ГЛАВА 15. Если плачет, пускай будет небо.
29 октября 2025 г., 13:20
Каз
Рубин рассвета рассеяло в лазури, и пробудившийся Кеттердам окончательно воздел на себя венец нового дня, когда Каз, как то было и прошлым вечером, сидел у изголовья кровати и безнадёжно выжидал, когда она очнётся. Как вдруг по неведомому мановению веки Инеж неуверенно поёжились, и очередной его выдох затаился где-то в самой кромке диафрагмы. Поначалу Каз свалил всё на галлюцинацию от переживаний и участившегося недосыпания, но всё же доверчиво подался ближе, и только тогда он убедился, что увиденное никакой не мираж. Её веки в тотчас же измождённо всколыхнулись, открывая обзор на ободья смольных радужек, туманно глядевших в пустоту, и замершие по краям глаз карликовые кристаллики слёз. — Инеж, — придушенно сорвалось с Каза раньше, чем он осознал, что это была вовсе не вспыхнувшая искрой мысль, а плод аффекта, побудивший позвать её вслух. Он вскочил со стула… и так и застыл, не зная, что дальше предпринять. Вопрос о её самочувствии вставал ребром. Ливейн обнадёжила его лишь тем, что у Инеж имелись немалые шансы очнуться, но она не отмела вполне возможные последствия вроде сильного нарушения слуха, галлюцинаций и эпилепсии. К ним, будто и того мало, добавлялась ещё и потеря памяти, и на самом краю сознания Каза взяли в тиски не надуманные тревоги: вспомнит ли она его или посчитает за чужака, явившегося с недобрыми намерениями? Но даже если отвергнуть предположения об амнезии, то его присутствие запросто могло ухудшить ситуацию. В таком ветхом состоянии, прикованная к постели, без клинков и тривиальной возможности атаковать потенциального обидчика хотя бы кулаком, Инеж как никогда уязвима. Мужчина рядом с ней, пока она обессиленно лежала в кровати, сплошной тревожный сигнал. Она не реагировала. Каз хотел верить, что всё из-за того, что её разум только-только пробуждался, вырывался из посланной ударом пелены. Раздался стук. Слабый, приглушённый. Каз мазнул взором по белым простыням, и тогда же увидел, как ладонь Инеж вяло стучала по постели. Слабый стук — как беззвучный крик о помощи, знак того, что она беспрестанно боролась, что в ней ещё теплилась жизнь, способная ответить. — Ты… — он прервался, но лишь для того, чтобы обойти кровать, очутиться в поле её видимости, — ты хочешь, чтобы я лёг рядом? Безумное допущение, пускай и слишком удобное, чтобы поверить, что она не теряла память. Многократно истерзанная ненасытными до взятой силой женской плоти, Инеж бы не подпустила к себе, на свою сакральную территорию, другого человека. Не подпустила бы того, кто, даже не по части загнившей морали, а чисто физически мог низвергнуть всю её гордость и после бросить, по-варварски обесчещенную, в залитых тенями одиноко молчащих чертогах. Но её ручонка упрямо билась об испещрившие простынь бугры, а вскоре, превозмогая злосчастную шаткость тела, потянулась к нему, зовя к себе без всяких слов. Это подтверждение сильнее любых просьб. И потому Каз, дрожа, боясь, — не за себя, за неё — как можно осторожнее взобрался в постель. Та в ответ протяжно скрипнула, когда он неуклюже улёгся, а сам Каз секундами позднее вздрогнул: Инеж, не предупреждая, но действуя достаточно медленно, чтобы он подготовился к тому порыву, подалась чуть ближе. Этого «чуть», однако, хватило, чтобы прижаться к его груди, практически не оставив между ними никакой дистанции, и он ощутил, как сердце совершило кульбит от тесноты. После, свыкнувшись, учуяв, что прикосновение принадлежало не тому, от кого стоило бы выжидать опасность, успокоилось. Инеж поёжилась. Настолько, насколько для неё то представлялось возможным. — Х… хол… холд… но… — шёпотом пролепетала она. Её речь заторможена, сбивчива. Каз догадывался, что не от холода. Он аккуратно просунул под неё руку, чтобы следом порывисто, заставляя умолкнуть возрождающихся из бреши рассудка бесов, прижать Инеж к себе. Другая, недавно вырванная из силков паралича, мягко прошлась по её спине, баюкая неосязаемую зябкую дрожь. Она была холодной на ощупь, сломанной, но живой. В его руках Инеж казалась совсем хрупкой и беззащитной, но в этой хрупкости и скрывалась сила, выверенно скалывающая проросшие в нём льды. Что он мог ей сказать? «Ты напугала меня». «Я так рад, что ты очнулась». «Я любл…» Не успев воссоздаться, все недосказанности осыпались калённым прахом, который услужливо уносил в далёкое неизведанное ветер. Каз бережно прижался к её лбу губами, стараясь не касаться пропитавшейся старой кровью марли. Страхи моментально откликнулись на тот тактильный контакт, ластились к нему злобными чертями, но не успели те вонзить свои стальные когти глубже ему в плечи, как с рёвом страждущих исчезли. Он, воспользовавшись их исчезновением и не увидев со стороны Инеж сопротивлений, обнял её чуть сильнее, пытаясь не навредить и убедиться, что всё всамделишное. Каз слишком привык к ней. Слишком привык к её присутствию, слишком привык к её свету, чтобы после беспомощно мыкаться в её поисках в полном мраке. В тот миг, не доглядев и отдав Инеж на попечение комы, он почувствовал себя потерянным. Как тогда, много лет назад, выбравшись из воды и оставив полуживого Джорди на моросящих валах. — К… ка… аз. Он живо встрепенулся, различив в её спутанном лепете своё имя. — Я тут, — отозвался Каз, любовно прижавшись щекой к её слегка взъерошенным от падения волосам. — Тебе принести что-то? Ливейн сказала не давать еду сразу после пробуждения, могу предложить воды. Ещё не получив одобрений, он уже шевельнул было ногой, опустил её и почти прикоснулся стопой к полу, готовясь покинуть постель. Неподалёку как никогда кстати расположились глубокая чаша и кувшин с водой, которые Каз, преодолев упрямую вязкость гордости и наступив на останки недавней ссоры, всё же попросил выходящего из мансарды Джорди принести из столовой. Он тогда ещё не знал, но трепетно держался за веру, что она очнётся этим рассветом. Инеж, однако, схватилась зажатыми в тремор пальцами за его рубашку и стиснула в своей нетвёрдой хватке, будто протестуя. И Каз, уловивший возражение в том жесте, застыл. Тогда же вновь взобрался к ней, позволив прижаться к нему как мгновением ранее, найти в нём утерянные тепло и безопасность от мира, который так неустанно истязал её. Он потянулся, чтобы высвободить руки от истерзанных обваленным известняком перчаток, и прижал Инеж к себе. Каз забыл, каково это, когда броня трещала до того оглушительно, что казалось, будто от благоговения его манило любить весь их свет, потому что тот Каз Бреккер, которым он когда-то являлся, немедля извергнул бы клятвы о возмездии за то, что этот же свет пустил к Инеж свои безобразно-алчные ручища. Не думая ни о чём более, он зарылся кончиком носа в черничные пряди, венчавшие её темя, и прикрыл глаза. Чуть позже зайдёт Джорди. Ещё позже ей станет лучше. А пока что Каз останется, чтобы согревать окоченевшую после пробуждения Инеж.* * *
Джорди и правда зашёл позднее, как и обещал, когда уходил из мансарды по «рутинным утренним делам», и в первую секунду, не поверив в увиденное, застыл у порога. Инеж была ещё слаба, но сумела стоически выдержать его радость и расспросы о самочувствии. Прекратились те, к слову, только потому, что Каз прокашлялся и тактично поинтересовался, сколько нужно человеку слов, чтобы сообщить короткое «я рад, что ты жива», после чего посоветовал не превышать норму. В ответ же он получил, что, в отличие от него, большинство людей выражали обеспокоенность словами, а не пристальным взглядом из-под бровей. Через ещё какое-то время к Инеж наведались первые зачатки голода, и под назиданиями лекаря Каз принёс разбавленный водой мёд, пока Отбросы — уже под его командованием — колдовали над куриным бульоном. Утолив голод и жажду, она строптиво торопилась покинуть постель. Все эти часы находившийся подле неё Каз нарочито страдальчески вздыхал, но безропотно тянулся, чтобы обхватить её за плечо и удержать от падения, пока Инеж громоздко мерила шагами комнату и коридор. Ноги влачили свою хозяйку как тряпицу, и шла она с полнейшей безотчётностью своих действий, практически дезориентированная. Каз смотрел на неё, на эту шаткую, почти беззащитную фигуру, и глупое сердце предательски сжималось. Он мог быть строг, когда то требовалось, и становиться нежным, когда этого просил момент, и в его молчание вплетались они оба: слишком уж явно таилась жажда быть живой в её неловких движениях, чтобы он велел ей снова лечь в кровать. Когда миновал полдень, Джорди объявился с весьма коротким изречением: — Я могу посидеть с ней, — решительно предложил он. Вначале