Adrift

      

      Семь месяцев назад.

Папеэте, Таити.

             Хёнджин захлёбывался. В его лёгких бурлила вода, грозясь разорвать полость и затопить всё тело. Она забивалась в ноздри, в рот, оседая солёным привкусом моря и разбитых надежд. Уже текла вместо крови и утягивала на самое дно — чёрное, непроглядное, где холод впивался иглами в мышцы и связывал их коконом. Он пытался всплыть, но тяжёлые цепи, окольцевавшие щиколотки, дёргали вниз, рывками отдаляя от поверхности.              Стеклянными глазами, в которых паника смешивалась с мольбой, Хван смотрел на мерцающие в вышине блики — там солнце рассеянными лучами падало на толщу и пыталось пробиться к нему. Тянуло сотканную из тепла и оранжевой пыли руку, желая выцепить из тьмы, но он был всё дальше.              И дальше.              От того, что имел, что ещё ожидало и до чего не успел добраться. Последние пузыри воздуха уплывали наверх, унося с собой обрывки мыслей и воспоминаний; единственное, подсвеченное золотом спасение исчезло во мраке. Через раскрывшийся рот внутрь полилась вода, а конечности, обессиленные и сдавшиеся, перестали брыкаться. Больше незачем тратить последние секунды на иллюзию надежды.              Её нет.              Она затрещала, подобно сломавшейся ветви, и канула в небытие вместе со сделавшим последний удар сердцем…              Хёнджин подскочил на кровати, хватаясь рукой за грудную клетку и другой за горло. Воздуха нет. Совсем не хватает. Губы распахнулись и заглотили кислород, тут же давясь им. Словно раздробили всего и втоптали в землю, оставляя распластанным умирать.       По стенкам гортани до сих пор стекал призрачный след солёной влаги, и сколько бы пальцы ни сминали шею, давя на покрасневшую кожу, ничего не помогало.              Он будто бы до сих пор умирал.              Плечи заходились дрожью, промокшая от пота майка липла к спине, лежащее на коленях одеяло совсем не грело. Вокруг вместо привычных контуров каюты — океан, пожирающий его медленно и безжалостно. Он смыкался над головой и дёргал вниз — на глубину, где страхи выплывали к нему и встречали своими ледяными объятьями. Один из них глядел в лицо ярче всего и смеялся, обнажая костлявые зубы и готовясь перегрызть нить жизни.              Это была смерть.              Не имеющая чёткой формы, ускользающая от взора и дышащая холодом в затылок. Она могла настигнуть в любой момент и забрать всё: дом, мир, будущее, самого себя — оставляя пустоту, в которой растворится имя, словно никогда такого человека вовсе не существовало. О нём забудут, как о книге, которая пылится в библиотеке на полке среди десятка других экземпляров. В лучшем случае его похоронят в земле, по которой потом будут ходить люди, но в худшем бездыханное тело окажется не найденным.              Сбежать от неё не получится. Смерть всё равно придёт, и Хёнджин боялся, что она слишком рано постучит в его окно и вытянет наружу душу.              Он упёрся локтями в согнутые колени и опустил голову, рвано дыша. Сердце заходилось приступом паники и утихомириться никак не могло, ведь перед глазами всё те же картины. Постоянно одни и те же кошмары, в которых его окружали беснующаяся и убивающая стихия, мнимое спасение и густая темнота. Они случались редко, но слишком метко, пробирая до самых костей и загружая на весь грядущий день гнётом.              Хван спустил ноги с кровати и протёр лицо ладонями. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы испытаний ни было преодолено с боязнью встречи со смертью он справиться не мог. Знал, что это единственный бой, который бы проиграл, пав перед ней на колени, как это делали все те, к кому она приходила на порог. Десятки, сотни, тысячи человек уносились за её косой, и каждый раз, попадая в шторм и оказываясь почти что в его эпицентре, Хёнджин думал, что это конец. Леденящий сознание, прибивающий к влажной палубе и заставляющий вспомнить всю свою жизнь за несколько секунд, наделённую как радостями, так и печалями.              Там вместо дождя солнечный диск лучами целовал лицо, в вёдрах плескались крабы и рыба, верхушки скалистых гор обтянулись голубой дымкой и голоса переплелись между собой.              «...Пап, как сюда присоединить эту деталь?..»              «…Куда бы ты хотел отправиться?..»              «…В этих коралловых рифах водятся китовые акулы. Мы обязаны на них посмотреть…»              «…Познакомимся?..»              «…Соболезнуем Вам…»              «…Нет, не фотографируй меня…»              «…Море любит только сильных…»              «…Да ты гонишь! Давай кругосветку до Италии — я хочу на битву апельсинов…»              «…Джинни, я всегда с тобой, даже через тысячи миль…»              «…Постой, не уходи, не бросай меня…»              «…Так ты чё, теперь инструктором можешь быть?!..»              «…У тебя одна жизнь. Не трать её на то, что не любишь…»              Ещё сотни фраз прятались глубоко внутри, и каждая из них оставила на Хёнджине шрам — счастья, злобы, утраты. Он весь был исполосован под кожей, но реальность норовила порезать его по-настоящему и вовсе растерзать тело.              Хван не хотел умирать — было слишком рано, когда вокруг ещё десятки неисследованных окрестностей, близкие люди, которые будут первые дни заходиться в истерике, и тем более не так, когда никто даже не узнает, в каком именно месте шторм настиг его и поволок на дно забытья.              К счастью, ему удавалось выкручивать «Хэнбока» и сбегать от ударов природы в реальности, но в кошмарах слышался треск мачты, звон летающих предметов и он погибал, падая за борт. Никто не мог его спасти.              Всегда один, везде, во всём.              Особенно последние несколько лет. Хёнджин к этому привык, но, пробуждаясь несколько раз в месяц подобным образом, он чувствовал всё так, как в первый раз. Холодящие руки кошмара обнимали со спины и тяжёлым грузом нависали с первыми шагами до двери.       Они не ушли вместе со спавшей на пол одеждой и не стекли в слив под струями душа.       Только сжимали сильнее грудную клетку и в отражении зеркала накладывали на лицо печать бледности.       Навязчиво перебирали струны нервов, пока закипал чайник, нож стучал по разделочной доске и за окном слышалась речь пришедших портовых рабочих. Даже аромат трав не вытеснил соль, до сих пор щекочущую слизистую.              В малом пространстве мысли казались слишком большими и громкими; оставаться с ними наедине не хотелось. Хёнджин отставил кружку и направился наружу — там светло-голубое небо приветливо смотрело, вата перистых облаков разбросалась по полотну, вода спокойная, блестящая и прозрачная. Совсем нет этих теней, норовящих задушить его и навсегда опустить веки.              Здесь иначе — спокойнее. «Хэнбок» возле суши, стоит сделать пару шагов — и под ступнями будет вымощенный досками пирс, а дальше бледно-жёлтый пляж, на котором пару человек уже занимались йогой. Люди медленно выползали из домов и пока единицами мелькали на набережной и улицах, но чем дальше двигалась часовая стрелка, тем больше цветастых одежд мелькало на дорогах.              Папеэте пробуждался, готовясь к новому дню. Это не монстр, смотрящий на него безразличными холодными глазами, а город, впитывающий в себя лучи солнца и цветущий зеленью деревьев.       Это безопасность.              Хёнджин приставил кулак к губам и зевнул. Слишком поздно лёг, потому что зачитался и не мог оторваться от книги. У него в буквах появлялись чувства, в строчках прорастал сюжет, а в страницах раскрывались целые миры, в которых раздавалось эхо его шагов. Он уходил с головой в созданное писателем творение и забывал о времени, не слышал ничего, кроме шелеста бумаги под пальцами.              