Чужда и будни.

Аттея Эверсоль родилась утром 3 июля 1960 года — в ясный, до невозможности тихий день. Тишина потом навсегда осталась с ней: в манере говорить вполголоса, в привычке думать перед тем как ответить, в умении слушать, когда другие кричат. Её мать умерла сразу после родов, и отец редко рассказывал о ней. Не потому что не хотел, а потому что каждое слово казалось ему раной. Иногда он просто сидел с дочерью у камина, глядя на огонь, и молчал. А она, совсем маленькая, спрашивала: — Папа, мама была волшебница? — Была, — отвечал он. — И очень сильная. Просто… не все сильные доживают до конца сказки. С тех пор Аттея знала: сила — это не всегда громкость. Иногда — это способность молчать, когда больно. Они жили в старом доме на окраине Дорсета. Кристиан преподавал зельеварение частным образом, а вечерами читал дочери вслух. Он учил её не бояться мыслей. Когда другие родители заставляли детей зубрить заклинания, он говорил: — Не важно, что ты знаешь. Важно, как ты думаешь. Иногда она видела, как он долго смотрит на фотографию молодой женщины с серыми глазами. Однажды Аттея спросила: — Ты скучаешь по ней? Он только кивнул, не отводя взгляда. — Каждый день. Но я вижу её в тебе. После этого она никогда больше не задавала глупых вопросов о смерти. В школе для юных волшебников Аттея не сразу нашла друзей. Она всегда была… не из тех, кто громко смеётся. Учителя называли её «тихой», одноклассники — «странной». Она старалась не обращать внимания, но иногда слова застревали под кожей, как занозы. Тогда отец говорил: — Быть другим — не вина, Атти. Главное — не становись пустой только ради того, чтобы быть принятой. И она старалась следовать этому. Хотя иногда всё же мечтала, чтобы кто-то просто подошёл и сказал: «Ты нормальная». Когда пришло письмо из Хогвартса, отец весь день ходил по дому как мальчишка. Он достал старую мантию, которую когда-то носил сам, и подлатал её. — Пусть удача не зависит от внешнего вида, — сказал он, — но я хочу, чтобы ты чувствовала себя частью чего-то большего. Ночью Аттея не могла уснуть. Она думала о том, какой будет этот замок, где учились и её родители. И где, может быть, кто-то наконец увидит в ней не просто «дочь Эверсоля» или «внучку Мракс», а саму Аттею. Так начался новый этап — не с фанфар, не с громких обещаний, а с тихого шороха пергамента и сердцебиения, в котором жила память о двух мирах.