Каз недоверчиво вскинул голову, будто его так и тащило за язык, чуть ли не на верёвках, ответить, что он и сам справится с этим рядовым делом. Вопреки остроте ума Каз никогда не сможет сформулировать свои мысли так досконально, чтобы в случае чего как можно понятнее объяснить, почему он принял предложение Джорди и проковылял к столовой. Вероятнее всего, выиграл расклад, что без спасительной чашки кофе он неминуемо тронется рассудком. Спустя ещё нескольких поправок съехавшей подушки, тарелок бульона и их поочерёдного дежурства у постели, Инеж изъявила желание прогуляться на свежем воздухе. — Прогуляться? — недоуменно повторил за ней Каз, да таким тоном, точно хотел донести до её контуженного разума, насколько абсурдной идеей это было. Однако Инеж ответила на то согласным мычанием. Только благодаря своей хронической апатии он не взревел досадливо. — Ты не в том состоянии, чтобы ходить по улице, — посуровел нахмурившийся Каз. — Пока лежи. Если утром тебе станет лучше, мы пройдёмся по Восточному Обручу. Странно было бы полагать, что на этом их разговор подойдёт к концу. По всей видимости, Инеж тоже так подумала, поэтому бережно и вяло взяла его ладонь в свою, чтобы не дать ему уйти. Каз, на деле, и не собирался, но что-то в этом телодвижении его насторожило. — Ты же п… пойдшь… пойдёшь… со мно-ой, — неразборчиво проговорила Инеж, для большего понимания ткнув пальцем то на него, то на себя. — Тгд… тогда опасно не б-будет. Каз догадывался, что должен ответить ещё одним возражением. Через минуту, в противовес догадкам, он уже помогал Инеж переставлять ноги по пути к выходу из чердака. Она переминалась с ноги на ногу, шла косо-криво, пока Каз придерживал её, уложив одну ладонь ей на поясницу, а другой удерживая за локоть. У зубчатого склона лестницы стопа Инеж скривилась, и она бы немедля совершила не изящный полёт на второй этаж, не успей Каз предотвратить падение и инстинктивно прижать её к себе. Мимолётная мысль о том, что он схватил Инеж за талию крепче положенного, не досаждала, хотя в иной ситуации принялась бы назойливо саднить по затылку наждачной бумагой. Другая дилемма в том, что такого резкого и тесного контакта его изодранное иррациональными страхами тело не ожидало, и нутро поспешило сомкнуться до размеров песчинки. Глаза Каза округлились, глядя на место их соприкосновения с первобытным ужасом, и он едва не шарахнулся от неё, как от пленённого чумной заразой полутрупа. Дыхание опасно теснилось на рубеже с риском истончиться и исчезнуть, но, выдохнув, согнав околачивающихся рядом — так рядом, что он чувствовал их триумфальные злорадствующие выдохи голой шеей — внутренних демонов, Каз ослабил хватку. — Я… держу, — пробормотал он, сделав несмелый шаг дальше. Если по его вине они нечаянно устремятся на второй этаж вниз головой, то Инеж найдёт в себе силы понять и простить его за такую оплошность. Каз себя — никогда больше. До прихожей они добрались нескоро. По пути Инеж успела не единожды споткнуться, да так, что столкновение лицом с древесиной лестницы становилось неминуемо, но каждый раз он сноровисто подхватывал её, помогал выпрямиться и держал, чтобы следующий шаг стал увереннее. Периферией зрения Каз увидел стоявшего у самых нижних балясин Джорди. Тот, ещё не узнав о намерениях Инеж выйти из Клёпки, наверняка собрался подняться на чердак и присмотреть за ней, но теперь, видя, что смысла в его дежурстве больше не было, так и стоял на том месте. Каз же сделал вид, что не заметил его, не придал особого значения его присутствию, пусть после вчерашних изливаний и казалось абсурдным сторониться Джорди. Открытие тайны о его таинственном прошлом стало большим и нечеловеческим шагом, но атмосфера неловкости от незабытой ссоры не просто незримо витала вокруг — она всё ещё оставалась в них, в их движениях, в их поведении. Легче абстрагироваться от нерешённого вопроса, сославшись на дело иной важности, и ещё долго мыкаться в этой дрянной неопределённости. Но долго делать вид Казу не удалось, потому что в их молчание встряла Инеж: — Мы бы м-мг… мо-огли пойт-ти втрём, — спутанно проговорила она, крепче держась за Каза, словно боясь, что ноги подведут её в самый неподходящий момент. — Просто… неп-плохо был бы. Каз и Джорди безмолвно переглянулись, точно оба мялись в неуверенности от рациональности этой идеи. Младший глухо вздохнул. Уже не обращая внимания на нежеланных свидетелей его внезапного любовного порыва, он мягко провёл ладонью по предплечью Инеж, как если бы она всё ещё мёрзла. — Хорошо, — наконец заключил Каз негромко, но буднично, и купол его непроницаемого взгляда пал на Джорди. —Ты ведь свободен? — А… да, — смято ответил он, под конец поспешив остепениться, видимо, не ожидая, что так быстро получит от него согласие. — Тогда иди с нами. Держи Инеж с правой стороны, — тут же распорядился Каз, очертив в воздухе небольшой зигзаг подбородком и указав ему пустующую правую сторону. — И будь осторожен. Джорди провёл с ним не так много времени, чтобы досконально изучить, но Каз уверен, что угрожающее «если она упадёт по твоей вине, я выбью тебе все зубы и заставлю их съесть» он всё же отчетливо услышал в этом невозмутимом предостережении. Их путь продолжился в тишине, рушимой лишь суматохой снующих по разные стороны людей. И так до тех пор, пока городские окрестности не сменились малолюдным лесопарком. Держа Инеж, чувствуя лишёнными перчаток руками биение её пульса, Каз поднял ввысь, к самим кронам деревьев-гигантов, задумчивые мутно-яшмовые глаза. Малахитовая листва на длинных разлапистых ветвях покорно разошлась, открывая взору узкий просвет купола дневного ультрамарина. Будто тонкая тропа полыни, ведущая к самим небесным чертогам. Где-то в рваных пробоинах между облаками рассекал расстояние одинокий ворон. Хотелось страдальчески возвести глаза к небу оттого, какие безумные обороты принимал его жизненный сценарий. Ещё в прошлом месяце Джорди был мёртв для него, ещё вчера они нарочито не смотрели друг на друга, — а если и приходилось, то заживо горели в той общей неприязни — а теперь он шагал по ту сторону от него, помогая нести качающуюся в их руках тряпичной куклой Инеж. Как будто не было разлуки, как будто не было и ссоры. Но было его сознательное откровение и разоблачение главной причины этого убийственного безразличия, склонности к кровавым расправам и муторной надобности носить перчатки. Был непредвиденный совместный сон, в одной постели, как тогда, в заполненном жёлтыми рассветами и пунцовыми закатами детстве. Джорди так и не прокомментировал случившееся, но даже не получив ожидаемых вопросов Каз горделиво защитился тем, что ночь выдалась холодной, а он стянул на себя всё одеяло. Это было малым процентом от всей правды: Каз поставил на себе крест ещё в четырнадцать, убедившись, что не способен жить с ощущением чужой кожи на своей, но Инеж это убеждение искоренила менее, чем за год. Искушение проверить свой рассудок на прочность рядом с Джорди оказалось сильным; Каз аккуратно перебрался ближе, вслушиваясь в каждый отклик тела, и одному Гезену ведомо, сколько времени прошло, прежде чем он смог улечься под боком Джорди, отделавшись только дрожью. Недомолвка за недомолвкой, а за ними верным последователем очередной сюр, раз им удавалось такое количество времени жить бок о бок с хлипким фундаментом из его молчания. Наверное, Джорди тоже так подумал, потому что уже в лесопарке трель притаившихся соек прервал его голос: — Вы можете пройтись вдвоём, — как бы невзначай сказал он. Каз посмотрел на него, и во взоре его промелькнула невесомая доля непонимания от такого расклада. — А ты? — он и сам не знал, почему спрашивал, почему не поспешил увести Инеж и избавить себя и Джорди от тягостной компании друг друга, но факт оставался фактом: какой бы ни была причина, а ему это почему-то важно, раз он не смог промолчать. Джорди пожал плечами, садясь на одну из старых скамеек. — Я буду тут, — обыденным тоном ответил он, уже скрестив руки на коленях. Каз помнил: Джорди делал так, когда они были детьми. Когда он, ещё не знавший горестей столичной жизни, несуразно носился по крокусовым полям, а старший брат, явно переусердствуя в попытках подражать взрослым, сидел у крыльца и с пристальностью старших наблюдал за его игрой. Как бы напоминая, что у него с детства привычка находиться где-то рядом, даже если нет нужды спасать или вмешиваться. Быть где-то, где Каз мог его увидеть. От этого понимания мир — тот мир, который он кропотливо собирал годами — злоречиво предвещал распад на куски. Каз сомневался, что ему хватит сил собрать его