Это было прекрасно — видеть в тексте жизнь, а не чёрную краску.              Но за это приходилось платить сном. Хёнджин подумал, что можно было бы прилечь ещё на пару часов — всё равно сегодня у него выходной и только завтра начнётся временная подработка в яхтенной школе. Но мысль не успела сформироваться окончательно; Хёнджин замер с открытым ртом, ведь у самого спуска на пирс мелькнули две фигуры.       Одна — высокая и грузная, объясняющая что-то на пальцах, и вторая — неожиданно знакомая, слушающая внимательно и качающая головой. Они медленно шли среди леса мачт, и появлялись на доли секунд в поле зрения, чтобы затем опять исчезнуть.              — Да быть не может, — тихо проговорил Хёнджин, подходя к носу яхты и обхватывая релинг.              Чуть прищурился, выжидая и пытаясь понять, играет ли разум с ним с утра злую шутку или нет. Но на пересечении трёх дорожек действительно появился тот, кто с воскресенья не покидал мысли. Он остановился и, заведя руки за спину, внимал каждому слову Пуроту. Сколько Хван себя помнил, этот мужчина каждый вторник уже третий год подряд выходил на смену и занимался техническим обслуживанием, пока остальные швартовали яхты, занимались их очисткой и сгребали мусор с берега.              Только вот что здесь забыл Феликс? Хотя ответ на вопрос пришёл сам собой, стоило присмотреться к одежде — форменный белый верх с эмблемой, синий низ шорт и за ногами поблескивало ведро. Уголок губ дрогнул в неверии. Хёнджин думал, что увидит его только в четверг и то, если желание провести время не только с той компанией, в которую он когда-то был вплетён с корнями, но и с одним подогревающим интерес человеком превалирует над здравомыслием и порывом остаться дома.              Однако он даже не думал, что Феликс сам придёт к нему — улыбнётся Пуроту, отправится по прямой, выискивая нужную ему яхту, и столкнётся взглядом с ним, останавливаясь. Пальцы сильнее сжали релинг, а в голове больше нет мыслей о ночном кошмаре. Они теперь только о испустивших тихий выдох губах и о ласкающих щёки светлых прядях.              Рассвет мазнул по веснушкам и утонул в яркой карамели радужек. Хёнджин смотрел на ожившую картину, которую утренний бриз подталкивал в спину к нему и кусал кожу мурашками.              Красивый. Очень. В своём самом обыкновенном проявлении со следами недосыпа и растрёпанными волосами. Отрываться от созерцания не было ни сил, ни желания.              — Доброе утро, — Хван прочистил горло, и Ликс сморгнул застелившую его пелену.              — Доброе, — кивнул в ответ и подошёл ближе, приставляя ребро ладони к глазам. — Неожиданная встреча.              — Но приятная, — Хёнджин улыбнулся, наклоняя голову. — Не думал, что увижу тебя здесь и так рано.              Феликс мог ответить ему тем же. Всего сорок минут назад ему всучили форму, отправили переодеваться, и устроили быстрый экскурс в должность разнорабочего, объясняя всё устройство: график работы, кто в какие смены выходит и чем именно занимается. Упомянули дополнительную нагрузку, за которую не так много платили, но никому надбавка не была бы лишней; тем более, это прекрасная возможность проявить себя перед начальством и закрепить за собой место, чтобы не затеряться среди обилия кандидатов.              В голове клубилась скопом информация, и Ли совершенно не думал о том, кого может тут встретить. Забыл, что у Хёнджина была своя яхта, полагал, что в такую рань мало кто покажется на пирсе, но…              Показался. С поднятыми уголками пухлых губ, блестящими мокрыми волосами, линиями выступающих мышц на руках и под обтягивающей верх майкой.              Работа нарисовала причину, из-за которой теперь ещё больше хотелось приходить сюда.              — Я тоже не думал, что встречу тебя… До четверга, — Феликс обвёл чуть выцветшую краску, сложившуюся в слово «Хэнбок», намеренно выделяя последнее слово, а потом вернулся взором к фигуре на палубе и медленно зашагал вперёд, опуская руку.              Хёнджин выпрямился и также неспешно пошёл вдоль борта, пальцами ведя по сияющему релингу.              — Не передумал идти? — уточнил Хван, сталкиваясь с усмешкой.              — Я-то нет, а вот ты… До сих пор не определился?              — Ещё думаю.              Солнце пробилось сквозь светлые пряди и мазнуло жёлтой краской по щеке. Веснушки стали ещё ярче, радужки — глубже и притягательнее.              — По словам Джисона, тебе там все будут только рады.              Хёнджин цокнул. Не все. Один человек точно, пряча за маской наигранной искренности остатки боли и злости. Тем более, он со многими не виделся пару месяцев, с кем-то — уже больше полугода, потому что для некоторых Папеэте перестал быть той самой гаванью, где они собирались и сохраняли воспоминания не только на фотоплёнке, но и в памяти. Из тринадцати человек их осталось десять, и Хван уже растерял с ними прежнюю связь, в отличие от порывающегося объединить все кусочки пазла Джисона.              Но как раньше, уже не будет. Между ними пропасть изменившихся интересов, взглядов на жизнь и целей. Хван не сомневался, что она никуда не исчезнет.              — Не уверен, что это правда, — Хёнджин переступил лежащий на палубе трос и сощурился от попавших в глаза лучей. — Раньше мы хорошо общались, но потом перестали. Я вырос, они тоже. Мы теперь больше чужие друг другу.              — Возможно, они считают иначе. У каждого ведь своё понятие о дружбе, — Феликс остановился и повернулся к яхте. — Но в любом случае, два человека точно будут ждать твоего прихода.              Хван так же прекратил идти. Облизнул губы и опёрся о релинг предплечьями, чуть наклоняясь. Снова то же самое чувство, как в ночь с субботы на воскресенье — порывающее замедлиться и сосредоточиться лишь на фигуре напротив.              У одного из них не должно быть причины для такого желания, — произнёс Хёнджин, следя за эмоциями на красивом лице. Но там ничего — ни удивления, ни робости. Одно лишь непонимание.              Феликс прищурился, спрятав свободную руку в карман шорт.              — Почему же?              — Мы знакомы только третий день.              Совсем мало, учитывая то, что они виделись лишь пару часов ночью, а потом в мыслях иногда возвращались к бару, тому столику, долгим взглядам, от которых облако напряжения нависало над ними и разило искрами.       Ликс приоткрыл рот и приставил язык к уголку губ; зрачки стекали по поджарой фигуре — медленно, невидимо касаясь медовой кожи. В Хёнджине было то, что цепляло сразу — уверенность и харизма, которые вкупе с внешностью являлись слабостью.       Феликс собирался пробыть на острове всего лишь пару недель, так почему бы ему в очередной раз не воспользоваться возможностью и не насладиться этим временем сполна без задней мысли, как это происходило до?              — А ты мне сразу понравился, — низкий бас волной ударил в борт и брызгами осел на теле. — Теперь понятно, почему?              Сгустившийся утренний воздух паутиной лёгкой дрожи оплёл тело, и Хёнджин замер. В его глазах погашенный азарт разгорелся чужой прямизной, и по венам сладостью потекло предчувствие незабываемых дней. Уголок его губ дрогнул, вытягиваясь в улыбку.              — Весьма, — язык прошёлся по нижней губе, и глаза вцепились прямиком в другие — такие же бездонные и вытянувшие наружу то, что долгое время спало. — Но тогда зачем ждать четверга? Можешь прийти после работы ко мне сегодня. Познакомимся поближе.              Предложение стало искушением. Феликс представил на мгновение себя, появившимся на чужой территории. Подумал о том, что именно находится за пределами палубы и что там будет ожидать. Кто, следуя попятам и испытывая то же тянущее чувство. Оно бы нашло свой выход в касаниях — Ли в этом не сомневался. Два взрослых человека, не привыкшие жить врознь своим желаниям, открыто показывали, чего хотят, и сбегать от навязчивых мыслей не собирались. Это было ни к чему, когда влечение обоюдно окольцевало их.               