Шестнадцать громозвучных если

      Джорди много чего в этой жизни не понимал, и розовые очки, даже когда казалось, что они окончательно треснули, с каждым разом впивались осколками глубже в глазницы. Как пример — то, как Казу удавалось так сноровисто мчаться по городу с искалеченной ногой, только потерпев совсем не мягкое падение в воронку и, будто этого всего было мало, с обагрённой кровью Инеж на руках (требовалось ли вспоминать, что одна рука после провала в яму у него функционировала с заметным ухудшением?).       Резкий выброс адреналина — или чего-то в разы мощнее — взметнулся к горлу тошнотворной волной и прорвался наружу в унисон со скоростью.       Несмотря на холод свинцовой клюки, за которую Джорди держался на бегу, он горел заживо в этом немыслимом разнузданном раздрае, бежал вопреки тому, как каждый вдох и выдох отзывался громоподобным ударом в груди. В какой-то миг он уже не имел ни малейшего понятия о том, как долго бежал и какая неведомая мощь вела его вперёд: отпечатанный в памяти маршрут к Клёпке? Силуэт Каза, стремящегося по извилистым серпантинам теней так рьяно и прытко, как будто из них двоих калека вовсе не он? Кровавая тропа, которую прокладывала за собой Инеж?       В чувства его привело хлюпанье — тихое, почти неслышимое, но в хаосе, в который его погребли, Джорди почудилось, что тот звук оглушил его.       Потому что хлюпнуло ничто иное, как разлитый по земле жидкий кармин.       Тот, который теряла Инеж.       Джорди почти поскользнулся на алом следе. Кровь уже не просто просачивалась, она стекала, рисовала кривые линии вдоль мостовой, впитывалась в щели между плитками. В веренице ощущений он уловил, как запах врезался в ноздри: горячий, металлический, густой. Противно-человеческий.       Вскоре Клёпка замелькала в покрывшем оболочку глаз сюре. Криво, будто норовя упасть, та неизменно восседала на болотистой почве, и Каз, не тратя время на лишние телодвижения, в спешке отворил дверь с ноги.       Той, что хромала, если Джорди не ошибался.       И всё же он понёсся внутрь, будто не чувствовал боли вовсе.       Как на автоматизме. Как лезвие, сросшееся с целью. Как будто существовал вне телесной логики.       — Босс!       — Призрак!       — Что с ней случилось?!       — Что вы…       — Лекаря! — яростно прервал весьма своевременный расспрос столпившихся Отбросов Каз, когда Джорди уже зашёл за ним в прихожую Клёпки. — Быстро зовите Ливейн в мою комнату!       — Ливейн сейчас латает Крана, — сразу вышла с докладом из ниоткуда явившаяся Аника. — Я могу позвать Рюстена, он как раз…       Но докончить лейтенанту возможности не предоставилось.       — Пусть он возьмётся за Крана, — предостерегающе процедил Каз, и под напором его одичалого, редкостно исступлённого тона, оторопевшая Аника мгновенно умолкла, — а Ливейн поднимается и лечит Призрака.       «Да какая разница?!» — чуть было не крикнул Джорди ему вслед, и крикнул бы, не помешай тому одна незначительная деталь, как истекающий в руках его брата человек.       Он проводил удаляющегося по лестнице Каза негодующим взором.              Уму непостижимо: он так наглядно демонстрировал Инеж и всем остальным свою полную невовлечённость в её попытках выстроить меж ними что-то сродни отношениям. Все попытки Джорди убедиться в том, что флегматичность Каза не так крепка против всего по-человечески прозаического, с крахом провалились. Теперь же, в самый неподходящий момент, который только мог существовать, тот возгорелся несуразной губительной ревностью.       В голове эхом вселенского взрыва — чавканье багровых микролужиц, разверзшихся по земле.       Сколько крови Инеж потеряла, пока Каз мчался с ней на руках в Клёпку? Сколько потеряла, пока он свирепствовал перед Аникой, и сколько ещё утеряет, пока лекарь удосужится наведаться к ней и остановить кровотечение?       «А есть ли смысл?» — тупой пульсацией по лобной доле.       Там, в покрытой пылью и кусками грунта яме, она едва дышала, и прискорбнейшая догадка горчила в глотке, ещё не достигнув языка. Вероятнее всего, Джорди озвучил бы её, будь он непоколебимо уверен, что Каз и правда видел в ней лишь выгоду, однако всю недавнюю уверенность стиснуло в железную длань и обратило в пыль. То, как Каз крикнул со дна воронки, то, как тащил её на себе, невзирая на ломоту в побитом падением теле, как обессиленно полз к ней, выбравшись из западни, побудили высечь клятвой: если Инеж очнётся, Джорди признается, что был вопиюще не прав в ту ночь, осмелев и заявив, что она надумала себе любовь Каза.       Потому что в тот миг, в том сумбуре в обёртке из миражей, выгоды места не нашлось. Её схватила в свои силки и оттеснила голая обжигающая паника.       — Не хмурься, — вдруг послышалось хмыканье стоявшего рядом Кига. — Тоже считаешь, что он ведёт себя как мальчишка, не подпуская Рюстена к Призраку только потому, что он мужик?       Джорди изогнул бровь.       — Так видно? — отчасти флегматично осведомился он, не глядя на внезапного собеседника. Словно боялся, что если посмотрит на Кига — на кого угодно — тот немедля прочтёт всё, что у него внутри.       — Мимика богатая. Ничего ты не скроешь, — бандит пожал плечами. — А я всё хотел крикнуть этому ревнивцу: «да какая, к чёрту, разница, какого пола врач облапает, когда баба на руках дохнет?».       Если Джорди и не поддержал Кига, то только потому, что не горел желанием обсуждать погрешности Каза с его бандой. Совсем не подходящее время для сплетен и излома чьего-то авторитета. Не у изголовья умирающей девушки и не с людьми, для которых верность могла означать куда меньше призрачных шансов выжить.       Однако тогда, когда он хотел уже забыть об этом инциденте, голос подал и Пим:       — Это вполне ожидаемая реакция от Каза, — буднично поделился он мыслями, почесывая короткие волоски на затылке, — особенно если вспомнить, что случилось с Инеж.       Джорди нахмурился, невзирая на совет Кига, и несколько молчаливых секунд раздумий спустя, обратив взгляд к Пиму, спросил:       — А что с ней случилось?