снова. — Хорошо, — отозвался он полузабыто, как будто будучи не здесь, не с ним и даже не с Инеж вовсе. Но не умей Каз вовремя совладать собой и трещинами, изводившимися на измученном жизненными испытаниями самообладании, он бы и не был собой. Уложив пальцы на острое плечо Инеж, он мешкотно двинулся с ней по ухабистой песчаной тропинке. Каз призвал все остатки своей хвалёной выдержки, чтобы не обернуться к Джорди и не проверить, смотрел ли он всё ещё на них или нашёл более интересным занятием осмотр местности (да и почему, к слову, это должно быть так важно?). Как вдруг из задумчивости его выдернул глухой уставший стон, после которого Инеж, прошедшая уже немалый путь до лесопарка — естественно, по собственной инициативе — и утерявшая всякий контроль над изнурёнными путём ногами, чуть было не вывалилась из его рук. Резко спохватившийся Каз с рывком предотвратил падение и на уровне рефлексов прижал её к себе, и если что-то в груди надсадно заходило ходуном, то он хотел честно свалить всё на обеспокоенность. Его руки обвились вокруг плеч Инеж. Лицо прижалось к чёрному вороху волос, и в ноздри ударил землистый запах. — Мы проделали не короткий путь. Хочешь немного посидеть? — попытался Каз убедить её, всё ещё удерживая крепко и тесно, так, как он никогда не думал, что им будет дозволено с их страхами. — Н-нет, — коряво прозвучало, но разобрать ему удалось. — Я не для то… го ткой путь продел-ла, чтобы с-сидеть. Каз усмехнулся, впервые за последнее время не чванливо и не хладнокровно, а по-своему заговорщически. Так, наверное, усмехались старшие, получая нелепо-бравый протест от ребёнка. Он притянул Инеж к себе, ориентируясь по повелению ставших абсолютно новыми ощущений, и любовно поцеловал её в здоровый висок. Ранее Каз так открывался только когда они оставались наедине друг с другом, в сводах каюты или в его комнате, где-то, где ни одна живая душа не могла своим неуместным присутствием помешать им снять заржавевшие оковы. — Ка… аз, — позвала свалившаяся на него Инеж. — Да? — буднично откликнулся зарывшийся в её волосы носом Каз, удерживая себя от искушения так инородно для себя пошутить, что от его шарма у неё уже косились ноги. — На нас с-смотрят. — Мне всё равно. Это и не ложь: ему в первый раз за два года нет никакого дела до наличия очевидцев его внезапного и совсем не бреккеровского смягчения. Осознание посторонних взглядов назойливо кололось где-то на периферии, но отныне не задевало по-настоящему, не проникало подкожным паразитом в сами слои подсознания, где заводились рефлексы и поднимались стены. Инеж оставалась лёгкой подобно пёрышку, — легче, чем она была до падения — но всё её существо отзывалось в нём отчётливым весом, выжженным на естестве тавром, что она всё ещё здесь. Всё ещё с ним. — Я… — промямлила она полусонно. — Я вс… вспомнила обвал. Вс-спомнила, что произош… ло до него. Х-хёйш… Хёй-с-инг… — Инеж ненадолго прервалась, чтобы собрать утерянные на утомительное говорение силы. — Что с ним случилось? — Он почти сбежал, но на него свалился кусок полуразрушенного от открытия воронки здания, — изложил Каз, подхватывая её под локоть. — А… Мэл? Каз помрачнел, невольно вспомнив выпирающую из разорванной груди сулийца балку. И была бы дилемма в том, что его так неприятно впечатлил вид на человечью расчленёнку, но за годы в Бочке и не к таким картинам успеваешь привыкнуть. — Он… — протянул он смято. — Каз, — с опаской произнесла его имя заметно занервничавшая Инеж. — Ч-что с Мэ… лом? — Скажем так, — мрачно заговорил Каз, предчувствуя, что через минуту он крупно пожалеет о том, что не уклонился от ответа, — что, к сожалению, для него падение в яму окончилось куда хуже, чем для нас с тобой. Затем последовала тишина. Инеж прервала ход, и в отсутствии почти неуловимо-тихой дроби её шагов Каз распознавал нарастающую тревогу. Как оказалось, её молчание могло быть настолько громким, — громче любых криков, которые ему приходилось слышать — что внутри него что-то да леденело, хотя до этого Каз уверенно стряхивал первые зачатки порождённых страхом льдов. Но у Инеж была довольно своеобразная мания переворачивать вверх-дном весь его жизненный конгломерат, когда-то ложно именуемый бытом. — Он… он же… — спотыкаясь о слова сбивчиво выговаривала Инеж. — Он б-был единс… твенным сыном. Ег-го родн-ня… они же ж-ждали его. Каз не ответил, лишь насторожился. — М-мэл ос… остался там, — как в пустоту прозвучал её ломаный голос не вопросом никаким, а уверенным убеждением. — Не п-похорон-ненный… и… и за-аб… — Инеж, — прервал Каз её лепет, завидев, как болезненно сузились глаза от ощутимо засверлившей в виске боли. — Тш-ш, всё, Инеж, хватит. Тебе сейчас лучше не говорить. Ты недавно проснулась, тебе надо прийти в себя. — Н-но эт-т-т-то пра… ав… д… — Тш-ш-ш, — шепнул он, чувствуя, как мякло её тело, как губительно сказывалась на ней весть о гибели члена экипажа. — Пошли, — мягче, чем всегда делал, мягче, чем он умел, предложил Каз, осторожно сдув павшие на лицо Инеж тонкие смольные пряди. — Сядешь, отдышишься, пока голова не начала кружиться. Бред ли? Раньше в таких ситуациях ему хватило только угрожающе гаркнуть, чтобы устранить чей-то своевременный панический приступ, а теперь он неожиданно опустился до чутких утешений. Да, «безумие» крутилось на языке с неумолимой частотой, не говоря уже о более сладкогласном «тягость бытия», но в последние дни всё какое-то необычное. То самое необычное, которое переходило за невидимую межу любой необыкновенности, с которой Казу только приходилось сталкиваться. Инеж молчала весь остаток пути, который он вовсе не помогал ей пройти к скамье, а влачил за собой марионеткой. Чёрт его дёрнул блеснуть честностью, но теперь это послужит перманентным примером, почему горькая правда далеко не всегда выигрывала в состязании с ложью. Каз устремил взор вперёд, и в постепенно проясняющихся очертаниях Джорди, смотревший на них сквозь прищур, вскочил со скамьи. — Что произошло? Каз покосился на него с лёгким упрёком, точно хотел намекнуть, что он со своим ёмким опусом из разряда «и так понятно, милорд» был немного не к месту. — Упала мне в руки, — проворчал он самое очевидное, что только пришло на ум, в противоположность отрывистому замечанию с особым трепетом усадив Инеж. Усевшись рядом полубоком и водрузив ладонь на спинку скамьи, Каз разочарованно вздохнул. — Надо было взять с собой воды. Ты побледнела. Инеж качнула головой. Вернее, дёрнула ею так, что, кажется, должно было считаться за качание головой. — Н-нет, — отсекла она слабо, слегка пошатнувшись, будто картина перед глазами плыла в сюре. — Н-не надо. Про… просто потом… помо… помогит-те достать т-тело из во… ро… ронки. Только договорив, Инеж обессиленно смежила веки и, утеряв связь с реалией, нечаянно рухнула боком на Каза. Виском на оголённый участок его шеи. Кожей к коже. Сердце Каза свелось в миниатюрную крапинку, лежавшая на дебелой спинке скамьи рука задрожала, а дыхание перебилось, из зачахшего скоро дойдя до бесструктурного и сбитого. Спонтанность тактильного контакта играла против него. Сколько они с Инеж прикасались друг к другу, сколько кроили его сознание на новый лад, а не обговоренное касание всё так же больно скручивало его, затмевая изведённый рассудок. — Каз, — как в ватной глуши. Инеж была близко. Слишком близко. Донельзя близко. Один неверный импульс — и теперь в её нечаянном прикосновении больше не было места тому реликтовому ощущению безопасности. Теперь оно обратило его в узника собственных кошмаров, которые он не так давно с достоинством повергал и низводил до бреда дней минувших. Но вот он, снова в старых оковах, обезоруженный без перчаток, и ошейник из костей тех, кто остался на трупном хребте Баржи Жнеца, сдавил горло до ломоты и надтреснутого хрипа. И стуком его сердца можно бесконечно забивать гвозди в крышки гробов. — Каз, — вновь раздалось, на этот раз отчётливее. В какой-то миг всё прекратилось. Так же внезапно, как и началось. Каз нервно выдохнул и пару раз моргнул, гоняя осевшую в поле зрения рябь, и разглядел в этом рассеивающемся акварельном тумане, как Джорди аккуратно оттянул Инеж от него. Она слегка приоткрыла глаза, почувствовав толчок, но тут же, не догадываясь, что только что произошло, снова пала в полудрёму. Джорди же, которому в который раз наглядно продемонстрировали пагубное влияние тактильного контакта на него, глядел на Каза с немой настороженностью. — Ты в порядке? — как можно деликатнее уточнил он, удерживая Инеж так, чтобы она ненароком не свалилась на него во второй раз. В порядке ли он? Вопрос на миллион, если не