Только Феликс не хотел, чтобы всё закончилось так быстро и короткая Таитянская история стала спичкой: в начале той вздымался бы огонь притяжения и пальцы обжигались бы жаром и сладострастными звуками наслаждения. Но уже через пару мгновений пламя потухло бы, оставляя обугленную древесину и неприятное послевкусие стремительного завершения.               Это была бы разовая встреча.              А Феликс хотел большего, ведь за все последнее время Хёнджин был единственным, кто вызывал желание распробовать его полностью.              Ли медленно покачал головой, и с его губ так легко соскочило всего одно слово:              — Нет.               Ожидавший совсем другой ответ Хёнджин нахмурился. Он уже думал о том, как хорошо пройдёт день, а, может быть, и вечер порадует продолжением. Но не успевшие обрести чёткую форму видения рассыпались на крупицы прямиком в разделяющую их фигуры воду.              — Нет? — переспросил, словно Феликс мог сказать что-то другое.              Но он лишь в очередной раз повторил «Нет».              — Почему?              — У меня смена до трёх, а потом я пойду к Джисону на работу и на вечер у нас уже планы.              — Тогда завтра? — тут же спросил Хёнджин.              Феликс поджал губы и отвёл взор к небосводу. Намеренно растягивал момент ответа, играясь с чашей чужого терпения.              — М-м-м, тоже нет. С утра я буду отсыпаться, а потом вторая смена. После неё надо ещё прийти к себе и разобраться с делами.              Хёнджин завис, пытаясь выцепить в словах, глазах, да в чём угодно то, что подтолкнуло бы его к правде. Прозвучавшие причины казались отговорками, но подтверждение своим догадкам найти не мог. Это раздражало, ведь забросивший приманку Феликс подцепил его на удочку и вместо приближения отдалялся.              — Когда ты вообще свободен? — Хван выпрямился и спрятал руки в карманах штанов.              Феликс вернул к нему взгляд, и в нём всё те же вспыхнувшие искры.              — В четверг, когда буду на «Иден».              Одной фразой он хотел добиться сразу двух целей: ради счастья Джисона привести близкого ему человека на борт и скрасить своё собственное время там.       Хёнджин открыл рот и сощурился, но ни слова не сказал. Прокрутившиеся в голове шестерёнки заскрипели, тут же возвращаясь в привычный строй осознанием.              — Это нечестно, Феликс.              Лукавая улыбка расплылась на веснушчатом лице, и Ли отступил на шаг.              — Всё честно, — дёрнул плечами и негромко добавил: — Я буду ждать тебя, Джинни.              Не ощущавший до этого качки Хёнджин сполна испытал её от подмигивания и пары долгих секунд, когда Ли шёл спиной вперёд. Но затем он развернулся и направился к самой крайней яхте, с которой ему предстояло начать работу.              Сбавившее обороты пламя вновь защекотало нутро, и мысль о том месте, в которое Хван не желал возвращаться, больше не бросала из стороны в сторону, прочно оседая лишь на одной предвкушением грядущей встречи.              Он провёл пальцами по рту и, хмыкнув, оттолкнулся от релинга. Двое будут рады его приходу, а один из них будет особенно его ждать?              Тогда Хёнджин не посмеет их разочаровать.              

???

      Два дня спустя.

Папеэте, Таити.

              К вечеру океан менялся — на него набрасывалась тёмная пелена и блеск малых волн особенно сильно притягивал к себе, заставляя всматриваться вглубь — там, где днём не ждёшь опасность, ночью не можешь различить плывущую из глубин угрозу. Хёнджин, находясь каждый раз вдали от суши, ощущал всю ту же страсть к одному виду вод, как это было в прошлом. Они манили своей безграничностью, неизведанностью и вырывали из настоящего, только если это не был шторм.              Но сейчас абстрагироваться от реальности не получалось, и крики отвратным звоном оседали в ушах.              — Нет, это было после того, как мы вернулись из Праги!              — А я говорю, что это было до!              — Да нет же…              — Мне вообще Томми рассказывал, что это случилось на Гонолулу…              — Да не терял я там девственность! Я с девчонкой переспал в первый раз, нахера мне мужики?! — всплеснул руками Мако и наклонился вперёд, пытаясь утихомирить перемывающие его кости женские языки.              Но его словно не слышали, пытаясь воедино собрать пазлы разговоров из прошлого и добраться до правды. Выясняли, кто кому соврал, недовольно косились на парней и цокали каждый раз, как истории не сходились. Где же правда? Явно не у Мако — под стрессом можно что угодно придумать, лишь бы не рассекретили.       В костёр споров некстати подбрасывались дрова сказанных Джисоном слов: «Мы с Томми проснулись тогда, а Мако в номере не было: даже кровать не расстилал. Точно к тому симпатичному бармену ушёл…»              И после на яхте слышался смех, тонущий в оре убегающего Хана и мчащейся за ним жертвы сплетен. Зелёные и синие рубашки мелькали на фоне размазанной по небу гуаши. Природа кистью провела по полотну, и вслед горизонту потянулся бледно-фиолетовый цвет. Он тонул в синеве, растворялся в расплывчатых оранжевых контурах и исчезал под опускающимся огненным шаром. Кожу обдавал бриз, мурашками оседая на ней, и солёный запах моря перебивал остатки приготовленной еды.              — Да отстань! — прокричал Джисон, появляясь из-за поворота и едва не поскальзываясь.              — Стой, гад, это из-за тебя все думают, что я гей! — крик Мако, казалось, мог долететь до самого берега.              — Так ты же гей. И ты любишь азиатских гонолульских мальчиков, — Джисон остановился на секунду и с клоунской ухмылкой оттянул уголки глаз. — Джинни, берегись, наш самец на корейцев тоже охотится. Попадёшь под его горячу руку и… Ай, твою мать!              Хан не заметил, как в него прилетел сланец — только ощутил боль в плече и услышал удар о палубу. Но не успел он возмутиться, как второй снаряд отправился по прежней траектории, благо в этот раз расшиб пустоту и разбился о толщу моря. Надо было валить, срочно, или за бортом мог оказаться уже сам Хан.              Зелёное пятно рубашки скрылось из виду, за ним — такое же синее, оставляя на палубе шлейф хохота. Хёнджин покачал головой и провёл по лицу рукой. Джисон, как всегда, был тем, кто мог развеять неловкость и заставить веселье стать спутником на ближайшее время. Но, даже несмотря на это, всё было иначе.              Давящая атмосфера на «Иден» почти никогда не ощущалась так остро: то ли дело было в натянутых на лица масках, кричащих, что у них «всё в порядке», и не желающих впускать в свой круг проблем, то ли в паузах, когда оставалось только вздыхать и блуждать в тумане мыслей, пытаясь отыскать хоть какую-то тему для разговора. Либо же проблема крылась в самом Хёнджине, ведь, оказавшись затянутым в круг старых друзей, он понял, насколько их пути разошлись.              Раньше их было тринадцать — разного возраста, пола, не сочетающихся друг с другом характерами, однако полных общей любовью к океану и жизни. Они лепили компанию год за годом, приводя каждый раз нового человека под руку и вверяя ему свои тайны. Выстроенная ими семья была поддержкой, опорой, рассадником веселья и в то же время постоянных споров. Они раскалывались на группы, обгладывая ситуации споров со всех сторон, но потом неизменно воссоединялись и продолжали проживать свою молодость так, как им это нравилось.              