* * *

      Джорди зашёл часами позже, слегка толкнув дверь. Не получив на свою вольность ни приглашений, ни цинично-злоречивых «уйди», он медленно шагнул в темноту чердака, в который обещал себе больше никогда не ступать. Тишина в то мгновение осела на пространство тревожным маревом, напоминая скрупулёзно сотканную сеть, в которой беспомощно вазюкали запутавшиеся звук и время, и исподволь она расползалась по мертвенной, выцветшей реальности.       Шторы задёрнуты, и лишь блик осенне-сизого света вальяжно уместился в помещении, рассекая комнату на две части неосязаемой светлой полосой.       Мир, теснившийся в этих четырёх стенах, замер синхронно с хозяином этих стен.       Каз неподвижно сидел у своей постели, и в другой ситуации Джорди бы решил, что перед ним реалистичное мраморное изваяние, а вовсе не живой человек. Нахраписто плюющий на морали и прочие людские ценности, теперь он гротескная тень самого себя, оболочка, брошенная без своей неотъемлемой сущности, потому что он позволил кому-то могущественнее вырвать её из его естества сорняком. Всегда непроницаемо-замкнутое, лицо Каза отныне исчеркано болью, и даже в глазах, привыкших по-змеиному щуриться и по-волчьи усмирять нрав особо горластых в банде, потускнел, беззвучно кричал о муках.       Джорди шёл к нему в пассивном темпе, прервав свой ход только когда между ними пролёг последний метр, и какое-то время безмолвно глядел на брата (или человека, который когда-то звался его братом).       Он заплутал в обличьях Каза. Джорди помнил его одним, видел все эти дни другим, и тот, на кого он сейчас смотрел, не совпадал ни с одним из образов.              — Ты оставил, — наконец прервал он назойливую тишь.       Следом, ничего более не произнеся, протянул ему трость.       Каз повернулся к нему нерасторопно, не изменившись в лице, когда его стеклянный взор припал к клюке. Он не спешил отреагировать, и Джорди впору бы подумать, что тот, гоняя спорадическую скорбь, исказится в незыблемом исступлении и сотрясёт чердак коротким окриком, что ему совсем не до трости.       Но ничего из этого не произошло.       Каз не нахмурил брови, не посмотрел на него даже.       Одетая в перчатку рука, левая, — правая, которой легче было бы действовать, так и лежала на его коленях — потянулась и припала к высеченному на навершии ворону.       — Спасибо, — шёпотом выдохнул Каз.       И медленно, не находя сил ни на что больше, уложил трость рядом с собой.       На том Каз и замолчал. Джорди вторил за ним.       Повернув голову, он рассмотрел Инеж вблизи. Она неподвижно лежала на боку, в постели Каза, и если бы не вяло вздымающийся в такт её мерному дыханию бок, Джорди искренне усомнился бы в том, что она до сих пор жива. Голову, скрывая виски, лоб и часть затылка, обрамлял плотный слой влажной марли, местами густо окрасившийся в уродливый червлёный, и яркая бронза её коричневатой кожи, казалось, побледнела на целый полутон.       — Как она? — не сразу отважился поинтересоваться Джорди.       Только тогда что-то в Казе переменилось, но выглядел он хуже прежнего.       Как будто сам вопрос, напоминание о случившемся, — пусть он и находился рядом с Инеж всё это время — действовали на него похлеще прокалённого железа.       — Она ударилась виском о камень, но шансы выжить есть, — отчего-то донеслась эта весть из уст Каза с неуместной задушенной скорбью, и Джорди подготовил себя к все сметающему «но», — но есть и вероятность потери памяти. Что, очнувшись, она не вспомнит никого из нас.       «Не вспомнит меня», — так и витало в его недомолвках.       Теперь Джорди смотрел на Каза. На то, как смешались отрешённость с горечью в его лике, как деформировалось его «я» под давлением случившегося с Инеж.       И он снова, как и тогда, в день их встречи и все остальные дни после, не узнавал его.       — Что насчёт тебя? — погодя немного спросил Джорди. — Твоя рука… ты еле тащил её.       Каз лениво взглянул на правую пятерню, как если бы и сам забыл о своей травме, но вид его оставался абсолютно безучастным.       — Временный частичный паралич, — безразлично ответил он, для наглядности вяло подёргав пальцами. — К ночи, скорее всего, спадёт.       Каз отвернулся, устало опуская взгляд на ладонь, словно стараясь сосредоточиться на ощущениях, которые давно перетекли в малахольное эхо давней боли.       Постояв рядом с ним ещё немного, Джорди шагнул к небольшому оконному проёму, высовывающемуся из не до конца сомкнувшихся штор. Его знания в области медицины не так богаты, как у лекарей Отбросов, но он догадывался, что Ливейн оставила занавески в таком положении, чтобы Инеж, очнувшись, не стало хуже из-за резкого света.       Он приложил кончики пальцев к холодному оконному стеклу, созерцая не знавшую изменений панораму. Дождя не было, в кои-то веки Кеттердам сражался с промозглой серостью и зачатками пестроты на небосводе, но водный когорт в эти минуты не окроплял собой землю. Немыслимо: достаточно оказалось целой орды с виду безобидных бесцветных капель, чтобы довести столицу до стихийного бедствия, а их — до такого положения.       — Ты не позволил второму лекарю подойти к Инеж, — слетело с Джорди. Не вопрос, а сухая — ну, почти — констатация факта.       Он готов поспорить, что Каз слегка посуровел от услышанного.       — Я… не мог, — дав мимолётной растерянности влиться в свою речь, произнёс он на размытом рубеже свойственного ему безразличия. — Как и не могу объяснить, почему.       Джорди повернул к нему голову.       Веки его слегка опустились, взор омрачился, и всем своим видом он так и сказал бы всяк к нему подошедшему: «я устал, люди».       — Отбросы мне всё рассказали, — резче ожидаемого заявил Джорди, громко сглотнув ком в горле. — Рассказали, что с ней… произошло. Как вы столкнулись.       Каз резко обернулся, и в тотчас в нём вспыхнуло нечто, что сделало его таким живым, таким настоящим, украдкой похожим на того Каза, в котором он видел лишь неживой несчастный монумент.       Предвестие злости.       