больше, потому что Каз — не сейчас, по крайней мере — никак не отыщет подходящего эпитета, чтобы описать своё подлинное состояние. Он стиснул ладонь в кулак. Убогое зрелище, в общем-то: при всей гениальности своей мыслительной системы он не додумался взять воду для Инеж, зато ему отчего-то взбрело в голову пройтись по Кеттердаму без перчаток. Как по закону подлости конфуз сам себя ждать не заставил, и дьявол знал, под какой удар Каз себя ставил, так тяжело хватая воздух в людском окружении. Особо смекалистому не составит труда сложить всё воедино и дойти хотя бы до презумпции. Каз попытался успокоиться. Кажется, у него это почти получилось. — Да. Но Джорди точно догадывался, что не совсем. Он не настолько наивен, чтобы поверить в такую неумелую фальшь. Однако это первый случай, когда Джорди не тянул, а вырывал его из распускающейся уродливым цветком вязкой темноты. Каз от этого прозрения чувствовал себя выпотрошенным. Больше он ничего не сказал, памятуя: у него с одиннадцати не слишком-то получалось ладить с людьми. С субъектами вроде Джорди — тем более. Это не предубеждение и вовсе не настойчивое соблюдение границ — это всего лишь инстинкт, один из механизмов его естества. Возможно, потому Каз и предпочёл только снизойти до того, чтобы попросить его — до чего же он опустился: просить кого-то о помощи! — понести трость, пока он поднимет на руки Инеж. — Хватит на сегодня прогулок, — заключил Каз, мелко вздрогнув, когда голова Инеж качнулась и почудилось, что прикосновение к голой коже неминуемо. В самом деле. Хватит прогулок. С сегодняшним днём можно поступить как с календарной бумажкой: вырвать и выбросить, разве что в этот раз старательно делать вид, что его и не было. Он выделялся до того явно, что резал глаза. Как чёрное пятно на сплошной белизне: никаких переговоров, вихря драки, людей с кашей вместо органов. Ничего, если не считать таких аномальных явлений, как наполовину бессознательно лежавшая в его руках Инеж и шагающий за ним Джорди, ещё недавно лет девять считавшийся покойником. Удар за ударом. Трещина за трещиной. Кусок брони за куском. И Каз шествовал, беспомощно спотыкаясь о те развалины тяготящих доспехов, которые срывали с него то Инеж, то Джорди. Шествовал, раздирая в кровь плечи и брюхо. Шествовал, чувствуя себя почти оголённым до сути. В какой-то миг Каз, то ли почувствовав, как это происходило часто с Инеж, то ли увидев боковым зрением, разобрал в этой суматохе, как Джорди вынырнул из полумрака темнеющей рыжины позднего вечера и шёл бок о бок с ним. — Ты что-то хочешь сказать? — менее раздражённо, чем ожидалось в таких оказиях, спросил Каз, и его каркающий голос затмил собой руладу притаившихся певчих соек. Губы Джорди сжались, когда он задумчиво посмотрел на него. Погодя немного он шикнул и с наигранной серьёзностью уведомил: — У тебя в волосах что-то светится. Каз озадаченно вскинул брови. Он тряхнул тёмной копной, и оттуда зигзагом вылетел пошатывающийся налету светлячок, словно недовольный тем, как грубо его выкинули из укромного местечка. Тут же, взяв себя в крохотные лапки, жучок взметнулся к небу и исчез там одинокой звездой. Джорди проследил за траекторией его полёта. Каз хмыкнул. — Ну, что? — собирая остатки гаснущей едкости выпалил он. — Не вписываюсь в образ бесчувственного ублюдка, о котором ты слышал? Джорди дёрнул плечом. — Нет, — непринуждённо ответил он. — Просто… необычно видеть тебя… таким. «Таким», — эхом. Каз вовремя прикусил язык, прежде чем бессмысленное «каким?» успело бы сползти и огласить собой тщедушное безмолвие лесопарка. Он сомневался, что хотел слышать ответ. Можно беспрестанно и тщетно рыскать в поисках того самого подходящего, но ни один не удовлетворит запросы. Напротив — настрой непременно благоволит скривиться. — Ты ждал, что я оставлю её на скамейке и уйду? — как ни странно, вопрос Каза прозвучал спокойно, с оттенком присущей ему прохладцы. — После вчерашнего я и сам не знаю, чего ожидал бы, — со стороны Джорди это почти возражение, но не даром почти, и Каз не поймёт, давило ли это примитивное словцо или ощущалось так же, как и вся адресованная ему грязь со ртов пижонов из верхушки, — но теперь думаю, что вряд ли это. По правде говоря, я теперь не знаю, какой ты. Я запутался. — Есть клубки, которые лучше не распутывать, — загадочно ответил он. — Сомневаюсь, что это он, — парировал Джорди, пытающийся не давить на него. — Иногда людям хочется знать, с кем они идут. Знать, на кого они смотрят. Потому что до вчерашнего дня я думал, что уже достаточно знаю тебя, нового тебя, но сейчас… Джорди осекся. Не договорил, только посмотрел на Инеж. И Каз тягостно вздохнул. — В Бочке быстро отвыкаешь от того, что кто-то может хотеть следовать за тобой не потому, что ты сильнее, умнее, хитрее или хотя бы выгоднее остальных, а просто потому, что ты — это ты, — Каз говорил вполголоса, будто в глубине души боялся, что окрестность услышит больше, чем следовало бы. — Здесь слабости не украшают и отталкивают, поэтому я предпочитаю о них молчать. Не считая последнюю фразу, звучало как то, во что трудно поверить. Поэтому Каз и не верил. Даже когда стояло перед ним. Даже когда вот так — у него на руках. Даже когда останавливалось и оставалось где-то позади, пока он и сам не прерывал ход, чтобы повернуться и разобрать в этой молчаливой суматохе, что произошло. Даже когда смотрело и искало все ответы в нём. — Так всё это время ты молчал из-за того, — донёсся голос Джорди, осознающий, понимающий, но всё равно поражённый, — что боялся, что меня оттолкнёт правда? Каз устал. Как будто этого мало, пришло понимание, что он забыл, каково это — быть настолько изморённым жизнью. Он вдруг почувствовал себя невероятно постаревшим и выжатым, словно ему и не девятнадцать вовсе, а уже пятый десяток миновал. Прежде всё ему виделось каким-то искажённым, местами гипертрофированным и фантасмагорическим. Сейчас, стремительно регрессируя и несясь сломя голову в туманную бездну, существование превратилось в его индивидуальную казнь (вот только палач, которым выступали то Инеж, то Джорди, всё не спешил опустить на его темя судьбоносную секиру). — Хватит, Джорди, — изнурённо проговорил Каз. — Я уже устал от разговоров. — Мы только начали, — в задушенном отчаянии напомнил его собеседник. — Ну, а мне и этого хватило, — отрезал он в тихом омуте извечного постылого равнодушия. Правда ведь. Хватило. Даже если — почти — не начато. И это «хватило» нагло лезло ему под кожу. Немного, совсем чуть-чуть, а засим — разом всем своим существом, загребая всю его нервную систему в горсть, раздвигая мышцы, сжимая и разжимая, развевая в туман. Удача благоволила, фортуна баловала, раз он научился так искусно это всё скрывать. Каз возвысил глаза. Стеклянным взглядом в стеклянное небо. Закат уже виднелся ярчайшим осколком на этом полотне, не скрытом чугунным одеялом туманной пелены, как то было весь сентябрь. Холодно и пусто, как раньше. Давным-давно, ещё до Инеж. — Что планируешь делать дальше? — флегматично осведомился он, хотя сам только что без намёка на шутку заявил, что устал от разговоров. Джорди не сразу ответил. Не то замялся, не то не услышал, не то проигнорировал — не поймёшь. Может, проблема в том, что он и сам ещё не решил, не определился. Каз и не удивится: будущее — вещица диковинная и туманная. В восьмидесяти процентах случаев она не совпадала с планами. Но утомлённый вздох, коснувшийся его слуха, рассыпал мысли в песчинки. — Как всё устаканится, вернусь в Белендт, — обиходно поделился Джорди замыслами. В Белендт. Прочь из Кеттердама. Каз хотел спросить, намерен ли он когда-нибудь прибыть в столицу. Каз промолчал. Если и намерен, то… что тогда? Дать Джорди надежду, что он примчится встретить его? Намекнуть, что он будет ждать его вопреки всему, что стряслось между ними? — Хорошо, — наконец заключил Каз. Пусть и нет, пусть ничего и не хорошо, Джорди ведь необязательно знать это. Не после всего, через что Каз прошёл: и с ним, и врознь. Предыдущие два дня — сплошная невероятная сумятица из криков и ломкого треска костей, презрения и смирения, падений и взлётов. В подкорках памяти с незыблемым дикарским неистовством пламенело убогое-жалкое, практические скулящее «я не просил», одним не объёмным и крайне неказистым комментарием на все его годы, потраченные на страдания ради кровного возмездия. Можно интерпретировать их как угодно и вставлять в любое «не просил» из всех возможных («я не просил тебя оказываться под ударом взрослых бандитов ради меня», «я не просил тебя скитаться по этому мерзкому городу в одиночестве ради меня», «я не просил тебя становиться тем, кем ты никогда не был, ради меня», «я не просил тебя быть местным душегубом ради меня»), а суть не менялась. И что же дальше? Как легко оказалось вырваться из глотки дожирающего его ослепительного исступления, раз меньше чем через сутки после попытки превратить череп Джорди в кроваво-костяное крошево он уже рассказывал ему трагичную повесть о мальчике, который никчёмно барахтался на возвышении из больных трупов. Как легко оказалось предать свои убеждения и позволить, чтобы в этом мире существовало на одного человека, знающего о его патологии, больше. Но Каз солжёт, если не признается в этом хотя бы самому себе. Со страхом, что он совершал ошибку, в душу закрадывалось облегчение, что с кем-то ещё, помимо Инеж, он мог быть в безопасности со своим отторжением от того по-человечески прозаического.* * *