Но сейчас их десять, испещрённых морщинами пережитого и подкрадывающейся старостью у некоторых, с опущенными плечами от тягот рутины и с разбившимися о скалы реальности мечтами. Нет тех самых улыбок, встречающих искренностью при первом взгляде, нет той раскованности, когда можно было сказать ерунду и её подхватили бы без осуждения и непонимания. Теперь серьёзность у многих стала второй кожей, и помнивший привычные образы Хёнджин испытывал укол сожаления, что то «золотое время» прошло.              Напоминанием о нём служили сохранившиеся на «Хэнбоке» фотографии, на которых горели не только рассветы и закаты, но и сердца. На маленьких изображениях они в походе, на центральной площади, на пляже и яхтах. Улыбки разрезают щёки, смех слышится сквозь изображения и запечатлённые красками люди оживают, отбрасывая туда, когда главными заботами было выбрать время и место встречи, поспать всего лишь пару часов и подняться с утра на работу, чтобы потом устраивать кутежи до самой полночи. Каждый был по-своему дорог, но…               Сейчас Хёнджин мог назвать друзьями лишь двух из всей компании.              Первым был Джисон, в котором он видел того, кого у него никогда по крови не было — брата. Взбалмошный, вечно распаляющий вокруг себя позитив, Хан переплёл жизненные пути и постоянно напоминал, что он рядом. Неважно как — посредством звонков, нахождением подле или расстоянием размером в Тихий океан. В гнетущем молчании подбирал нужные слова и на перипетии дорог прогонял своим светом тьму, потом вместе разгребая проблемы сделанного. Хёнджин хотел оберегать его — помогать деньгами, радовать мелочами, исполнять желания и дарить то же самое в ответ. Безвозмездно, потому что он был его семьёй.              Взгляд скользнул в бок прямиком на горячо спорящую о проблемах современной моды и желающую привнести хоть какой-то вклад в фэшн индустрию на острове Тиану. Второй по важности человек, знакомство с которым началось с пролитого в кафе сока и закончилось вечеринкой в доме мигрировавшего китайца. Именно она подтолкнула его в спину и познакомила с людьми, скрасившими его пребывание на Таити и ждущими его после каждой отправки в море.              Почти после каждой.              С ней можно было не общаться долгое время, но с первыми объятиями после долгой разлуки по душе разливалась радость встречи. Словно не было тех дней поодаль друг от друга.       Она знала его практически так же, как и Джисон, умело вытягивая за личными разговорами слово за словом. И те по итогу за все годы сложились в его портрет, где на первом слое давно засохшей краски прошлое спряталось за широкими мазками настоящего.              Хёнджин знал о ней всё то же в равной степени — её родным городом был Сингапур, но вместе с родителями она переехала на Таити, будучи четырёхлетней. С детства ходила в студию, где за постоянными репетициями танцев она пыталась скрыть терзающие ребёнка чувства. Тело становилось посредником, через который душа соединялась с искусством и лёгкостью, разбрызгивая на невидимый холст переживания.              За широкой улыбкой она хранила балласт невзаимной любви, висящие кандалами скандалы дома, от которых удалось сбежать лишь в девятнадцать с подругой на Гавайские острова.              В тепле её глаз и звонком смехе плавают склеенные частицы души, которые помогал собирать Хёнджин.              Так же, как и она ему.              Оттого сегодня это был второй человек, чьему присутствию он радовался. Тиана с разбегу запрыгнула на Хвана и завизжала, словно им снова по двадцать пять. Но на деле уже тридцать два.              Она не позволила никому приблизиться — увела Хвана подальше и задержала на полчаса, спрашивая обо всём подряд и без умолку делясь тем, что произошло у неё. Это ощущалось так правильно — наконец-то слышать её, видеть бьющие в глазах искры злости и восхищения и ощущать, как все детали механизма встали на свои места.              Странно, что с ней не было зияющей пропасти, но стоило вернуться обратно к остальным и опуститься на стул, как она разрослась с остальными. Расстояние в сотни миль, где люди попытались вернуть то, что было уже расколото, но поняли, что ничего не выйдет, ведь сами этого искренне не хотели.              Ни Тереза с Патриком, думающие о сидящем дома сыне, размораживающемся мясе для фирменного блюда в духовке и счетах, за которые нужно было платить завтра. Ни Моана, накинувшая на плечи плед и периодически уходящая в свои мысли — мрачные и щемящие душу. Ни Тиффани с Раури, перемывающие кости всем знакомым и питающие куда больший интерес к сплетням, нежели к находящимся вокруг людям. Ни Чжиньюань, который перекрикивал других и крыл блаженным китайским матом Джисона за коверканье его языка. Ни Мако, желающий вставить свои пять копеек о заслугах в тренерском поприще. Правда, ему стало на мгновение всё равно на себя: он чуть не упал со стула, когда услышал, что лошадь, родившая Чжиньюаня, очень красива.              — Ты оскорбил мою мать, 狗屁, — поджал губы и скрестил на груди руки.              — Эй, я хотел сделать комплимент! Я не виноват, что от одной заминки у вас меняется смысл, — оправдывался Хан, поднимая руки в капитуляции. Но потом он прикусил внутреннюю сторону щеки и на выдохе произнёс: — А у тебя в семье, случайно, лошади не было?              — 去你妈的.              Каждый, словно, был в своём куполе: один или с кем-то. Но в этом всём Хёнджин был лишним. Смотря на до боли знакомые очертания «Иден» понимал, что лучше было бы провести время дома, чем так — крутя в руках стакан и с каждым обсуждая одну и ту же заезженную пластинку, что произошло за время его отсутствия.              Была надежда, что встречу скрасит один человек, который последние два дня из поля зрения не пропадал и из головы никак не вылезал. Хёнджин видел его с уходящим закатом и накрывающим остров куполом ночи. Он улыбался во время общения с разнорабочими, изгибал брови и округлял глаза, когда те сообщали ему что-то новое, щурился и кусал губы во время отмывки яхт.              Эти мимолетные наблюдения складывались в единую картину, которая не отпускала его. Да и не могла, особенно в те моменты, когда уличенный в ответном рассматривании Феликс продолжал это делать, не скрывая. Наглая откровенность молчаливых наблюдений скользила по венам сладостью. Её хотелось испробовать: начать с потрескавшихся губ, следом пробраться к медовой коже, оставив рядом с поцелуями солнца свои. Он видел то же клубившееся желание и сам начинал ждать четверг.               Однако все ожидания обернулись против него. Когда Феликс только поднялся на палубу вместе с Ханом, его тут же обступили со всех сторон, начиная знакомиться и считая своей прямой обязанностью рассказать всё про каждого, а в частности про себя. Лишь Моана и абсолютно безразличный Патрик не испытывали общего энтузиазма и ограничились лишь приветствием.              Все говорили с ним, перетягивая одеяло внимания на себя. Только вот до Хёнджина очередь никак не доходила, отбрасывая его дальше — за выстроившуюся стену чужих рассказов, смеха и восклицаний. Он был по ту сторону, утягиваемый в водоворот анекдотов Джисона и Чжиньюаня, которые по обыкновению позже предавались прошлому. А Хван не хотел жить тем, что было, и тем, что будет — он думал о «сейчас», не собираясь строить его на останках былого и из невидимых материалов грядущего.              Хёнджин думал об этих глазах цвета карамели, вылавливал их и удерживал на себе. В них одно и то же читается:              «Хочу уйти отсюда.»              «Я тоже.»              Голова наклонялась набок, зрачки перебегали в сторону, намекая на другую часть яхты. Но только кто-то из них порывался встать, как голоса останавливали и вынуждали с поджатыми губами вернуться на место.              