Всесильной, страшной, агонизирующей.       — Они… — раздалось, и за ним, срываясь с языка, шипением: — Они не имели права.       Джорди бы вновь в уме упрекнуть его за эту необъяснимую любовь умалчивать всё и ото всех, но он вынужден согласиться: они и правда не имели права, пусть благодаря языкатым Отбросам ему и открылась завеса таких таинств, которых Джорди и не представлял.       Легенда морей, спасительница поневоленных, затаившийся в рифах живой призрак, кость в горле для владельцев борделей, которые мечтали о новой, ещё совсем юной женской плоти в своём заведении… и неоднократная жертва чужих перверсивных наклонностей. Та, которая приняла судьбу многочисленных девушек, которым посчастливилось оказаться спасёнными благодаря ней.       «Не смей так уверенно говорить о том, чего не знаешь».       А он посмел. То, что тогда картина выглядела не целостной, будто пытались силой соединить две неподходящие друг другу детали, его не оправдывало.       — В любом случае, — прокашлялся Джорди, вперившись взглядом в пол, — теперь я всё знаю. Тот… то место, — он почему-то не осмелился говорить «бордель», не осмелился лишний раз напоминать, откуда её вытащили, словно тем самым безбожно клеймил, — оно разрушилось при первом открытии воронки. Погибла даже владелица. Я случайно увидел в твоей газете. Ты поэтому обвёл эту новость чернилами, да?       Каз что-то обречённо пробормотал себе под нос.       — Да, — глухо отозвался он согласием. — Инеж не обрадовалась. Сказала, что погибли невинные работницы. Я же хотел сделать из костей Хелен новый кинжал для неё.       Он снова отвернулся, точно не желал продолжать разговор. Джорди его и не винил.       Открытие о прошлом Инеж и главной причины её перехода в бандитскую жизнь послужили поводом и для других раздумий. Могло ли так сложиться, что и у Каза, который кичился своими убийствами как главным достижением, на деле скрывался скелет глубоко в шкафу? Скелет, о котором знала лишь Инеж и который сам Джорди никак не мог вытянуть, как бы ни пытался. Он сомневался, что, узнав о нём, найдёт в себе силы оправдать его, что не примется представлять в бурных красках измученное тело Филиппа, которого Каз пытал, и выпотрошенные глотки Маргит и Саскии, но жажда знать правду сильнее любых убеждений.       — Тот случай… — вдруг смято заговорил Каз.       Размышления Джорди прервались, и он навострил слух.       — Тебе рассказали о нём. Когда я сунул револьвер в задний проход одному простофиле и прострелил ему кишку, — твёрже продолжил Каз свою речь, но как бы он ни старался звучать безэмоционально, Джорди слышал: что-то в нём сломалось. — Он… он был клиентом Инеж. Одним из них. Она ничего не говорила, но когда мы прошли мимо него на улице, она посмотрела так, что я сразу всё понял. Сперва решил не лезть, но потом всё равно… всё равно влез в это. Я не хотел, чтобы он жил, как будто ничего не произошло. Не хотел, чтобы он просто жил, потому связал его и пытал часами всем, чем мог: кулаками, ножами, пулями.       Джорди не враз нашёл, что сказать на эту исповедь. Несколько секунд он просто немо смотрел на Каза, и ему чудилось, что та мёртвая безучастность наконец уступила место чему-то более едкому, въедливому, но человечному. Чему-то, что сам Каз настойчиво прятал.       «Он и за… меня тоже так мстил?» — неожиданно восстал из пепла вопрос, когда он услышал, как ненависть к покойному клиенту возгорелась в нём огнём.       — Ты не жалеешь? — тихо спросил Джорди, наконец заставив себя нарушить гнетущую паузу.       — Нет, — не тратя время на мысли ответил Каз, дёрнув покалеченной ладонью. Пальцы его правой руки, по-прежнему не до конца слушавшиеся, слегка подрагивали, словно вспоминали, сколько боли они уже причинили. — Не жалею. Совсем не жалею. Я бы сделал то же самое ещё раз, если бы смог. Может, хуже: мучил бы его намного дольше. Потому что есть люди, которым не место на этой земле, Джорди, и я не испытываю угрызений за то, что убираю их.       Ему бы ответить, что не им решать, кому на этой земле место, но он, скорее всего, солжёт не столько Казу, — который выверено разберёт в этом витийстве фальшь — сколько себе.       — Если Отбросы и правда рассказали тебе всё, — продолжил Каз свою речь, — то я не хочу, чтобы ты питал ложных иллюзий на мой счёт и думал, будто я благородно вытащил Инеж из рабства. Это была всего лишь сделка: её умения, чтобы добывать ценную мне информацию, взамен на то, что её больше не будут держать в четырёх стенах и что после погашения долга за выкупленный контракт она вернётся туда, откуда её украли работорговцы.       Джорди приосанился, степенно взирая на него.       — Я и не сомневался, — только и ответил он безукоризненно.       Но не добавил, что не знал, когда эта сделка перестала ею быть, в какой момент Каз — даже не Инеж, а лишь хладнокровный ко всему и всем Каз — увидел в ней нечто большее, чем выкупленного из борделя бойца.       — И что? — с издёвкой усмехнулся он, не утаив горечи в том смешке. — Не хочешь сказать, что и не ожидал от меня ничего, кроме выгоды? Что это было бы слишком смелым допущением, что от меня и нельзя было ждать ничего иного?       Джорди вздохнул.       Каз даже сейчас язвил, но с тем отличием, что был не в силах спрятать скорбь за состояние Инеж, как будто он вопреки более-менее утешительным прогнозам лекаря уже мысленно похоронил её.       — Нет, — спокойно ответил Джорди. — Думаю, тебе сейчас не до этого.       Каз не ответил. Опустил голову, словно её тяжесть стала непомерной, но так и не нашёл, что сказать.              Скрестив руки на груди, Джорди припал поясницей к подоконнику. Он больше не смотрел на Каза, вместо этого созерцая пол с каким-то задумчивым выражением лица, точно деревянная поверхность чердака открывала ему истину. Мысль, только вчера ставшая слишком зыбкой, чтобы её признавать, приобретала старые очертания, снова становилась чёткой, такой, что усомниться в ней он никак не мог.       — Знаешь, — негромко заговорил он, почти не узнавая свой осипший голос, — я часто думал о том, как Призрак, прославившаяся в округе спасением украденных женщин и детей, могла начать свой путь с бандитской группировки. Я думал о том, что с тобой тоже что-то произошло, но вчера предпочёл решить, что я ошибался. Что в тебе очнулась жажда крови. Теперь, зная, что случилось с Инеж, увидев её картину целиком, я снова задумываюсь над тем, что с твоим прошлым тоже не всё так чисто, как кажется. Я так и не узнал, что не так с твоими руками.       На его речь Каз не пошевелился. Думалось, он тоже потерял сознание, как это произошло с Инеж.       Джорди ненадолго прервался. Он крупно рисковал повторить события вчерашней ночи и снова удалиться из Клёпки, потому что Каз, не удержав внутренних бесов, повторно заехал в него тростью, но всё же мальчишеская бравада тащила его вперёд.       — Кхм… ты не подумай, что я собираюсь выбивать из тебя правду. Просто поделился мыслями, — поняв, как могли прозвучать его речи, поспешил исправиться Джорди.       Он провёл пятерней по подоконнику, щупая, ощущая шероховатость древесины.       Рубежи мироздания какие-то нереальные, будто всё происходило не с ним и не здесь. Вероятнее всего, недавний выброс адреналина всё ещё сказывался на нём.       — Меня не было девять лет твоей жизни, — внезапно напомнил Джорди. Зачем — и сам не поймёт. Может, ради смирения с неизбежной явью, — потому не могу ничего требовать, даже если хочу. Возможно, ты был прав вчера, — с нарочитой чопорностью он пожал плечами, — мы уже не братья. Значит, я тем более не могу ждать, что ты расскажешь мне обо всём.       Он говорил без порицания, без обиды (ну, может, совсем немного, но без этого никак).       Приходилось смиряться, что с возрастом реалистом в их дуэте стал Каз, а он жил в витиеватых мечтаниях, которые норовили прорасти из припорошенного чумой и его инфантильностью пепелища. Приходилось смиряться, что, несмотря на жёсткость всего сказанного, истина двигалась за Казом: они были братьями только по крови, но этого ничтожно мало, чтобы снова стать семьёй.       Джорди замолк. Слетевшие с него слова оставались в воздухе тяжестью, напоминавшей гарь и сажу от выдохнувшего в само лицо огня.       Он сам не знал, чего ждал в ответ на свой короткий монолог. Признания? Отрицания? Ещё одного взрыва злости? Благодарности? Пожалуй, ничего из этого.       И всё же что-то в нём трещало с каждой секундой, как Каз никак не отреагировал, лишь сидел, недвижный, и едва заметно шевелил пальцами наполовину парализованной руки, как будто своим молчанием либо соглашался со всем, либо банально не слушал его.       Неслышно для него вздохнув, Джорди повернулся к окну.       Но только он снова посмотрел в окно, как тишину прорезал скрежет Каза:              — Всё началось с эпидемии.       Джорди вздрогнул. Следом — резво повернул голову к Казу.       «Он… что, — недоверчиво, — рассказывает, что с ним случилось?»       Действительность искажена многочисленными сомнениями, но действительностью от этого быть не переставала, потому что Каз в самом деле рассказывал ему о том, как эта неведомая напасть его постигла.       — Ты говорил, что отключился, — продолжил он.       Джорди кивнул, хотя сидевший спиной Каз того не увидел, и продолжил за него:       — Я точно помню, как провалился в сон через пару дней после горячки. Мне казалось, что я умираю.       — Да, — насилу слышно согласился Каз, и Джорди уловил, как омрачили его воспоминания о чуме. — Не тебе одному. Ты был уже заражён.       — А ты разве нет? — осторожно уточнил он.       Каз напрягся от его вопроса. Он продолжал смотреть на Инеж, будто всё выжидал, когда она очнётся, и в то же время не решался взглянуть на своего собеседника.       Джорди побранил себя за то, что прервал его, подумав, что воспоминания послужили Казу красным флагом, побудившим отречься от идеи рассказать ему обо всём, но, как ни странно, вскоре он продолжил:       — У меня началась лихорадка, — его парализованная рука слабо дёрнулась, стараясь вернуть себе прежнюю подвижность, но пока что получалось лишь слегка приподнять её. — Я пару раз засыпал и просыпался, пока ты лежал полумёртвым. Уже едва что-то понимал, но думал, что это конец.       Джорди досадливо поморщился.       Фрагмент прошлого, который он старательно стирал из памяти, злорадствующе приобретал былую ясность. Холодная земля, смрад застарелой рвоты и испарений, окна, заколоченные досками, больные бездомные и полутруп, с которым приходилось находиться на протяжении нескольких дней (или недель? Сколько он там проспал?) — явно не то зрелище, после которого человеку дано будет не тронуться умом. Что уж говорить о несмышленыше вроде десятилетнего Каза?       — А потом, — Каз промолчал, и не знай Джорди, что что-то человеческое в нём таки теснилось, то принял бы то молчание за театральную заминку, — пришли носильщики. Забирать тела на Баржу Жнеца.       При упоминании носильщиков надежда встрепенулась юркой птахой в Джорди. Те, придя за новыми трупами, наверняка увидели среди них обессиленно барахтающегося мальчика, желавшего жить, и хоть один особо сердобольный предложил бы отвести Каза в лазарет на лечение.       Верно же?       Верно?       Но если посмотреть на эту ситуацию под иным углом, то как Джорди не попал на Баржу и не обратился в жжённый пепел? Каким образом его то прибило к гавани, то после бросило на рыбацкую лодку?       — И тогда нас забрали, — превратил Каз всю его твердокаменную веру в ничто.       Джорди подскочил на месте. Руки схватились за подоконник, и на беспомощно подрагивающих устах возродилось бесчисленное количество вопросов. Такое, что он и сам не знал, какой из них задать первым и какой окажется уместнее.       — Почему ты не сказал им? — он вовремя убедил себя не перейти на крик, хотя хотелось вопить что есть силы. — Почему ты не сказал, что жив? Вдруг они бы помогли тебе? Хотя бы тебе, Каз!       — Помогли? В Кеттердаме? Они бы помогли только добив меня, а после, как и произошло в действительности, забрав с остальными покойниками, — сотряс тщедушную тишину надтреснутый печальный смех Каза. — У меня не было сил на слова. Я просто позволил им нести меня и кинуть, и только когда лодка уплыла достаточно далеко, чтобы носильщики ничего не услышали, я уже прокричал, что жив.       Молчание наново заплелось между ними прочной паутиной.       Джорди так и стоял, переваривая услышанное. На лбу выступила холодная испарина, но он тут же вытер её тылом руки одним судорожным движением, чувствуя, как задыхался в этом сумбуре.       Много. Слишком много за последние часы.       Образ лодки, уносящей тела, не поддавался изгнанию. Он стоял, не отрывая взгляда от Каза, но внутри всё кутало в льдистую корку. Тело с трудом вписывалось в комнату, чердак казался ужасающе тесным, а воздух практически непроходимым. Реальность по ощущениям была оглушающей, и не ударом даже, а незримым увесистым молотом, приставленным к уязвимому затылку.       Но кое-что оставалось без пояснений:       — Куда… — Джорди прервался, чтобы сглотнуть ком в горле, — кинуть?       Ведомый дурным полупредчувствием, что ответ Каза станет не примитивным ступором, а вероятным уничтожением останков его стоицизма, он стиснул пальцы на подоконнике. Будь Джорди сильнее хоть немного, от древесины остался бы кривой обрубок.       Каз, не внимая его состоянию, вздохнул.       — Туда, где собирают людей на сжигание, — с фальшивой флегматичностью изрёк он. — На гору трупов.       И тогда Каз вновь замолчал.       Джорди продолжал стоять у окна, прижавшись лопатками к раме, точно только стужа стекла удерживала его от того, чтобы не разлететься на части. Молчание, преследовавшее их с момента встречи, вновь нависло над чердаком: плотное, неотвратимое, давящее.       Хребет заражённых трупов. Огонь, жадно пожирающий разодранную эпидемией плоть, и в этой преисподней, в этом громоздком скоплении из безымянных останков, среди дрожащих ног и зловонного пепла, Каз — безжалостно выброшенный мальчишка, не опознанный, не спасённый. Слишком живой для мёртвых, слишком мёртвый для живых.       Джорди невдомёк, как отреагировать. Любое слово представлялось чем-то неуместным. Присутствие — недостаточным. Сочувствие — оскорбительным.       Каз, до сих пор не глядевший на него, медленно поднял уцелевшую после падения руку и с усилием провёл костяшками пальцев по лбу, оставив там бледный след. Словно пытался стереть воспоминание, вдавить его в череп, выцарапать изнутри, но всё безуспешно. Память не отпускала, не разжимала когти, с большим злорадством вцеплялась в него. С тем же ожесточением, с каким Каз когда-то вцеплялся в горло врага.       Вот только врагом Каза сейчас был он сам.       — Но ты… ты… же оказался в Кеттердаме, — громким шёпотом сбивчиво воскликнул Джорди, вспомнив, что одну важную деталь рассказчик упустил из виду. — Баржа Жнеца не близко к столице. Как ты умудрился доплыть до берега?       Он не удивился, когда на его расспросы последовало молчание. Долгое или нет — Джорди не знал.       Он даже не примется — пусть и очень захочет — настаивать на своём, если Каз не будет продолжать. С него явственно хватило и истории об окончательно осиротевшем мальчике, которого швырнули на изъеденные чумой тела.       Можно, конечно, предположить, что позже за ним явилась лодка, что кто-то, удачно-вовремя проплывающий вдали от Баржи Жнеца, увидел среди колыбели смерти одну юную жизнь, в отчаянии просящую о помощи, и выволок в Кеттердам, но Джорди в это предположение не верил. Чересчур удобное решение, тождественное попытке закрыть на правду глаза, потому что донельзя затянувшееся молчание Каза свергало его, убеждало, что на деле всё куда запутаннее, куда глубже, куда страшнее.       И Каз это немилостиво подтвердил:       — Я прождал почти всю ночь рядом с трупами, думая, что кто-то вернётся, а потом отыскал тебя, обезображенного и полумёртвого, и скинул в воду. Так на тебе и доплыл.       Джорди прошиб холод. Тот молниеносно прополз вдоль позвоночника, заполнил собой вены, стекал по ним вместо крови морозными потоками.       Нет, как оказалось, хуже постылых рассказов Каза о том, как их, едва живых, бросили к мертвецам, могло быть, и вереница образов моментально закружила в глазах Джорди в ужасающем вихре: Баржа Жнеца. Гора мёртвых тел. Ребёнок — его младший брат — среди этих тел, едва живой, с лихорадочно мечущимся взглядом, который не различал, кто жив, кто мёртв.       Каз вещал со своего стула ровно, будто перечислял чьи-то чужие воспоминания, но именно в этом, пожалуй, и заключалась вся суть кошмара: в его ровности, лишённой злости или жалобы.       — К-каз…       Дыхание спёрло. Голова Джорди рухнула на подставленную специально для падения ладонь.       Сколь сильно обожала эта вселенная иронию: ещё пару часов назад они глядели друг на друга с нерушимым презрением, сдерживаясь от соблазна закончить всё чьим-то трупаком, наверное, только благодаря присутствию Инеж, а теперь… теперь что? Один поведал о том, когда именно его дорога впервые пошла по кривой траектории, а другой от оторопи перед рассказом почти забыл, как ещё вчера этот же рассказчик чуть было не прикончил его в порыве непозволительной слепой злости.       «Ты не говорил», — ещё не возродившись умирало на губах.              «Ты не говорил мне этого».       «Почему ты не говорил, Каз? Почему молчал?»       — Я… — протянул Каз. И замолк.       Джорди резко вскинул голову. Ничего не видящий взгляд вперился в пустоту.       Неужто это не всё? Неужто всё, что ему пришлось узнать, ещё не конец?       Каз прервался и раздражённо выдохнул, будто браня себя за то, что вздумал снова заговорить, но, точно поняв, что обратного пути не было, продолжил:       — Больные мертвецы, по которым я спускался к суше, были покрыты нарывами. Кто-то в гное, у кого-то часть тела почернела от гангрены, у кого-то в глазнице уже копошились черви. Ты и сам выглядел не лучше: позеленевший, вздутый.       — Ну… — на нервной почве Джорди исторг сдавленный, дрожащий на грани всхлипа смешок. Защитная реакция, но чувствовал он себя диаметрально противоположно, — яс-сное дело, огненная оспа в красавца никого не превратит.       — Я и не надеялся на это, — невозмутимо ответил подавленный умалчиваемым прошлым Каз, — но дело и не в этом. Тогда трупы были повсюду. Везде. Подо мной, надо мной, — если случайно кто-то свалился на меня сверху — а потом ещё и пришлось пересилить себя, чтобы переплыть на тебе до берега. Я пытался абстрагироваться от ощущений, не чувствовать, как ты вздулся, как пропитался болезнью, и на большее уже не был способен, когда наконец-то выбрался в Кеттердам. Баржа Жнеца стала для меня…       Прервавшись, он взглянул на свою руку. На белила кожи, видневшиеся сквозь дыры в перчатках.       И было в этом моменте что-то необъяснимое, что-то, что послужило Джорди смутным подобием озарения. Осознания. Долгожданного понимания.       — …преградой почти ко всему. Или всем.       Джорди, не проронив ничего, сверлил его затылок сумрачным взглядом. Пространство погрузилось в длительный стазис, и даже пылинки, лоснившиеся в серо-алом штрихе света, казалось, прервали свой ленивый пляс, дабы прислушаться к происходящему.       Выждав немного, он шагнул к Казу.       В голове набатом: это невозможно.       Это неправильно.              Это жестоко.       — Получается, ты… — тихим траурным тоном пронзил Джорди их общее безмолвие.       Но по прихоти неведомого существа их мироздание кишело жестокостью.       Потому что Каз, подтверждая ещё не вынырнувшую в глушь мансарды догадку, не взглянув на него, обречённо кивнул.       — Я не могу прикасаться к человеческой коже, — наконец признался он. — Вернее, два года назад совсем не мог. Любое касание сразу напоминало о холодной воде моря и мертвецах из Баржи Жнеца.       Джорди опустил глаза на его руки. Сколько всего вдруг стало таким понятным и естественным: резко ухудшившееся состояние Каза, когда он в порыве радости от воссоединения неожиданно обнял его, странное поведение, когда он прикоснулся к нему, чтобы рассмотреть небольшой порез на запястье, потеря сознания, когда он латал его рану.              Понимание надобности перчаток приобрело куда больше смысла. Как и всё случившееся за эти дни.       Подняв взор, Джорди снова посмотрел на Инеж. Веки её сковала гиблая кома, тело не двигалось, и пусть она едва заметно дышала сквозь своё небытие, пусть Ливейн и попыталась утешить Каза сомнительным «шансы выжить есть», сомнительным оно оттого быть не переставало. Что, если шансы нежданно обнулятся?       — Инеж знает? — вместо своих опасений спросил Джорди.       — Только о том, что я не терплю касаний кожа к коже. Инеж одна знала об этом все эти два года. Про Баржу Жнеца я ей не говорил… пока что, — и этим «пока что» Каз в очередной раз перечёркивал все его затхлые убеждения, что Инеж надумала себе его любовь и доверие. — Она приплывала всё это время в Кеттердам, помогала мне бороться с этим страхом, переносила все мои обмороки и панические атаки. Мы никогда не трогали друг друга без разрешения. Даже сейчас мы всегда спрашиваем, прежде чем коснуться. Инеж тоже боится прикосновений, разве что не так, как я. Ты, наверное, и сам понимаешь.       Джорди, конечно же, понимал.       Злая шутка судьбы получалась: он сидел в одной комнате с самыми смертоносными людьми Кеттердама, с прославившейся на все страны охотницей на работорговцев и опаснейшим в городе бандитом. Вместе с тем — с двумя избитыми жизнью детьми, искалеченными прихотью немилосердной воли, которые нашли извращённый подвид утешения друг в друге.       Оба боялись прикосновений. Оба находили — или уже нашли — спасение один в другом.       — Инеж единственная, с кем я почти спокойно переношу тактильный контакт, но ты… — вдруг продолжил Каз, и Джорди стремглав обернулся к нему. — Ты просто ходячее напоминание о телах на Барже Жнеца, Джорди. Почти с тем же успехом, с каким ты лечил мою недавнюю рану, в меня можно было швырнуть твой полутруп.       Ответ как никогда честный, но от этого не менее болезненный.       Джорди оттопырил пальцы и взглянул на свои ладони, посмотрел на одежду, тщательно скрывающую рубцы от болезни. Как отреагировать на такую правду? Что он мог сказать Казу? Пообещать, что если он должен будет держаться на расстоянии в какой-то момент, то ему достаточно будет только сказать об этом? Его обещания, однако, лишены всякого здравого смысла: они с Казом всё ещё не умяли вчерашний конфликт и таки согласовали, — ну, почти — что больше не являлись братьями.       Вероятнее всего, он покинет Кеттердам сразу, как убедится, что Инеж очнулась в целости и сохранности.       Так или иначе, но даже цель покинуть столицу, исчезнуть, как и был забыт, не приносила ровным счётом никакого облегчения.       Он провёл пятерней по лицу и вцепился в сами корни волос, чувствуя, как страдальчески гудела голова от такого избытка новшеств. Мысль об уходе виделась предательством как по отношению к себе, так и к Казу, но остаться, чтобы день ото дня видеть в его глазах напоминание о том, в чём он не виновен, не по-человечески тяжёлое решение.       Джорди снова перевёл взор к Инеж. Сейчас она казалась совершенно хрупкой в своём надломленно-беззащитном положении, но силы, с которой та срывала с Каза всю расхваленную выдержку, хватило бы, чтобы остановить войны. Сейчас она казалась трещиной, стремительно расползшейся по гранитной броне Каза, и случись с ней что-то, он немедля предстанет абсолютно беспомощным в обломках своей былой непоколебимости. Сколько они с Казом по отдельности подшучивали над её ростом, но кто бы знал, что именно в этой миниатюрной девчонке столько невиданной мощи, чтобы снести вознесённые опаснейшим бандитом стены?       — Что, если она очнётся, — мрачно произнёс Джорди вполголоса, — но не вспомнит тебя?       — Тогда я помогу ей вспомнить, — ответил Каз так, как будто других вариантов быть и не могло.       — А если она не захочет вспоминать? — в уме он корил себя за то, что сыпался такими расспросами, когда Каз находился в таком незавидном состоянии, но исключать вероятность того, что Инеж не захочет и слышать что-то о романе с преступником, окажется с их стороны возмутительной безответственностью.       