На следующий день Каз плюхнулся на кровать. Именно, что плюхнулся: совсем не грациозно со стоном усталости упал спиной на матрас, да так резво и гулко, что Инеж, подскочившая от силы удара, от неожиданности пискнула. Она ещё слаба, но через сутки после пробуждения из комы заметно набралась энергии: её речь понятнее, хоть и оставалась местами запинающейся и неразборчивой, и походка тоже стала увереннее. Она уже попыталась пройтись самостоятельно по комнате, и если не считать то, что через пару минут Инеж без всякой сулийской изящности рухнула в его протянутые для поимки руки, то она делала большие успехи. Сейчас, фыркнув, она сворачивалась на кровати — его кровати — и искоса смотрела на него, как на балованного ребёнка. — Полегче, — только и буркнула Инеж, но негодование в её голосе было напускным. — Простите, святейшая, не рассчитал пафос своего появления, — беззлобно отозвался Каз на её деловитое ворчание, после чего страдальчески прикрыл изгибом локтя половину лица. — Ты не очень устала? — внезапно сменил он колкость на редкую заботу. — Твой экипаж ворвался сюда как ураган. Я еле отогнал их обратно, а то они бы замучили тебя расспросами о самочувствии. — Не оч-чень, — ответила она, придвинувшись чуть ближе, и, возвысив к ней глаза, Каз разглядел нарисовавшуюся на лице Инеж полуулыбку. — Позво… лишь тебя коснуться? После случившегося в лесопарке казуса, о котором Каз так и не поведал ей, они не прикасались друг к другу. Откажи он, и в этом отказе не было бы ничего аномального или нелогичного. Но Каз никогда не отказывал ей. — Да, — вполголоса. Она подалась ближе, снеся стены, которые он сам когда-то возложил перед ней, и худые гибкие пальцы скользнули к маленькой чёрной пряди, всегда выбивавшейся из строго зачесанных назад волос. Теперь же прядь эта ещё и струилась, выдавая в нём ритвельдовские мелкие кудри и волны. Поправив её, Инеж ласково провела ручонкой по его тёмной копне, и Каз убрал ладонь только тогда, когда она улеглась щекой на его темя. На миг внутри всё задребезжало, норовя разойтись в трещинах из самой сердцевины и рухнуть. Чуть позже — покорно склонилось перед ним и позволило ему испить первое дыхание её мягко обволакивающей любви. — Я тут под-думала, — усмехнулась Инеж, удобно улегшись над ним, — что если бы Нина не сош… лась с Ханной и не уех-хала из Керчии, то х-хоро… шо поладила бы с Джорди и стал-ла твоей сестрой. — Я сделаю вид, что не слышал этого, — кисло ответил Каз. У самого уха раздалось задорное хихиканье, к которому он льнул как к невиданному теплу в лютую февральскую пургу. Отыскать бы где-нибудь в тёмном углу красивую бутыль, закупорить в ней этот дивный звук и с упоением переслушивать его всякий раз, когда Инеж не в Кеттердаме. Она провела пальцами по его волосам, небрежно выбившимися из причёски, и любовно поцеловала Каза в лоб. — Каг… ка… — Инеж прервалась, чтобы прогнать эту сбивчивость, и заговорила вновь чуть увереннее: — Как вы с Джорд-ди ладили, пока я не просыпалась? Вся идиллия разошлась по швам. Ощущение утерянного умиротворения в который раз улетучилось, и Каз угрюмо воззрился в потолок. — Сначала Зеник, теперь перешли на Джорди, — пробормотал он, недовольный тем, куда они свернули в такой животрепещущий момент. — Мы не могли бы обойтись без этих нежеланных форс-мажоров? — Это важно, — насупилась Инеж, но несмотря на деловитый тон, с которым то было сказано, её рука ерошила его волосы довольно мягко. — Я про… сто помню, как вы пор-ру-гались, и хочу понять, как у вас полу… лу… чилось не убить друг друга, пока я не могла в это вмеш… аться. — Знаешь, парни не особо-то в восторге, когда девушки начинают вспоминать о других парнях в их присутствии. Да ещё и с таким… интересом, — дельно подметил Каз с наигранной серьёзностью. — Ка-а-а-аз. Он театрально-гнусаво усмехнулся, закинув руку, чтобы ощутить кожей шероховатость цепочки её косы, но не прикасаться к больному виску. Надобности в повязке уже не было, разве что в память о падении место удара венчал кривой карминовый росчерк, и Ливейн заявила, что единственным напоминанием о случившемся послужит лишь оставшийся с ней шрам на виске. Не то чтобы Инеж хоть как-то переживала из-за раны, но Каз утешил её, — или же банально не смог сдержаться — сказав, что капитан Шрам звучало даже более устрашающе, чем капитан Призрак. И всё-таки Джорди… — Ты… была в коме, — прокашлялся смахнувший остатки шутливости и нежеланной сентиментальности Каз. — Ливейн говорила, что у тебя есть шансы проснуться, но она не гарантировала, что ты точно проснёшься. Тем более, она сказала, что ты можешь очнуться с потерей памяти. Было как-то… не до драк. Но ему было не просто «не до драк». Он до того впал в прострацию, что и забыл то исступление, ударившее обухом по затылку в ту роковую ночь, до того отчаялся, что снизошёл до признания о своём трагичном прошлом и открыл Джорди правду о перчатках. Когда-то мир казался необычным потому, что о его неприкосновенности знала Инеж. Жить годами, неся это бремя в одиночку, не осмеливаясь рассказать о нём, а после дать одной живой душе узнать о своей слабости, право, выходило за привычные рамки его существования. Теперь же их двое, теперь не одна Инеж осведомлена о том, как легко его сломать, и Каз думал, что отныне он находился между двух огней. И ни один из них, видимо, не собирался его сжечь. — Подробнее, — не настойчиво потребовала Инеж. — Вы… спали на од-дной кровати. — Мм, да. Я не был уверен в том, что мне стоило ложиться к тебе, — уклончиво протянул Каз. — А если хочешь ещё подробнее, то я… Он ненадолго замолк, хмуро воззрившись перед собой, и пробубнил что-то непонятное себе под нос. — Я рассказал ему о перчатках, — сорвалось с него. Казу не требовалось на неё смотреть, чтобы понять, как ясно отобразилось ошеломление на Инеж. — Ты… рассказал? — полушёпотом спросила она, точно не поверив своим ушам, и если Инеж запнулась, то в этот раз явно не из-за недавней контузии. — То есть… получ-чается, Джорди всё знает? — Всё, — смято подтвердил Каз. — И даже чуть больше тебя. Я рассказал ему о том, как это произошло. Ты только не ревнуй, — насмешливо проворковал он, бережно потеребив волоски на её затылке под возмущённое фырчание Инеж. — Ты тоже об этом узнаешь, но не сейчас. Хотя бы не тогда, когда ты в таком состоянии. — Выходит, вы помир-рились? — с надеждой уточнила Инеж. Каз поморщился. Он и сам не знал, какое понятие дать возросшим между ним и Джорди отношениям. Миром то не назовёшь, шаткое перемирие — тоже весьма сомнительное, но подходило больше. Напоминало временно зарытый топор войны, но топор почти вырыт, а война всё не намечалась. — Нет, — возразил Каз на громком вздохе, лениво перевернувшись на живот. — Это не мир, Инеж. Просто… мы больше не виним друг друга в чём-то и не дерёмся. Просто Джорди уже знает о моём прошлом и болезни. А так ничего больше. Считай, что всё почти так же, как и до ссоры. Инеж улеглась подбородком ему на шею, стараясь не касаться открытого участка кожи, и в её молчании Каз так и чувствовал задумчивость. Он не удивится, если вот-вот услышит какую-нибудь древнюю сулийскую поговорку. — Так что, — Инеж прервалась, чтобы легонько подуть на его короткие волосинки, уже дотягивающиеся до шеи, и Каз, вздрогнув, подумал, что пора бы обратиться к парикмахеру, — будет с вами дальш-ше? «Дальше». Каз и сам спросил его об этом прошлым вечером, не навязчиво, как бы между делом, боясь даже не ему, а самому себе сознаться, что его беспокоил этот вопрос. — Ничего. Он вернётся в Белендт, как только ты полностью встанешь на ноги, и как будто ничего и не было, — сказал он так, как если бы внутри ничего не защемило. — Вы даже не попы… таетесь? — с отчаянием вопросила Инеж, ткнувшись