И так постоянно. До того, что не осталось сил и желания натягивать на лица улыбки, а в голове набатом бьющие мысли о том, что интереснее было бы на той же самой работе, чем здесь.              Феликс смотрел в одну точку и кусал нижнюю губу, пока слушал лепет Тианы на ухо. Она говорила об Индии, в которой успела побывать ещё в семьдесят девятом, ужасалась местным традициям, но вместе с тем восхищалась национальными танцами, в которых ей довелось принять участие. Он кивал, но информация надолго не фиксировалась: через него итак уже прошло то, как именно Патрик сделал Терезе предложение на пляже под музыкальный оркестр и как они долго планировали ребёнка, как Моана — дочь губернатора — своим трудом взбиралась по карьерной лестнице и пробилась в ратушу. Подавлял зевки, когда Тиффани делилась опытом работы в доме престарелых, и искренне удивлялся рассказам Раури о сёрфинге и фотографиях. Она говорила, как Хёнджин учил её и как они часто выбирались вдвоём за пределы Папеэте, чтобы поймать уникальные виды на пленку. Но вот как Чжиньюань оказался на острове, уже не помнил — всё в тумане.              Ликс слишком отвык находиться в таком большом обществе. Возле него раньше бывало по одному-два попутчика, больше, если дело касалось шхуны, но последнее время одиночество верным псом вышагивало рядом. Он привык к нему, но сейчас поводок резко оборвался и вокруг появилась стая незнакомцев, наполняющих яхту гомоном голосов. Хотелось тишины. Хоть немного.              Ли вздрогнул, когда заскрежетал стул — запыхавшийся Джисон упал на него, хватаясь за плечо Патрика.              — Отвали… Я устал, — отмахнулся Джи и налил в стакан воду. Сердце бешено колотилось, а в голове мысленный пункт — «гонолульских мальчиков больше не упоминать».              — Ты первый начал! — возмутился такой же уставший Мако. — Задрал меня уже.              — Это не я тебя…              — Джисон! — перебила Тереза, сверкнув голубыми глазами. — Мы пришли, чтобы слушать ваши перепалки и смотреть на догонялки? Нет. Мы хотели общаться.              Хан вздохнул, смахивая со лба пот.              — О подгузниках и коликах?              — Ты что-то имеешь против моего сына?! — светлые брови свелись к переносице, и хрупкие на вид женские руки сжались в совсем не нежные кулаки.              — Нет, я люблю Поло! — тут же часто заморгал и посмотрел в сторону, тыкая пальцем. — Это вообще Чжиньюань всё начал со своей матерью.              — Ты снова её оскорбляешь?! — без того узкие глаза сощурились, и китаец с душой таитянца поднялся на ноги.              — Да я ведь не называл её лошадью, — Хан вжался в спинку, чувствуя невидимые удары уже нескольких взглядов. — Патрик, помоги, — взмолился, хватаясь за чужую руку, но сбоку послышался вздох сожаления: «Прости, против жены не пойду. Мне с ней ещё жить».              Положение хреновое, особенно для того, кто за языком никогда уследить не мог даже на трезвую. Вечер, которого Джисон так ждал, грозился обернуться дракой и утоплением, но Тиана, внезапно понявшая, к чему всё стремится, подалась вперёд и сказала:              — Давайте сыграем в «СМР»?              Хёнджин не любил эту игру только в том случае, когда было мало народа. А сейчас всё именно так — одмннадцать человек не сравнятся с двадцатью и тридцатью в тесных домах и на яхтах. Тогда был азарт, но сейчас от него лишь жалкие крупицы и то вызванные лишь ничего не понимающим человеком напротив.       Феликс следил за каждым движением: как Джисон, бросая опасливые взгляды на Чжиньюаня и Терезу, побежал в трюм и через минуту вернулся с ручкой и листом бумаги, как начал разрывать его на одиннадцать частей и выводить слова.              — А как «СМР» расшифровывается? — тихо спросил у Тианы на ухо Ликс, замечая, как недовольно вздохнул Мако.              — А тебе Джисон не говорил? — удивилась она, хлопая накрашенными ресницами.              Ли помотал головой. Его держали в неведении, несмотря на десяток попыток выяснить, на что именно его подбили в баре, но друг бросал лишь: «Потом узнаешь» — щекоча нервы неизвестностью. Тиана чуть подвинулась, и аромат тиаре обволок два плетеных стула.              — Семь минут Рая.              Феликс нахмурился. Понятнее не стало. Наоборот, только больше запутало, и Тиана, прочитав выражение лица, наклонилась ближе.              — У нас есть ведущий, который пишет имена всех участников, затем перемешивает их и вытягивает два, — принялась объяснять, указывая пальцем на сгорбившегося над столом Хана. — Джисон всегда забирает себе этот пост.              — А что потом?              Взгляд проскользил правее — прямиком к обтянутым лёгкой чёрной тканью бёдрам, торсу и таким же тёмным безднам глаз. Они поймали его и не желали отпускать.              — А потом… — с подувшим ветром шепот Тианы обволок сладкой дымкой сознание: — Вы уходите в самую маленькую комнату и проводите только вдвоём семь минут… Или немного больше, если вам понравится, — едва заметная дрожь сковала тело, и Ли подтянулся на стуле, ведь слова кистью нарисовали тьму, узость пространства и карие радужки зажглись в ней огнями соблазна.              — А почему именно Рая? — влага покрыла губы напротив, и медленно растянувшаяся улыбка разлила истому.              — Потому что можно делать, что угодно и как угодно. И вы будете этим наслаждаться.              Ликс сглотнул; на свежем воздухе ему стало мало кислорода. Не отрывающийся от него Хёнджин все только усугублял, нарочито медленно водя кончиками пальцев по своему бедру и в конечном счёте уложив ладонь на таз. Ли коснулся ворота футболки и чуть оттянул его.       Чёртова яхта.              — Ну что, — Джисон скрутил бумажки и забросил их в первую найденную сухую кружку. Возвысился над всеми и, полный горделивости, начал мешать, обводя каждого взглядом.              Феликс не следил за действиями ведущего. Он смотрел перед собой и думал, что бы было, если бы они оказались наедине с Хёнджином. Но где? Трюм, каюта?.. И что бы они обсуждали, что бы они делали? Что вообще успело бы произойти, и получилось бы забрать то самое наслаждение, о котором говорила Тиана?              Ему бы хотелось. Очень. Мало представлял, что из этого может выйти, но зачем смотреть куда-то далеко, когда перед ним, расставив ноги, сидел сотканный из самой тени грех и не скрывал то же самое, что творилось у него внутри? Наоборот, лишь подтверждал ответными переглядываниями на пирсе и сейчас. На ухо слово его мягкий голос шептал:              «Рискни.»              — Ликс.              «Попробуй.»              — Феликс.              «Ты же хочешь. Не сдерживайся.»              «Бери.»              — Феликс, — его потрясли за плечо, и голос рассеялся.              Ли моргнул: перед ним всё так же Хёнджин. Тиана затормошила, и кивнула в сторону на Джисона, который показывал белую бумажку с коряво выведенным именем.              Его именем. Ли моргнул, не веря. Посмотрел на остальных, а потом на временного ведущего. Серьёзно он? Похоже на то, раз все уставились точно на него.       Феликс с заминкой поднялся, протискиваясь между Раури и Тиффани, и остановился возле ведущей в трюм двери. Хан нарочито медленно принялся размешивать бумажки вновь, расшатывая нервы окружающих. Кому-то было всё равно: это показывалось в отсутствующих взглядах, — но кто-то пристально смотрел и всё ждал, когда Джисон огласит второго счастливчика, которому удастся отправиться в «Рай».              Не хватало барабанной дроби и громогласного оркестра в моменте, когда белый свёрток показался перед глазами и пальцы неспешно его развернули. Ли затаил дыхание, следя за тем, как Джисон прошёлся языком по губам и с прищуром осмотрел каждого.              — Давай, не томи, — Чжиньюань подался вперёд и сам уже был готов вырвать из рук выведенное имя, но Хан резко отошёл от него.       — Не ты ведущий, отвали, — приподнял подбородок и, прочистив горло, огласил: — Патрик…              Разочарование шалью окутало Феликса. Не это хотел услышать. Далеко не это. Он опустил голову, утыкаясь взором в ноги, и кусая внутреннюю часть щеки. Им ведь с Хёнджином даже не удалось побыть наедине, а это была бы такая прекрасная возможность наконец оказаться подальше от всех. Только вдвоём. Но не в этот раз, и явно не в последующие, ведь одних и тех же людей больше не допустят к игре.              Поднявшийся Патрик хотел покончить с этим поскорее, чтобы вернуться к жене и продолжить обсуждать сложности продажи дома с Раури, но ему не пришлось далеко идти, ведь Хан лукаво усмехнулся и договорил:              — Твоё имя могло быть здесь, но, увы, тут не оно.              Ликс вскинул голову. Как не оно? Джисон развернул бумагу и показал всем, кто выпал на самом деле. Сердце пропустило удар. А потом ещё, когда ножки стула заскрежетали по палубе, и те самые длинные, обтянутые чёрной тканью ноги пошли в его сторону.              Феликс смотрел на приближающегося Хёнджина и думал о том, что таких совпадений в жизни не бывает: ни их встреча на пирсе, ни то, что из одиннадцати имён волшебная рука вытянула магическим образом именно их двоих. Но, может быть, это всё же знак, который нужно считать и принять? Очень бы хотелось это сделать, особенно когда перспектива остаться наконец наедине буквально смотрела в лицо.              — У вас семь минут, мальчики, — Джисон упал на стул и посмотрел на запястье со сверкнувшим стеклом часов. — Отсчёт начну через шестьдесят секунд. Давайте, бегом-бегом.              Ликс повернулся и переступил порог. В узком пространстве опирался руками о стены, спускаясь вниз. Шумные голоса всё дальше, гораздо отчётливее гул бурлящей внутри крови и шагов за спиной. Аромат приготовленной недавно еды обволок нос, а дороговизна убранства трюма поразила своей красотой. Ли застопорился, оглядываясь — куда именно им нужно идти? Можно ли побыть здесь и сесть на обтянутый тёмной тканью диван? Или стоит привалиться к кухонному островку?              — Почему остановился? Нам в самый конец. — Мягкость голоса и горячее дыхание обожгли ухо, скользнули жаром по шее и затянулись пульсацией в животе.              Феликс сглотнул и пошёл дальше, одновременно и проклиная, и благодаря Джисона за всё: за то, что тогда в баре решил использовать его, как наживку, за то, что привёл именно в «Vertigo», где взор тёмных глаз разлил по нутру сладкую истому интереса, и теперь та разрасталась жаждой оказаться наедине и получить как можно больше.              Они и так уже вдвоём с прыгающими на стенах тенями. Те упали косой линией на единственную дверь, к которой его целенаправленно вёл Хёнджин. Лёгкие сжало и перекрыло дыхание, когда она с щекочущим нервы дребезгом отодвинулась и Ли увидел то, что отпечатается в его памяти надолго.              Зрачки впились в обтянутую тьмой кровать — треугольная, идеально подходящая для одного человека и с натяжкой для двух. Раскиданные по периметру подушки прижимались к узким полкам, врезающимся в стены по бокам. На тех теснились книги с потрёпанными переплётами и безделушками. Но холод лизанул лопатки от бордовой простыни, мятой, пылающей в полумраке и томящейся ожиданием прикосновений.              Сердце неровно забилось, бросая из стороны в сторону. Феликс повернул голову; карамель радужек разлилась по лицу Хёнджина, разгоняя по телу предвкушение.              Семь минут они должны были пробыть здесь, но таймер в этой игре всегда был против участников. Он стирался гранями уединённости, отсутствием рамок и оставленным за порогом приличием. И либо им будет хорошо, либо им будет слишком хорошо.              Уголок губ дрогнул. Пусть наверху заходятся хохотом, заливаются найденным в закромах алкоголем, пока внизу Хёнджин неспешно изучает самый интересный экспонат и опускается взором по линии профиля, задерживается на приоткрытом рте и вновь забирается выше — прямиком к смотрящим на него глазам.              — Нам точно сюда? — кончик языка блеснул, оставляя после себя влагу.              — Точно.              Прекрасно. Ли повернулся и зашёл внутрь. Ворс кремового ковра защекотал оголённые ступни. Рука нашарила сбоку цепочку, и уже через секунду жёлтый свет лампы прогнал устоявшуюся темноту. За спиной с тем же дребезгом закрылась дверь, и каюта сжалась, оборачивая спокойствие и здравомыслие в пепел. Всё, что осталось, — обострённая чувствительность к каждому шороху, к тому малому расстоянию, которое разделяло их и опаляло осознанием, что из этих ничтожных метров невозможно будет сбежать.       Уже некуда и незачем.              — Что дальше? — Ликс повернулся, сел на кровать и упёрся руками позади себя.       Лёгшие на лицо тени потекли по шее, затопили ямку меж ключиц, спрятались в складках одежды и охватили икры. Хёнджину нравилось то, что он видел. Точнее, кого именно и в каком положении, ведь если бы на месте Ли оказался кто-либо другой, это было бы на несколько разрядов скучнее.       Совершенно не то. Ни с кем не получилось бы вести себя так, как он намеревался. Но реальность хотя бы под конец вечера решила поменяться для него: на покачивающихся волнах принесла прямиком в эту комнату и разложила перед ним желаемое.              — Делаем, что хотим.              Феликс чуть сильнее сжал простынь и хрипло спросил:              — И что ты хочешь?              Хёнджин улыбнулся краешком губ, прислонившись спиной к двери. Многое. Если бы открыли его комнату мыслей, то Ли погряз бы в её грязи и не смог бы выбраться оттуда.              — Тебя, — не торопясь, стал закатывать рукава рубашки; полосы синих вен проступили на коже и приковали к себе внимание.              — Прямо так сразу? — Феликс закусил нижнюю губу. Всего лишь одно слово прошибло насквозь и задушило этими самыми длинными пальцами.              — А зачем мне скрывать явное? Не вижу в этом смысла. Тем более, — под задержавшееся дыхание Хван оттолкнулся и приблизился, останавливаясь меж разведённых ног. — Ты первый начал.              Ли даже не дёрнулся — лишь грудная клетка задвигалась быстрее от настигшей близости.              — Я просто прямолинейный, — глаза как бы ни старались держаться на лице, сдались: побежали по телу, которое опаляло бёдра прикосновениями по обе стороны, по одеянию и по медовой коже ключиц.              На пол рассыпались стеснение и скованность. С треском зазвенели цепи.              — Будь со мной таким чаще. Мне нравится, — подушечки длинных пальцев заправили светлую прядь за ухо, очертили линию челюсти, задержались на подбородке и приподняли его.       В Феликсе лишь без остатка сдавшаяся покорность, и голова чуть запрокинулась, позволяя любоваться собой и одним взглядом касаться лица.              — Красивый, — мягкий голос патокой разлился по нутру, и расстояние, отделяющее их, казалось самым неправильным.       — Посмотри ближе, — провокация соскользнула с языка раньше, чем Ли успел подумать.              Он успел только втянуть воздух, когда колено упёрлось в матрас точно между его бёдер и перед глазами блеснул металл раскачивающегося на цепочке кулона. Жар кусачей волной прокатился по телу, и Ликс откинулся назад на локти, шире расставляя ноги. В груди сердце бешено колотилось и готово было разбить рёбра.              О таком он подумать не мог, пару дней назад рассчитывая лишь на разговор. Но это был язык, который они оба понимали лучше всего — язык молчаливых взглядов, в которых сгорали от собственных же желаний и чувств, касаний, не переходящих черту.              