиной на бугристой поверхности, Джорди закинул ногу на ногу, уложил руку под затылок и слегка сморщился: боль от ударов то в ребро, то в челюсть, то ещё куда-то, куда дотягивались чьи-то кулаки, со злорадством напоминала о себе.       — Гляжу, не только я люблю отдыхать на крышах, — рассудил голос, обладателя которого секунду назад здесь ещё не было. — Вот только керчийцы не в ладах с гравитацией.       Веки Джорди малость опустились, выдавая, что в компании он ни разу не нуждался.       — Инеж, зачем ты пришла? — устало вздохнул он.       — Мне жаль, что всё так произошло, — вместо ответа на вопрос виновато созналась она, хотя её вины в произошедшем не имелось.       Джорди с горечью хмыкнул.       — Значит, ты сама признаёшь, что это конец? — задал он риторический вопрос.       Он достаточно общался с ней, успел уразуметь, что Инеж умна. Вряд ли она примется тащить его в пекло, когда шансов выйти не сгорев не существовало. Вряд ли…       — Нет, — прервала поток его раздумий Инеж. — Не признаю.       Чёрт.       Несмотря на то, что он совсем не религиозен, за эти пару секунд молчания Джорди в голове не единожды повторил имя их господа бога.       — Тогда признай, — изощрённым советом.       Джорди присел, повернув голову к невесть зачем установленной лестнице, которая вела к одному из затопленных мраком проулков Бочки. Проходя мимо казино, он не сразу её увидел.       «Я уже не твой брат».       — С меня хватило, — отчуждённо произнёс Джорди. — Я уезжаю в Белендт и живу той жизнью, которую жил до того дня, как снова оказался в Кеттердаме.       Он не обернулся, услышав краем уха, как задушено ахнула Инеж. Размяв затёкшие от долгого лежания мышцы, Джорди аккуратно подполз ближе к лестнице и принялся спускаться.       — Не надо! — воскликнула Инеж, когда его нога уже почти касалась земли. — Джорди, постой!       Идея убежать прежде, чем она спустится за ним, оказалась абсурдной: приловчившись перебираться по стенам с нужными атрибутами в руках, она парой сноровистых движений спустилась на землю и очутилась перед ним.       Что ж, убегать тоже бессмысленно. Инеж ловила работорговцев, что ей двадцатитрёхлетний боцман?       — Оставь меня, — рявкнул Джорди, проходя мимо неё.       — Выслушай меня, — взмолилась шедшая за ним Инеж. — Я знаю, какой Каз на самом деле! Он порой и сам не понимает, чего хочет, и поступает неразумно.       Неразумно? Неужели в её понимании замахнуться на него тростью и разорвать всю былую связь подходило именно под такую дефиницию, как «неразумно»?       — Он пытается казаться хуже, чем есть на самом деле, — продолжала она, а ему хотелось просить прерваться и дать спокойно уйти, дать забыть, что у него когда-то был брат, — но я могу поклясться тебе всеми своими клинками: Каз ценит тебя. Он никогда тебя не забывал и шёл на риски, чтобы отомстить. Он даже пошёл на опасную сделку ради этого, когда ему было семнадцать. Я там тоже была. Ценой могла стать жизнь каждого из нас, но Каз пошёл на это ради тебя.       — И мне должно стать от этого легче?! — неожиданно даже для самого себя заорал разгневанный Джорди, резко обернувшись к испуганно вздрогнувшей и замершей Инеж. — Мне должно стать легче оттого, что ему плевать на чужие жизни?! Я увидел, какой он, услышал всё! Понял, что ему важнее сама месть, чем то, за кого он мстил! Ты хочешь сделать ещё хуже?!       Горло саднило от крика. Глаза пронзила резь. Рука, рассёкшая воздух, вдруг заболела от того, с какой резкостью это действие было совершено.       Это безумие. Всё вокруг. Все до единого.       Вся его жизнь с тех пор, как он вернулся в Кеттердам, разыскивая того, кого там больше не найти, как кривое зеркало, в которое его нечаянно втянуло.       — Ты была моим кумиром целый год, ты знаешь, Инеж? — дрогнувшим голосом провозгласил Джорди. — Я восхищался рассказами о девушке, которая ловит работорговцев и освобождает детей, но даже ты, оказывается, начинала свой путь оттуда же, откуда и Каз. Скольких людей ты убила? Скольких трупов сожгли на Барже Жнеца из-за тебя?       Инеж округлила глаза, и ему не надо быть сердцебитом, чтобы отчётливо понять: всё в ней от тех расспросов резво похолодело.       Но она, гоняя тот стылый ступор, надела маску бесстрастия.       — Не смей так уверенно говорить о том, чего не знаешь, — отрезала она с истинно-капитанской строгостью, которую он узрел в ней в первый день их встречи, и на лбу её образовалась небольшая складка. — Пока что ты последний, кто вправе винить меня в том, чем я занималась раньше, и речь всё равно не обо мне.       — Не о тебе… — нервно повторил Джорди. — Будешь дальше меня убеждать, что Каз не такой плохой, каким я увидел его? Будешь дальше меня убеждать, что в нём есть что-то хорошее?       — Я не буду убеждать, — мягко возразила Инеж. — Я лишь попрошу тебя увидеть это.       Она сделала шаг ему навстречу.       Джорди вздрогнул. Поговаривают, так ядовитые змеи готовились к смертоносному броску.       — Я знаю его лучше, чем ты, — без тени величия напомнила Инеж. — Я знаю, какой Каз. Он равнодушен ко всем, кого знает, но хуже всего он с теми, к кому начинает привязываться. Тогда он просто невыносим. Каз примется тебя отталкивать, ранить своими словами и поступками. Он будет днями и ночами делать вид, что ты для него ничего не значишь, а потом сам вырвется из своей раковины и попросит не оставлять его. Если не оставишь, то Каз сделает всё, чтобы ты больше не чувствовал себя пустым местом для него. Я знаю это, Джорди, — как шёпот ветра прозвучали её речи. — Он поступил так со мной.       Звучало не очень убедительно, если вспомнить хладнокровие Каза, которое сквозило всякий раз, как они с Инеж пересекались.       Джорди видел, каким жадным влюблённым взглядом провожали парни возлюбленных девушек, видел, как они тянулись взять их за руку, слышал, как звучали их голоса, когда они к ним обращались.       Ничего из этого он не увидел в Казе.       Возможно, именно потому Джорди нашёл в себе наглость сказать:       — Он тебя не любит, — и дёргано, как будто не веря в то, что она при всей той мудрости так ослеплена своей больной любовью к кому-то вроде его брата: — Ты разве сама не видишь?       И приготовился к тому, что в него полетит либо кулак, либо кинжал.       Вместо этого уголок рта Инеж скривился, приподнявшись в печальной, слабой улыбке.       — Я вижу то, чего не видишь ты. Я знаю то, чего ты не знаешь, — загадочно произнесла она, сделав ещё один шаг к нему. — Потому что я рядом с ним дольше, чем ты был за последние девять лет. Потому что я видела его тогда, когда никто другой и не смотрел. И он мне показал то, что прячет даже от самого себя.       — Ты всё ещё веришь, что он способен чувствовать что-то кроме жажды крови? — выдохнул Джорди с горькой усмешкой. — После всего?       — Верю, — непоколебимо ответила ему Инеж. — Потому что я это видела. Я видела поступки, а не только жила надеждами. Я видела поступки, Джорди: порой неуклюжие, порой запоздалые и неумелые, но настоящие, а мне большего от него и не надо было. Я знаю, на что Каз может пойти только для тех, кто ему важен, и ты, хочется тебе того или нет, до сих пор среди них.       — Ты права, — бескомпромиссно сказал Джорди. — Я не хочу.       Но она беззлобно, по-своему добродушно усмехнулась:       — Тогда почему ты всё ещё здесь?       Застигнутый врасплох Джорди разинул глаза. Кто бы мог подумать, что честность Инеж окажется настолько обезоруживающей?       Но тогда же, приняв прежний облик, он обречённо уставился на неё.       — Может, пытался смириться с тем, что получил, — невесело подытожил Джорди итоги своих дней в Клёпке. — Не каждый день находишь младшего брата, которого похоронил много лет назад и который теперь заявляет, что он тебе никакой не брат.       Инеж кивнула.       — Такова боль в своём естественном виде, но ты не один такой. Каз тоже не знает, как с этим жить, просто прячет это слишком глубоко в себе, чтобы никто не увидел. Под злобой, яростью, холодной бронёй — всем, что успел нажить в Бочке. Ты не обязан его прощать, не обязан возвращаться, но вы оба не можете разойтись на такой ноте.       — Да? — саркастично выдал Джорди. — И почему же?       — Потому что Каз не умеет говорить, а ты не умеешь понимать, — просто ответила Инеж.       — Я понял достаточно.       — Твоё понимание искажено. Может, где-то оно и правдиво, но только где-то. Ты не можешь понять Каза, пока он молчит. С ним просто надо быть… строже и жёстче, чтобы он заговорил так, как надо.       Джорди поморщился, тут же ощутив укол в ребре, и потянулся к принявшемуся цвести на молочной коже синяку.       — Поэтому ты продемонстрировала на нём свой коронный удар кулаком? — процедил он сквозь зубы.       — Ну, он заслужил, — призналась Инеж с миловидной улыбкой, которая шла вразрез с тем, о чём она говорила. — Он не просил меня говорить с тобой. Я сама пришла, потому что вы оба слишком долго были далеко друг от друга. Пора бы по-человечески наверстать упущенное.       — Я пытался! — вскипел Джорди, ужаснувшись: она что, забыла, сколько он пытался вернуть утерянную с Казом связь? — Я уже не знаю, с чего начать. Не знаю, что с ним делать.       — Начни с простого, — легко ответила Инеж. — Не убегай. Держи расстояние, дай ему понять, что можешь в любой момент исчезнуть из его жизни. Тогда он сам будет тянуться к тебе. Это… — она ненадолго замялась, — рабочий метод.       Джорди омрачился.       Он устал: морально и физически. Ему бы вернуться в моря, плыть по волнам со своей свитой и дальше жить с чувством вины, что он выжил в тот день, и, быть может, забыть о своём пребывании в Кеттердаме, сделать вид, что он не находил здесь Каза, представить, что он в самом деле мёртв.       — Мне некуда идти, — покачал головой Джорди. — Я не вернусь в Клёпку, а тратиться на отели и гостиницы не буду. Уже на этом этапе план терпит разруху.       — Не вижу проблемы, — пожала плечами Инеж. — Можешь остаться на «Призраке».       Согласиться на её предложение — всё равно, что вздумать влезть в огонь, зная, что на сей раз не выйдет выбраться, не обгорев с головы до пят. Неизвестность пугала, и Джорди тянуло трусливо сбежать, исчезнуть в темноте кеттердамской ночи и больше не возвращаться в столицу.       Как вдруг над головой что-то загрохотало, озарив беспокойные небеса, укрыв звёзды грузными никелевыми облаками. Едва он поднял голову, чтобы разглядеть обстановку, как об нос разбилась первая капля воды, знаменую вновь настигший Кеттердам дождь. За ней — ещё одна, и ещё, пока по сланцам и черепицам крыш не принялась барабанить разбушевавшая стихия, пока мелкие ямы и трещины у квадратных брусчаток не принялась заполнять природная влага.       Качая головой на манер взрослого, по-доброму сетующего на нашкодившего ребёнка, Инеж раскрыла зонт.       — Ну, укрытие из нас двоих есть только у меня, — буднично обратилась она к нахмурившемуся Джорди, — а заболеть тебе вряд ли захочется.       Подойдя ближе, Инеж протянула к нему зонт.       — Держи, — раздался приглушённый трелью дождя смешок. — Мне мой рост не позволит укрывать нас обоих. Только учти: дорога к «Призраку» автоматически ведёт к Казу.       Джорди недолго смотрел то на неё, то на протянутый Инеж атрибут.       И, вздохнув с долей обречённости, обхватил пальцами рукоять зонта.       Выбор, пусть и неохотно, пусть и с теснившимся на видном месте сомнением, был сделан.