щекой в ткань его одежды. — Нет смысла, — как можно спокойнее отрезал Каз. — Попытки были, но всё пошло к чёрту. Иногда надо уметь отпускать людей, и отпускать их вовремя, даже если вы родня. — У тебя и со мн… ой часто всё «ш-шло к чёрту», но… — Не сравнивай себя с Джорди, — неожиданно как для себя, так и для Инеж, вспылил он, не захотев и дослушивать её очередные сентенции. — Я знаю, как ты его убеждала остаться, знаю, чем ты оперировала, но перестань, Инеж. Перестань думать, что если я подпустил тебя к себе, то я подпущу и его. Это не одно и то же. Это никогда не было одним и тем же. И не будет. И в этом — Каз уверен — он прав. Джорди был его старым миром, в котором весна цвела первыми крокусами в любимой клумбе покойной матери, в котором ему нечего бояться, кроме вспыхнувшей на древесном небе молнии, в который ему уже не вернуться. Он был тем, за кем Каз следовал, в ком видел защиту и заботу, кем-то, на кого он однажды возложил надежду на светлое будущее. Инеж же была чем-то новым, построенным на обломках былого, его новым мирозданием, в котором Каз так грезил остаться и в котором, будучи сломанной тенью мальчишки из Баржи Жнеца, ему дано быть. Это прошлое, о котором он забыл, и настоящее, которое он, истерзав сердце в борозды кровоточащих ран и всё равно склонившись перед волей нахрапистого самовольного органа, так хотел сделать своим будущим. И всё же, как ни глянь, напоминание о скором уезде Джорди ощутимо отзывалось в нём, даже если признавать это до ужаса не хотелось. Как фантомная спираль, всаженная за сгибы рёбер, и переходящая в активацию всякий раз, как он вспоминал его слова. А дальше — всё сминалось в кровавый фарш, рвало его, а Каз, привыкший к этому ощущению, старательно делал вид, что ничего и не было. — Так будет лучше, — не требующим препирательств уставшим голосом заключил он. Так, вестимо, будет лучше. Там, в Белендте, Джорди найдёт новую работу, отыщет друзей и среди них — обязательно — того, кто отнесётся к нему лучше, чем эгоистичный младший брат из Кеттердама. Другого Каз ему пожелать и не мог. — Ладно, — с неожиданной задоринкой провозгласил Каз, и его губы изогнулись в слабой заговорщической улыбке, когда он перевернулся так, чтобы встретиться взглядом с Инеж. — Не будем о грустном, а то у тебя и без моих проблем состояние как у человека после сотрясения. — Я, в-вообще-то, голов… ой ударилась, — насупилась Инеж. — Правда? — якобы удивился Каз, со спорадической бережностью укладывая её, деланно хмурую, на спину. — Мне казалось, ты такой родилась. Снизу раздалось осуждающее «пф!». — Невежда, — буркнула Инеж. — Маленькая сулийская святая, — не отставал от неё Каз, склоняясь к Инеж вопреки всем давним страхам и целуя в крохотную жилку на шее, теряясь в ней, в этом мгновении. Растворяясь. Забывая. Обо всех и вся. Пускай саднивший синяк на переносице досадливо напоминал ему о чём-то.Джорди
Ещё через день он открыл дверь и застыл у порога, чтобы высунуться и проверить обстановку снаружи. Солнце в Кеттердам нагрянуло на очень короткий срок, и небо снова залито скучным ледяным алебастром. Кучные облака плыли в неведомую даль с какой-то неохотой, будто в такую погоду даже им лень куда-то передвигаться. На самом деле, Джорди их прекрасно понимал, но всё же чувствовал, что если останется в стенах Клёпки ещё на час, то под конец беспокойных суток сойдёт с ума. Он не успел выйти, как слух уловил крещендо неровных шагов, между которыми звучал стрекот свинца о деревянный пол прихожей. — Ты куда? — буднично поинтересовался Каз. Джорди ещё раз прошмыгнул взглядом по округе. Людей на улице мало, хотя в это время Бочка кишела посетителями игорных домов и борделей. Во всём остальном вид так и не менялся. — Пойду, пройдусь немного, — просто ответил Джорди. Не дойди они до того, до чего уже дошли, он бы издал смешок. В детстве о таком понятии как уединение Джорди практически не знал: стоило ему только подойти к двери, Каз тут же появлялся из ниоткуда и оживлённо расспрашивал, куда он шёл. Каким бы ни был ответ, — кроме визита к надоедливой соседке Биргит, обожавшей больно щипать за щёки — он всегда разражался громким «я иду с тобой». Однако сейчас… — Я пойду с тобой, — почти флегматично оповестил Каз. Джорди от удивления резко обернулся через плечо и уставился на него. Что ж, что бы он ни надумал, «однако сейчас» утеряло актуальность. — Хорошо, — в тон ему произнёс Джорди, пока Каз невозмутимо шагал к нему. Он пытался абстрагироваться и не думать о происходящем. Какая бы чертовщина ни происходила с Казом и каким бы ни оказался его истинный мотив составить ему компанию на прогулке, Джорди никогда не сможет точно узнать, что по-настоящему двигало им. Только если Каз сам снизойдёт до того, чтобы рассказать ему, а на такую милость надеяться от него всуе. Они выдвинулись из Клёпки, шагая нога об ногу. В безмолвии. Атмосфера неловкости немилосердно накалялась, но Джорди не мог быть уверен, что Каза посетило то же ощущение. Он и не удивится, если узнает, что его всё устраивало. Джорди посмотрел на него периферией зрения. Зачем — сам не поймёт. В нём мало что от его маленького брата, будто перед ним гротеск вместо того Каза, которого он помнил. Тогда, готовясь встретиться с Хёйсингом, Джорди думал, что скучал по тому мальчику, по ребёнку, с которым его разделила чума, и пусть этот ребёнок вырос в того, кто замахнулся на него тростью, разум строптиво разделял их. Разделял, восклицая, что того, кого он видел, кому оставил этот синяк и кто ударил его по челюсти, он не будет вспоминать. Спустя пару дней Джорди ловил себя на мысли, что примется тосковать даже по нему. Он уже тосковал: Инеж становилось всё лучше и лучше, и когда она окончательно оправится, когда сможет встать на ноги и, как и раньше, пройтись без чьей-либо помощи, Джорди покинет Кеттердам и попытается не думать о том, что оставлял там Каза. Оставлял снова, возможно, совершая ту же ошибку, что и в четырнадцать. Каз вдруг хмыкнул. — Дождь будет, — не скрывая недовольства оповестил он. Джорди возвысил глаза к серому полотну над головой. — На небе и туч особо нет, — резонно подметил он. — Почему ты так решил? — Не доверяй небу. Оно как капризная женщина: вечно скачет из одного настроения в другое, а ты не успеваешь подстроиться. Моя нога — лучший прогноз погоды, — и, как в подтверждение, рука Каза сжалась на голове ворона, свидетельствуя о наросших в больной ноге спазмах. Не успел Джорди предложить вернуться, как небо разорвало серпантином молнии, и окрестности всего на одно незримое мгновение окрасило в белый. За ней пала из невообразимой высоты первая капля, за ней — ещё одна, и ещё, и ещё. Джорди поморщился. Они ушли на приличное от Клёпки расстояние и шансы вернуться, не намокнув до нитки, ничтожно малы. — Туда, — повелел Каз, поправляя уже взмокшие волосы и расторопно ступая по указанному направлению. — Там есть заброшенная лавка с перголой, можно переждать дождь. Не теряя времени на слова, Джорди ринулся за ним, пока непогода исподволь усиливалась. Каким-то образом скоро он смог обогнать Каза, хотя ещё недавно тот, выбравшись из воронки с человеком на руках, бил все рекорды. Не будь он так занят поиском упомянутой лавки и будь их отношения хоть немного ближе, Джорди одарил бы его мальчишеской самодовольной усмешкой. Дождь всё лил, и крупицы капель напоминали крохотные жемчужины. Вскоре очертания лавки замаячили в дождевой вуали. Пергола широкая, скрывающая вид на вход в ларёк толстой бусинной шторой, за которой их с Казом в этой пелене никто не разглядит. Воодушевившись и ускорившись, Джорди прытко метнулся вперёд, раздвигая пронзённый сонмом пёстрых бус хлопок и сразу оказываясь в сухой тенистой местности. Он тряхнул тёмно-кедровой копной, вываливая природную влагу на рыхлую землю, быстро темнеющую от россыпи капель, и тогда же ему в грудь впечатался не заметивший его и ворвавшийся в укрытие Каз. Брякнув что-то от столь грубого столкновения, он отскочил в сторону, напоминая чем-то спрыгнувшего из воды испуганного кота. Каз потёр щеку, будто ударившись обо что-то, и с замешательством посмотрел на его пальто. — Что у тебя там? — ни с того ни с сего спросил он. Джорди непонимающе опустил глаза, не зная, о чём шла речь. Рука погрузилась во внутренний карман пальто, рыская в поисках неведомо чего, и секундами позже, нащупав что-то, он вынес на чахлый перламутровый свет смятый старый… — Ботинок? — донеслось от слегка смятенного Каза. И правда. Ботинок. Цветной, для маленькой ножки. Тот самый, который ему дала каэльская девушка на «Призраке». Тот самый, который он