Каз вздрогнул, и Джорди догадывался: мысль о том, что так всё и случится, ломала его.       Он смотрел на Инеж, на её неподвижное, словно вычеркнутое из этого мира тело. Какая-то часть Джорди всё ещё тешила себя фантомной надеждой услышать пусть и не громкое отрицание, но хотя бы слабый протест, что она не станет его забывать, что чувства сильнее любой травмы (Каз ведь и сам доказал это, ради неё карабкаясь со сломанной ногой и наполовину парализованной рукой).       Но Джорди и забыл, что, в отличие от него, Каз до последнего оставался реалистом.       — Тогда я просто отправлю её домой, — смиренно проронил он. — Я не буду для неё очередной клеткой.       Сухая ясность, без иллюзий и просьб о поддержке.       После этого Джорди не стал его теребить. Не потому, что события минувшей ночи дали знать о себе, явившись в разум в облике разбитых на осколки фрагментов: на Каза, беззвучно мечущегося в обломках самого себя, просто тяжело, практически невозможно смотреть. Он как тот чересчур добросердечный мальчишка из их общего детства, стоявший с крепко стиснутым в маленьких ручонках камушком, но хнычущий и бойко качающий головой, когда ему велели добить сломавшего шею кулика. Ныне Каз не только не мог добить, пускай каждый его шаг и удлинял тропу кровавых следов, а ещё и умолял невесть кого, чтобы тот кулик выжил, встал на ноги и снова взмыл крыльями в чистое лазурное небо, даже если улетит уже без него.       К концу напряжённых суток Клёпка постепенно забывалась, засыпая нечутким сном. Через проём меж смеженных штор проглядывались первые звёзды, скопившиеся на иссиня-чёрном зареве, и гаснущий дымчатый аметист позднего вечера отныне высился над морем клинком, рассекающим бесконечный небесный купол.       Каз всё сидел увековеченным стражем у кровати, точно охранял Инеж от надуманных больным рассудком напастей.       Он встал лишь тогда, когда в прорези штор игриво замелькала лунная сфера, обагрившая своим перламутровым маслом округу и кусочек мансарды, и проковылял к шкафу. Наполовину осоловело наблюдавший за ним Джорди решил, что праздно сидеть и ждать пробуждения Инеж Казу наскучило и потому он вздумал скоротать время за работой. Джорди прищурился, всё выжидая, когда из мглистого зёва шкафа покажется кипа не заполненных отчётов, и потому слегка удивился, когда вместо бумажной стопки увидел тёплый плед.       Каз вернулся к кровати и одним аккуратным взмахом укрыл лежавшую Инеж по плечи. Его рука потянулась, по всей видимости, чтобы ласково пригладить её волосы, почувствовать жизнь кончиками трясущихся пальцев, но на полпути остановилась, а секундой спустя он и вовсе отдёрнул её. Будто вспомнил, что не мог прикасаться к ней без разрешения, и даже этот крошечный жест — немой пиетет к её страхам.       Джорди вздохнул, спустя столько времени нарушив тишину:       — Я всё это время считал тебя бесчувственным, — на полном серьёзе сознался он, не зная, зачем, не зная, что ожидал услышать в ответ.       Каз, однако, хмыкнул на это признание.       — Считал… — повторил он, осторожно поправляя края пледа, чтобы ненароком не перевернуть Инеж. — И почему в прошедшем времени? Что поменялось?       Джорди пожал плечами.       — Ты заботишься о ней, — прямо отзвучало. — И… любишь. А мне казалось, что Инеж влюблена в тебя и от твоего равнодушия убедила себя, что ты чувствуешь к ней то же самое.       — Она не такая, — вдруг посуровел не смотревший на него Каз.       — Знаю, — буднично согласился Джорди. — Просто у влюблённых женщин иногда бывает та…       — Она не такая, — предостерегающе отчеканил перебивший его Каз.       Джорди не отважился продолжить. Не такая, так не такая. Казу виднее.       Но он стоял так, что на таком ракурсе от него не укрылось, как слегка ожесточившиеся черты лица собеседника смягчились, как едва минувшая скорбь просочилась сквозь упёртую непреклонность.       Каз так и застыл, с руками, уложенными по краям пледа.       После, громко выдохнув, снова сел на стул.       — Ты же помнишь ту историю, как я выколол секунданту Хейлса глаз за то, что он пырнул Инеж ножом в бок? — подавленно обратился к нему Каз, погрузив пальцы в малость взъерошенные тёмные волосы.       — Помню, — степенно отозвался Джорди.       — Она не просыпалась три дня.       — И ты все три дня сидел рядом с ней?       Каз отчего-то не спешил ответить.       Какое-то время он молчал, пока Джорди всё думал: стоило ли ждать отклика? Быть может, с учётом его подлинных действий Каз считал ответ настолько очевидным, что только глупец мог не понять?       Но Джорди, как и привык, оказался не прав.       Подтверждением тому был донёсшийся до него скрежет:       — Я не пришёл ни разу.       Джорди округлил глаза, растерянно уставившись на него.       С тех пор, как он зашёл, Каз почти не отходил от кровати, всё сторожил Инеж, хоть сторожить её и не от кого. Как примириться с фактом, что когда-то он оставил её, смертельно раненую, точно так же истекающую кровью, что ни разу не пришёл, не навестил?       Он не знал, свидетелем чего стал. Были ли действия Каза знаком обыкновенной чистой любви или тривиальным искуплением? Или он, перестав влачиться пленником своих страхов и боли, позволял себе быть кем-то ещё помимо сослуживца той отчуждённости, которой убивал людей не хуже ударами кинжалом? Если Джорди что-то и понимал в этом эмоциональном переполохе, то только то, что Каз балансировал между прошлым и настоящим, отчаянно пытаясь заглушить в себе то, что тогда заставило его быть дальше от борющейся со смертью Инеж.       — Ты тоже за неё переживаешь, — тихо произнёс Каз, не спрашивая, а утверждая.       Джорди глубоко вздохнул, и взор его карие глаз моментально заковало решимостью мягкой, но в то же время парадоксально твёрдой, словно корка льда под тонким слоем снега.       — Если в этом мире есть человек, с которым тебе не страшно быть собой, который видит в тебе то, что скрыто от остальных, я всегда буду за него переживать, — признался он неожиданно для себя. — Тем более, если бы не Инеж, меня бы давно застрелили работорговцы и я бы не узнал, что ты жив. Я… в вечном долгу перед ней.       С концом реплики не просто пришло, а вбилось, ломая стенки черепа, и осознание: пусть разлука длиной в девять лет и мешала им снова стать братьями, Инеж всё равно выступала в их дуэта связывающим звеном. Если бы не она, Джорди бы никогда не узнал, что Каза вовсе не сожгли на Барже Жнеца носильщики. Если бы не она, он бы покинул Кеттердам, так и не найдя в себе ни сил, ни мужества встретиться с ним после той грандиозной ссоры.       Джорди посмотрел на лоскут потемневшего неба, а вскоре и на беззвучно цокающие часы.       — Мне пора идти, — вполголоса, но достаточно, чтобы Каз услышал, заключил он, со скрипом покинув диван, который пару недель служил ему за вполне удобную кровать.       Каз шелохнулся. Следом — растерянно повернулся к нему.       — Куда? — недоуменно, но вместе с тем и безмятежно осведомился он.       — Тогда… вчера, — Джорди отчего-то не захотел произносить «после нашей ссоры» и отделался коротко-лаконичным «вчера», — Инеж предложила мне остаться на «Призраке». Говорила, что ты не такой противный сухарик, каким кажешься, и что надо попробовать ещё раз. Я всё ещё в Кеттердаме только из-за неё, так что… — прокашлявшись, он добавил строже: — Завтра я зайду в Клёпку. Надеюсь, она уже очнётся к тому времени.       Джорди прошагал к двери. Рука раньше времени потянулась, чтобы схватиться за ручку.       Но голос, донёсшийся за спиной, остановил его:       — Ты можешь остаться.       Удивившись, Джорди обернулся.       Поначалу ощущение чего-то нереального настигло его, ударило по затылку наждачным обухом, и мысль, что ему послышалось, всё не покидала сознание.       Вот только ему не послышалось. Каким-то чутьём Джорди догадывался об этом.       — В чём смысл? — как можно осторожнее уточнил он.       — Не знаю, — малость раздражённо ответил Каз, будто открыто не хотел переходить на возможные сантименты. — Не задавай лишних вопросов. Кровать у тебя в любом случае есть. Просто можешь остаться, если хочешь.       Если хочешь. Джорди и сам не знал, хотел он или нет. Делить комнату с кем-то, кто вчера чуть было не оставил от его башки размазню из костей и мозгов, решение весьма абсурдное и ставящее под крупное сомнение весь его инстинкт самосохранения.       Но так как у Джорди его почти и не было, он ответил:       — Хорошо, — и, мазнув взглядом по большой кровати, на которой лежала не отзывающаяся на их диалог сулийка, подметил: — Получается, ты заснёшь вместе с Инеж?       И тогда снова повисла тишина.       Он стоял так, что с такого угла можно было отчётливо увидеть, как зрачки Каза уменьшились и с практически животным испугом уставились в чернильную пустоту. Увидеть, как молочно-белая кожа побледнела пуще прежнего.       Его губы разомкнулись. Тут же и сомкнулись вновь.       Как у выброшенной на сушу рыбёшки.       — Я… — отстранёно прокряхтел Каз, как если бы задыхался, как если бы чья-то невидимая длань обвилась вокруг его горла. — Я не лягу с ней.       — Положи между вами подушки, — по-житейски посоветовал Джорди. — Тогда вы точно не прикоснётесь друг к другу во сне.       — Дело не в этом, — Каз покачал головой. — Не во мне. Я не боюсь… за себя.       «Ах да…»       Джорди повернулся к Инеж, вглядевшись в неё с ядрёной примесью сочувствия и понимания. Девушке, не единожды насилуемой во благо чужих угодий и трещавшего от денег кошелька, явственно не захочется очнуться в столь беспомощном состоянии в одной постели с мужчиной.       Пусть и с тем, который так трепетно относился к её страху.       — Тогда где ты планируешь спать? — задал Джорди вполне уместный вопрос.       Губы Каза сжались в тонкую линию. Джорди это не нравилось.

* * *

      Не нравилось, к слову, не просто так, потому что минутами позже они с ним лежали на одном диване. Нет, не то чтобы Джорди жаловался на тесноту, — диван достаточно широкий, чтобы уместить их двоих, и удобный, чтобы не очнуться на рассвете с ломотой в позвоночнике — но всё же минусы их положения находились очень уж проворно.       Дело заключалось не в том, что спать приходилось полностью одетым.       — Ты мог бы подвинуться чуть ближе, — лёжа спиной к нему проворчал Джорди.       За ним послышалось короткое копошение и бормотание:       — Мне и так хорошо.       Опустив веки, Джорди обернулся через плечо, чтобы детальнее разглядеть это самое «и так хорошо».       Каз свернулся калачиком на самом краю дивана. Будь они мальчишками, обожавшими шутить друг на другом, Джорди бы не преминул коварно ткнуть его пальцем меж лопатками, чтобы в следующую секунду младший брат тут же с визгом свалился с кровати на пол и принялся обиженно верещать на его предательство.       Но сейчас он мог только смириться. Или хотя бы попытаться.       — Спокойной ночи, — как можно менее раздосадованно произнёс Джорди.       В конце концов, Каз предупреждал, что отныне и навеки он не более, чем страшное напоминание о зловонно шествующей по Кеттердаму чуме.

* * *

      Очнулся Джорди непосильно рано, когда над городом ещё высилось гренадиновое зарево колоритной зари. Разлепив веки, он уставился в текстуру диванной обшивки, норовя различить хоть что-то в осоловелой ряби. Вот только если зрение пока что не прояснилось, то осязание работало с большей эффективностью, и потому Джорди почувствовал нечто чужеродное и тёплое.       Он нахмурился, будто тело пыталось само сообразить, что именно изменилось, пока мозг не до конца проснулся и не сигналил никаких объяснений.       Обернувшись — округлил глаза и замер, и ещё долго думал, что это обман зрения.       Джорди моргнул. Потом ещё раз, медленно, как будто пытался стереть картинку с внутренней сетчатки, но никакой насмешливой иллюзии не было.       Потому что Каз, ещё ночью теснившийся на краю дивана, теперь сонно ютился у него под боком.