забыл отдать наполовину босому Вилли. Тот самый, который Джорди разглядывал с той хронической меланхолией. Усмехнувшись, он неожиданно даже для самого себя протянул его Казу. — Помнишь, в десять лет у тебя украла ботинки какая-то банда? — спросил Джорди, и вынужденная отстранённость в его голосе, звучавшем в трели дождя, померкла. — Я так и не купил тебе новые. Каз округлил глаза, смотрящие то на него, то на треклятый ботинок. Край его рта скривился, ткнувшись вниз, и на лице его вовсе не растроганность, а самое искреннее недоумение, граничившее с ощущением, словно над ним глумились. — Только не говори, что ты это мне взял, — чуть было не взмолился Каз, как будто подобное предположение оставило во рту привкус ржавчины. — Ну, вообще-то, нет, — глухо засмеялся Джорди, пряча обувь обратно. — Мне дали его на «Призраке» за день до нашей встречи. Я как увидел его, сразу вспомнил о тебе. — Мило, — саркастично подвёл Каз итоги, отвернувшись от него. — И сколько ещё у тебя таких «не тебе» вещей, которые оказывались про меня? Джорди непроизвольно дёрнул плечом. — Смотря, как часто я о тебе вспоминал. А это было часто. Из года в год, сначала невыносимо, нестерпимо. Так часто, что отдать бы последние крюге на гипноз или в карман сомнительного ведуна, который поможет забыть. Но Джорди помнил. Джорди вспоминал. Он был обязан помнить. — Ещё… — протянул он, разглядывая змеившиеся к полу хлопки с бусами, — ещё в моём доме в Белендте есть монета, которую мне дал фокусник из Зирфорта. Она тоже… напоминает о тебе. «Гезен, зачем? Для чего я это говорю?» — эхом, камнепадом, царапающим стенки мозга. С ним Каз не отличался сентиментальностью от куска камня, так в чём смысл ворошить его душу, напоминать, что пусть Джорди и совершил ошибку в своё время, но он никогда не был забыт? Каз молчал долго. Настолько, что Джорди уже пожалел обо всём: и о ботинке, и о монете. — Можешь вставить ботинок в рамку, когда вернёшься. Или монету, — вдруг предложил он с ломкой безмятежностью. — Люди и не такое вешают на стены. Если помогает — почему бы нет? Джорди, сбитый с толку, взглянул на него, но так и не сказал ничего на его совет. Вновь повисла тишина. На этот раз не неловкая, а скорее уставшая, тяготившая. Дождь за подрагивающими в такт непогоде бусами сыпался на землю размеренно, словно и не думал утихать. В глубинах извилистых пёстрых переулков громко лязгнула дверца, ещё дальше — шелохнулась тележка, а здесь, под перголой, всё замерло, точно было отдельным куском света, ничего общего с Кеттердамом не имеющим. Здесь сухо и тепло, но лишь снаружи. Внутри бушевал студёный ураган, а в голове, сметая всё похлеще торнадо, ломающееся «когда вернёшься». «И исчезнешь», — не прозвучало почему-то. Джорди и впрямь исчезнет, вернувшись в Белендт, исчезнет из столицы, как это случилось девять лет назад, и кто знал, как будет вспоминать о нём Каз. Он взглянул на мириаду водных бисеринок, мелькающих в прорехах штор. — Каз, ты знаешь, что ты был моим первым другом? — на вздохе выдавил из себя Джорди. В ответ невесёлый, глухой смешок. — Ты это к тому, что я испортил тебе всё впечатление? — спросил Каз с лёгкой иронией, в которой едва сквозила усталость, а не привычная язвительность. — Нет, — безмятежно опроверг он услышанное. — Когда не стало нашей матери, я смирился. Сначала не знал, что она умерла, думал, что она просто заболела, лечится, а потом, поняв, просто… принял это и жил дальше. Когда умер отец, я испугался, потому что на меня взвалилось вдвое больше ответственности. Я чувствовал себя так, будто остался сам со своими проблемами. Но все эти девять лет, которые я думал, что потерял и тебя… — Джорди на мгновение замолчал, и взгляд стал рассеянным, вперившимся в пустоту, — тогда всё рухнуло. Для меня это была самая большая утрата из всех. Он посмотрел себе под ноги, как если бы мог отыскать во мраке земли все сокровенные ответы на только имевшиеся вопросы. — Я думал, что тебя сожгли на Барже Жнеца, — вмуровал Джорди это признание в звук, — и это было хуже всего. Потому что ты где-то был, но не со мной. Потому что я сам, своими руками, тебя оставил. — Ты был ребёнком, — нежданно отметил Каз. — Я был старше, — парировал Джорди, — и ответственнее. И… — Нет, — Каз оборвал его резко, так, что он и сам того не ожидал. — Перестань. Уже нет смысла искать виноватых. Ты хочешь справедливости? Её не было. Ни тогда, ни после. — Я не ищу справедливости, — возразил он. — Я ищу тебя. Брови Каза припали к переносице, и взгляд его хмуро ткнулся в полог штор. — Меня нет, — безжалостно отсёк он. — Того, кого ты ищешь. Он не вернулся. Он… выжил, но не совсем. Мне было всего десять, — с ветхим, постепенно осыпающимся песком безразличием продолжал Каз. — Знаешь, что хуже? Я видел, как ты умираешь, я помнил это все эти годы. Даже сейчас помню, как будто всё только вчера случилось. Но я всё равно верил, что ты выживешь и всё будет хорошо, что мы справимся и будем жить дальше. Первое время я верил. Потом, когда ты уже третий день не отзывался, перестал. Потом снова начал, а потом перестал окончательно. Может, это и стало первым моим шагом к тому, чтобы стать тем, кем я стал. Может, это стало первым шагом потери веры. Не в людей — в него. В того, кто должен был его оберегать, кому он был когда-то доверен. Стремительный переполох в душе, и вот, вина, непримечательное понятие, описывающее целую проблему, снова оттесняло собой злость, ворвавшуюся в отдушину Джорди роковой ночью их ссоры. — Значит, всё это время ты… Он так и не договорил. Стиснув зубы, Джорди шикнул и прикрыл лицо рукой. — Прости, я… я… — слова путались, вертелись на языке, но позже заплетались в узел. — Я помню, что ты был рядом со мной, а потом мы как-то отделились друг от друга. Я не хотел сначала верить в то, что тебя сожгли, не хотел верить, что ты стал жертвой эпидемии. Ты даже не представляешь, сколько раз я глушил в себе эти мысли. Словно вторя за ним, небеса разразила молния. Содом грома окатил округу, утопив совсем немного из его обрывчатых фраз. — И, может, я не имею права жаловаться, — тянул Джорди, оглядывая окрестности через мелкие щели в шторах, — не после всего, что ты пережил, и не после всего, что с нами было, но иногда ты… говоришь, смотришь на меня и ведёшь себя так, будто мне нечего было терять. — У каждого из нас были свои потери, — проскрежетал Каз глухо, почти раздражённо, вернувшись к тому равнодушию, которым так кичился в Бочке. — Только я эти потери не превращал в броню и не поднимал трость на собственного брата! И тогда — тишина. Одна из самых громких, что висела над ними. Полотно из пространства и часа трещало, распускалось на нитки, вспыхивая в этой серости кроваво-красным. Мир вокруг качался и рябил в карусели безумия, а Джорди не мог понять, хотел ли он вернуть время вспять или нет. «Не поднимал трость на брата». «Брата». Все договорённости о том, что кроме общей крови — общее детство и не упоминалось, какой прок? — их ничего больше не связывало, обратились в пустоту. Каз не двинулся с места. Не изменился в лице. Единственным подтверждением тому, что он услышал всё, что эта реплика не проскочила мимо его ушей — ладонь, сжавшаяся на навершии трости. — Мы условились на том, что уже не братья друг другу, — выдал Каз, и скрежет его трещал яростной вьюгой. — Ты сам согласился с этим. Сам сказал, что, возможно, я был прав. — Возможно, — недоверчиво хмыкнул Джорди, пнув мелкий камушек. — А, возможно, и нет. Каз отвёл взгляд. Дождь барабанил по перголе глухо, как в гробу, и чувство такое диковинное, будто вот-вот по бокам возвысятся прочные стены. — Я не умею быть братом, Джорди. Больше не умею, — отрешённо, но как можно твёрже процедил Каз. — Мне нечего предложить тебе. Ты хочешь, чтобы я вернулся к тому, кем был. Не отрицай этого. Не лги хотя бы себе, потому что я буду с тобой честен: я даже не помню, кто это был. — Зато я помню, — парировал Джорди, и голос зазвенел на последнем слове, — и не прошу тебя становиться им. Мы не могли остаться теми, кем были, после всего этого. Ты поменялся, я поменялся. Мы все стали другими. — И что? Ты так легко примешь то, что я убиваю людей? Помнится, недавно ты орал как ненормальный, когда я рассказал тебе про то, как надрывался, чтобы отомстить за тебя, — скептично напомнил ему Каз, наконец обратив к собеседнику взор. — Все эти годы мне казалось, что ты ходишь за мной привидением. Как будто дышишь мне в затылок, подгоняя к мести, и с каждым днём, который виновник случившегося спокойно проживал, ты злился всё сильнее. Почти каждый шрам, который на мне остался, был получен за тебя. И после всего этого я получил от тебя только то… Он круто развернулся, и Джорди отчётливо видел, как возгорелось пламя исступления в его тёмных глазах. Видел едва ли не ту же ярость, которая затмила разум Каза после того, как он чуть было не снёс ему голову одним взмахом трости. — …что ты не просил меня об этом! Его крик заглушил рёв дождя. И что-то в Джорди сжалось, защемило. «Почти каждый шрам, который на мне остался, был получен за тебя». А шрамов у Каза, опустившего голову, вновь отвернувшегося от него, было много. — Ты помнишь меня мальчиком, который боялся грозы и не мог убить даже подбитую птицу, которая просила о смерти, — лёд в его речах дал ещё одну трещину, и Джорди уловил, как прошмыгнуло в них сочувствие. — Это всё было в другой жизни. Мы её прожили и забыли. — Мы с тобой уже прожили ту жизнь, Каз. Теперь — другая. И я не забыл, я всё ещё помню, — как можно мягче заверил его Джорди. — Но ты стоишь здесь. Передо мной. Мы могли бы не встретиться. Могли бы пройти мимо, но мы тут. Это что-то да значит. — Что? — с долей недовольства задал вопрос Каз. — Что мы оба живы? — Что я не хочу терять тебя снова. На мгновение ока поёжившийся Каз прикрыл глаза. Тогда же — вновь отворил врата подрагивающих век, медленно, будто думал, что если сделать так, то его унесёт далеко отсюда, что всё это окажется дурным сном. Но он здесь. С ним. И бежать некуда. — Что ты хочешь от меня, Джорди? — подавленно вопросил он. — Стань снова моим братом, — с надеждой шепнул Джорди, глядя на него в упор. — Не будь мальчиком, с которым я вырос в деревне, и не будь человеком, который прячется в броне. Просто… будь. И даже если ты не знаешь, не помнишь, как быть братом, я всегда могу напомнить тебе. Окружение стремглав погрузилось в глубокий стазис, замерло, будто прекратило всё своё существование по чьему-то безмолвному приказу. Казалось, даже дождь, до этого упрямо и беспрестанно отбивающий неумолчную дробь, затих, всё ожидая вердикт Каза. Даже цветастые бусинки, нанизанные на хлопковые нити и скрывающие их от всего Кеттердама, перестали подрагивать, когда на них спадал град моросящих капель. Каз стоял неподвижно, напоминая то изваяние из мрамора, которым Джорди застал его сутками ранее после открытия карстовой воронки. Глаза у него чуть прищурены, как всегда было, когда он сомневался, когда хотел что-то сказать, но не мог. Уставшее сознание рисовало в закромах всевозможные вариации окончания этой задушевной беседы, и всякий раз, как оно показывало ему мрак новой бездны, Джорди агрессивно поправлял и себя, и его. Он не должен питать иллюзий насчёт Каза, он осознал это и сам, и со слов других, но, падкий на витиеватые хорошие концы, Джорди продолжал верить в то, во что верить нельзя, если страшился разочарованно пасть на осколки этой фантомной веры и рассечь колени в кровь. Стоявший профилем Каз вдруг поднял трость. Джорди напрягся, и мысль, что он снова взмахнёт ею, снова попытается снести ему голову, ворвалась с надобностью пригнуться, но ожидаемого взмаха и свиста рассекаемого воздуха не было. Потому что Каз медленно, как бы не решаясь, протянул эту трость ему. Набалдашником вперёд. Не как оружие, а как предложение. Как жест. — Каз… — сипло выдавил Джорди. — Я… не могу тебя коснуться, и ты помнишь, почему, — сглотнув, с неумело подделанной строгостью напомнил Каз, — поэтому не думай, что мы сейчас слезливо обнимемся. Даже деловых рукопожатий не жди. Просто пожми мою трость. Глаза Джорди загорелись, и новое чувство, которому он не находил названий, бегло сметало всё и без того малахольное неверие. Он простёр руку с опаской, словно вместо клюки к нему протягивали трепещущую ядовитыми жалами кобру, и закрепощённые в тремор пальцы, приблизившись, улеглись на высеченного на навершии ворона. Свинец отзывался холодом, и тот пронзал его, расползаясь по всему телу, доходя до неустанно содрогающегося сердца, но Джорди поклянётся каждому: это был единственный желанный холод. Единственный, который он благоволил почувствовать. И потому, отметая всю неуверенность, Джорди обхватил пронзённый морозом набалдашник. — Это что, сделка? — ломанно усмехнулся он, легонько покачав тростью, как бы имитируя рукопожатие. Каз закатил глаза. — Такой себе из тебя керчиец, братец. Ни выгоды, ни угроз — сплошная сентиментальщина. С таким подходом тебя разведут на рынке быстрее, чем ты скажешь «мы семья».* * *
Когда погода обрела долгожданный покой, когда тучи прекратили лить бессмысленные слёзы на сожранный нечистью город, они неторопливым прогулочным шагом выдвинулись в Клёпку. Сначала под общее молчание, чуть позже — под неловкие, но вполне успешные попытки начать разговор, и ещё позже, в паре метров от двери, уже более охотно общаясь, колко подшучивая друг над другом, поддерживая диалог, пока в невзрачных клумбах, испивая моросящую влагу неба, тянулись к несуществующему солнцу шафрановые крокусы . Джорди заметил их вскользь, как замечали люди выцветшее пятно на старой вывеске — будто бы и не важно, но почему-то так настойчиво цеплялось за глаз и не желало отпускать. Где-то вдали глухо лаяли уличные собаки, затихая в отблеске мокрого булыжника. Кеттердам, даже выдохшийся после непогоды, продолжал жить своей порочной жизнью с характерным скрежетом, сиплыми гудками скучевавшихся у гавани и причалов речных паромов, голосами торговцев на лавках и пронзительным криком чаек, прилетевших в город в поисках чего-то съестного. И всё это вальяжно шло фоном, не заслоняя главного, хрупкого и едва уловимого ощущения, будто бы что-то действительно сдвинулось с омертвевшей точки. Уже на чердаке Клёпки, когда тени вечера тянулись по сводам Бочки, они играли в шахматы под надменным светом керосиновой лампы. Поставив третий безрезультатный шах, Джорди с подозрением оглянул клетчатую доску, точно что-то старательно выискивал. — Что-то здесь всё-таки не так… — задумчиво протянул он. — Не умеешь играть — так и признай, — незлобиво прокомментировал Каз, с демонстративной тоской ожидая, когда пойдёт его черёд сделать ход. — Ага, — пробормотал Джорди, щёлкая пальцем то по одной фигуре, то по другой. — Признаю, как и то, что умею вот так просто сидеть рядом с тобой и не хотеть вмазать по твоей физиономии. Каз с наигранным неверием вскинул брови. — Прогресс, — заметил он. — Причём внушительный. — И всё же, — пожал плечами Джорди, — я и не думал, что мы дойдём до стадии «играем в шахматы и не дерёмся». — Не обольщайся, — отмахнулся Каз. — Если ты ещё и выиграешь эту партию, я переоценю свою терпимость и у нас будет неравная схватка с шахматной доской. Естественно, доска будет в моих руках. — Звучит как отличное примирение. Даже лучше, чем твоя идея с рукопожатием через трость. — Тш-ш, — неожиданно шикнул Каз, до этой секунды с интересом воришки разглядывая его слона. — Тише об этом. Вдруг она, — он мотнул в сторону лежавшей в его кровати Инеж, — не спит и слышит весь наш разговор? Не хочу, чтобы Инеж решила, что я начинаю проявлять интерес к живым людям не потому, что собираюсь сделать из них трупы. — Я сплю, — отозвалась оттуда пристроившаяся лицом к стене Инеж. — Можете продолжать. Я вас не слышу. Джорди прыснул в кулак, пока его брат недоверчиво косился в сторону Призрака. — В следующий раз спи поглубже, — флегматично повелел он ей. И, качая головой, точно с маленьким ребёнком имел дело, а не легендарным капитаном, вернулся к игре и сделал ход ладьёй. — Ты, наверное, не знаешь, — участливо проговорил Каз, скрестив руки на груди, — но я предлагал Инеж взять тебя к себе в команду. Сказал, что ты, как боцман, мог бы не только получить хорошую работу, а ещё и научить её многому. Ну, конечно, то, что мы сидим сейчас здесь, это результат того, что она отказалась, решив, что мне ты нужнее. Джорди повернулся к Инеж, явственно не спящей, и снова к Казу. И издал короткий смешок. — Я был бы с ней двадцать четыре на семь, — подытожил Джорди, как бы подталкивая младшего брата к светлой мысли, и двинул коня ближе к вражеской пешке. — Хочешь сказать, ты бы не ревновал? Он полагал, что Каз моментально вспыхнет, что озарение просквозит в его взгляде и он осознает, что чуть было не совершил… но вместо этого он только фыркнул. — Она бы тебя ни за что не выбрала. У Инеж ужасный вкус в парнях. — Но она же выбрала тебя, — недоуменно уточнил Джорди. И тогда же из рукава потянувшегося к королеве Каза выпали слон и две ладьи. Его слон и две ладьи, пропажу которых Джорди ещё не заметил. — Эй! — выпалил он, возмущённый жульничеством соперника. Каз гнусаво, но беззлобно хихикнул на его реакцию. — Вот именно.