Ничего не происходило. Хёнджин замер, не без удовольствия отмечая, что на условности всё равно обоим. Оттого в десятки раз острее и интереснее. Второе колено появилось на матрасе; нависающий над Феликсом силуэт заставил изогнуться навстречу и ожидать. Хван наклонился вперёд, рукой упираясь справа от покрывшегося мурашками плеча: теперь каждая веснушка видна, блеск глаз ещё отчетливее, а неровное дыхание переплетается с тягучим воздухом соблазна.              — Так ещё красивее, — пухлые губы задвигались, но Ли уже плохо улавливал смысл.              Внутри звенела пустота; ни одной приличной мысли, лишь забившая по организму пульсация. Мимо картины пронеслись, на которых эти ничтожные сантиметры стираются окончательно и холод простыни впивается иглами в разгорячённые тела. Как ладонь ползёт по бедру и дёргает на себя, глуша звук наслаждения ртом. Но в действительности холод исчезновения накрыл его и матрас прогнулся, когда Хёнджин лёг сбоку, перестав как-либо касаться.              Усмешка растянулась на лице Хвана, когда Ликс хмыкнул и, облизнув губы, повернул голову.              — Любишь играть? — и относилось вовсе не к «СМР», картам и прочему, а к тому, как искусно длинные пальцы дёргали нити контроля и наматывали волю, душа этой неспешностью и голодом зрачков.       — Я очень азартный человек.              — Как далеко готов зайти?              — Зависит от того, кто рядом, — упёрся кулаком в висок и осмотрел всего Феликса. — С тобой достаточно далеко. Но не сейчас.              Складка кожи пролегла между бровями.              — Почему?              Хёнджин не знал, как объяснить то, что творилось внутри. Находящийся рядом Феликс всего за пару минут выкрутил на максимум все ощущения, в крови потёк вязкий адреналин, и терять это совсем не хотелось. Будто бы после первого взаимодействия такое больше не повторится, и не успевшая начаться история завершится прямо в этот же вечер.              Ему нужно было продолжение.              — Всему своё время. Тот, кто терпит, получит больше.              Ответ не устроил, но возражать этому было бессмысленно. Феликс повернулся, отражая ту же самую позу, и уткнулся взглядом в лицо Хвана. Совсем рядом. Руку только вытяни, как ладонь тут же обнимет щёку, спустится к шее и ляжет на неё оковами. Ли чуть тряхнул головой: подобные мысли только распаляли. Нужно переключиться на что-то другое, что отвлечёт их обоих — одного от разбушевавшегося воображения, а второго от рассматривания.              — Почему ты так не хотел сюда приходить? — спросил первое, что пришло на ум.              Смотрящие вверх уголки губ медленно опустились, и Хёнджин вздохнул. Меньше всего он желал затрагивать эту тему: от неё лишь неприятные воспоминания, которые и так всплывали от одного взгляда на «Иден», от этой кровати и стен. Появиться здесь означало испортить себе настроение на всё оставшееся время. Однако в этот раз надежда, что события сложатся иначе, распустилась яркими бутонами и сложилась в силуэт человека напротив. Внимательный, ждущий, не торопящий, будто в каюте время остановилось, и всё то, что находилось за её пределами, их не касалось.              — Не со всеми людьми здесь я бы хотел общаться, — неохотно поделился.       — Что, Мако не в твоём вкусе и ты не хочешь оказаться его следующей целью? — хмыкнул Ликс, и мягкий смех разлился по кровати.              Это было нелепостью. Рядом с собой невозможно было его представить по ряду причин, среди которых выделялась одна слишком весомая и на неё невозможно было не обратить внимания — Мако до мозга костей натурал. Хёнджин помнил, как они во время сборов засиживались на кухне и, раскуривая сигареты, обсуждали всё: те точки мира, которые уже зачеркнули крестиком и к которым только прокладывали путь, моторные яхты, которые мало-помалу заполняли рынок и обходили парусники, и, конечно же, личную жизнь. Пока Хёнджин утаивал, ему в свою очередь без стеснения вещали обо всех похождениях: о первом сексе после учёбы, когда красивая одноклассница-мулатка привела к себе домой, пока не было родителей, о танцовщице — старшей сестре лучшего друга, за которой пришлось бегать целый месяц с цветами и предложением сходить в кино, и даже о том, когда желающих справить с ним свободные часы девушек было две.              Мако, бесспорно, красив — с широким разворотом плеч, тронутой загаром кожей, кучерявыми волосами, которые он постоянно закалывал на затылке, виднеющимися через тонкую ткань футболки мышцами. Но вся внешность не могла затмить выступающие на передний план эгоизм и агрессивность. Словно центр Вселенной сомкнулся на нём, и все вокруг должны были исполнять приказы ради его блага. С такими людьми можно было попробовать выстроить дружбу, но никак не отношения, и не желающий наживаться проблем Хёнджин никогда не смотрел в его сторону в таком ключе. Зато взор пал на другую.              — Отношения с таким парнем, как он, не для меня. Характер паршивый. — Неосознанно наступил на опасную тропу, которая была скрыта от мира.              Не везде, но в большинстве стран и городов эта тема пряталась за семью печатями и не подвергалась огласке. О ней говорили в домах, в уединённых местах, где никто бы не мог услышать. А те, кто стал пробираться сквозь заросли к ней, вынуждены были так же прятаться, чтобы не пасть на землю под ударами слов и рук общества.              Феликс приоткрыл рот, норовя задать вопрос, который крутился в голове ещё с того самого момента на пирсе, когда первым сболтнул о симпатии. Он предполагал возможный ответ, но не мог быть в нём уверен на сто процентов.              — Ты гей?              Лукавые искры запылали в зрачках, и Хван намеренно надавил молчанием, наслаждаясь тем, как Феликс нетерпеливо дёргал свисающей с кровати ступнёй и прожигал его взором. Но долго мучать не стал:       — Мне нравятся и парни, и девушки. Для меня нет разницы, какой пол.              — Даже в сексе? — хмыкнул Ли, но от кивка тянущая истома сладко сжала нутро и щёки покрылись плёнкой румянца.              Теперь он понимал, почему это Рай. О борт стойкости били волны обоюдного влечения, и сопротивляться им каждый раз было всё сложнее: особенно на одной кровати и тогда, когда Хван смотрел так. Открыто. Не скрываясь. Проникал в самую душу и притягивал к себе. И если так пойдёт дальше, то Ликс не уверен в том, что им хватит этих семи минут и желание «не торопиться» будет с ними. Оно выйдет за пределы каюты, за дребезжащей дверцей оставляя смазанные звуки и шуршание одежды.              — А ты как любишь? — Хёнджин чуть наклонился.              — Всё зависит от настроения.              Сейчас оно было располагающим остаться прижатым к постели и вновь увидеть нависающего Хвана. Ли прочистил горло и чуть подтянулся. Всё опять уходило не в то русло.              — Так ответишь на мой вопрос — почему не хотел приходить? — голос стал более хриплым, что от слуха укрыться не могло, в очередной раз принося удовольствие.              Но оно медленно рассеялось, и пришлось возвращаться к тому, с чего они начали. Хван медленно стал водить по бордовому цвету пальцами, разглаживая складки. Цвет другой, не как в ту ночь, когда под светом Луны и горящих огней дороги он сошёл с «Иден» и отправился в глубь города. Мятые и мокрые простыни были белыми, удары сердец — единственные громкие звуки помимо криков пришвартовывающихся мореплавателей неподалёку. В тот день яхту затопило мольбами и проклятиями.              Это всё было одной большой зависимостью, в которой утонули два человека. Но выбраться смог только один, пока другой продолжал цепляться и следовать попятам.              — Бывшие не всегда сохраняют хорошие отношения после расставания, — пожал плечами Хван, и Феликс в моменте осознал, что прямо сейчас, пока они лежат внизу, наверху кто-то из компании — то самое «прошлое».              Он потупил взгляд, прокручивая весь вечер от начала до конца. Пытался выловить тех, кто находился дольше всех рядом, но Хван наедине ни с кем не оставался, был почти всё время с Джисоном и Чжиньюанем. Тереза и Патрик сразу отбрасывались; Мако к ним же в одну лодку. Китаец… Его тоже за борт. Осталось четверо: все девушки. Может, по взглядам считать? Но как, если Феликс отворачивался и по большей степени оглаживал взором лишь океан?              — Пытаешься угадать? — уголок губ дёрнулся, когда губы-сердечком приоткрылись, но ни слова не выпустили. — Спроси прямо.              Феликс приподнялся, локтем упираясь в подушку. Внутри потёк азарт.              — Кто?              Хёнджин уложил руку между телами, кончиками пальцев задевая запястье Ли. Словно ток прошёлся по нему, заставив дрогнуть.              — Сходишь со мной на ужин, скажу.              Лёгкие сжало; Феликс дышать перестал, продолжая моргать и неотрывно смотреть в тёмные радужки. Если приблизиться, то в них мелькнёт его отражение — удивлённое и растерявшееся.              — Я ведь могу всё узнать у Джисона.              Хёнджин цокнул.              — Не мешай мне искать повод увидеться с тобой ещё раз.              Связь с реальностью стремительно разрывалась. Существовало ли что-то за пределами каюты? Ли не был уверен. Тут внутри маленького помещения океан с пробудившимися верхушками вулканов, а кровать — шаткий плот, который вот-вот пойдёт ко дну.              — Когда? — собственный голос показался Феликсу чужим.              Низким, гулом отдающимся по тёмным коридорам души и открывающим двери потаённых комнат. Хёнджин так же приподнялся; головы теперь на одном уровне.        — Завтра вечером. На моей яхте, — с каждым словом ближе. — Согласен?              Феликс облизнул губы и опустил взгляд на рот, покрытый влагой точно так же мелькнувшего языка.              — Я подумаю.              Хёнджин усмехнулся. Длинные пальцы окольцевали запястье жарким пленом, но надолго не задержались: повели выше — по предплечью, опалили до мурашек голую кожу шеи и обхватили цепочку, слегка потянув к себе.              — Хорошо подумай, Феликс, — горячее дыхание опалило лицо. — Не советую отказываться.              Пульс в ушах уже зашкаливал и красным светом било «не тормози». Но они не успели ничего сделать, ведь в дверь постучали. Успели только отстраниться прямо в тот момент, когда на пороге комнаты появилась Моана и, прислонившись к косяку, сообщила, что время вышло. Её взгляд скользнул по покрасневшим веснушчатым щекам и спокойному Хёнджину, который, нехотя, подвинулся к краю кровати и первым поднялся.              — Пошли, — Хёнджин качнул головой, и Ли встал следом.              Они линией в три человека направились к лестнице, ведущей наверх, только у самого подножия Феликс остановился и сказал, что подойдёт через пару минут. Пухлые губы сжались, чтобы не выдать улыбку, а Моана сомкнула челюсти, быстрее выползая наружу.              Зажегшаяся лампочка прогнала темноту в туалете; щёлкнул замок и Ликс прислонился к двери, закрыв глаза. Грудь вздымалась, и в висках отдавался настойчивый стук собственного сердца. Это был самый настоящий «Рай» с томными глазами и оплетающим его сознание мягким голосом. Только жаль, что всё закончилось — хотелось больше и чтобы завершилось на более приятной ноте, а не оборвалось чужим приходом.              Феликс оттолкнулся и оказался возле раковины. Пустил холодную воду и намочил лицо, шею, затылок, но капли были не в силах смыть тот жар, что разливался под кожей настойчивым пламенем ожогов.              Он поднял взгляд на зеркало, и в отражении увидел блестящие глаза, раскрасневшиеся от покусывания губы. Они растеклись в широкой улыбке, и внутри всё кричало о том, как было хорошо наедине.       Нужно было ещё больше.              Феликс собирался обеспечить это одним сказанным в конце вечера:              «Я согласен.»              

???

      

Центральная часть Тихого океана.

1983 год.

             Какой сегодня день недели? А какой час? Сохранились ли их координаты? Где именно шторм настиг их? Феликс пытался восполнить пробелы в памяти, но в голове — сплошная рваная полоса, которая разрезала мост между прошлым и тем, где он оказался сейчас. Такая же глубокая, кровоточащая и болезненная, как на лбу.       Феликс тяжело сглатывал и матерился без остановки, зашивая обработанное ранение. Каждое покачивание на волнах и трясущие руки заставляли по минуте уделять на один стежок, и он уже с ненавистью прожигал отражение в зеркале, желая поскорее скрыться и больше не смотреть на себя.       Его лицо напоминало смерть, а глаза — кладбище похороненных надежд. Бледный, с тёмными мешками, растрепавшимися волосами, засохшей кровью и стекающей алой жидкостью по левую сторону, в сырой одежде, так неприятно липнущей к телу.              Чтобы Хёнджин сказал, если бы увидел его? Любил бы всё так же сильно или отвернулся бы в приступе отвращения из-за того, в кого Феликс превратился за… За сколько? Он ведь даже не в состоянии назвать день, потерянный из-за вставших часов и полного отсутствия связи с внешним миром.              Глубоко дышал через рот и сдерживал внутри рёв от каждого проникновения иглы в плоть. Благодарил самого себя за то, что додумался взять на борт аптечку и положил её прямиком в шкаф в душевой. Не пришлось среди разбросанных вещей искать маленькую коробку с катушкой и сверкающим металлом. Без этого хватало забот.              Солнце светило прямо над головой, когда Ли с помощью насоса мучительно долго выкачивал воду из трюма, проверял на неисправность двигатель, щитки, шипел от ударившего по пальцам тока и злился из-за поломанной системы водоснабжения.       Огненный шар заволокло пеленой серых облаков и бескрайний монстр вновь стал тёмным, когда он избавлялся от старого паруса и устанавливал мачту. Орал и матерился, когда ничего не получалось, но потом прыгал, подобно ребёнку, из-за вставшего на своё место сухого белого полотна. Оно натягивалось в моменты ветровых порывов и хранило спокойствие в мгновения застоя.       Из горла вырывалась радость, в душе стягивалась зудящая пропасть, и внутри поселилась мысль: «Я найду тебя, родной».              У него хотя бы появился шанс на передвижение.              «Хазана» больше не накренялась на бок, плотно залатанные изолентой дыры уменьшали шанс протечки, разложенная вдоль всей яхты одежда сохла, а ненужные вещи, служащие лишь лишним грузом, уже давно ушли в океан. И, к сожалению, на борту Феликс не нашёл главного — провизии, которая дала бы ему сил, и пропана — оба баллона пропали во время шторма.              Всё, что Ли отыскал среди бедлама, — арахисовое масло в трёх банках, двенадцать небольших консерв, три бутылки пива, полупустая с отфильтрованной водой и пачка уцелевших от волн сигар.              Этого мало. Слишком мало. Особенно на двоих.              Феликс затянул узел и отрезал нить, бросая ножницы и впиваясь дрожащими пальцами в тумбу. На коричневом цвете оставил следы крови, ощущая в висках пульсацию. Пересохшие губы пытались отловить воздух, но того словно не хватало — весь выходил из лёгких, так и не наполняя их полностью. Дышать сейчас не мог.              Часть него где-то за бортом плещется среди волн, тянется к нему и приевшимся любимым голосом в голове шепчет действовать, пытаться спастись. Но Ликс всё делал не ради себя, а ради того, кто в нём корнями пророс и оторвать его было невозможно. По коже мурашками тянутся его прикосновения: вдоль предплечий до шеи, мягко касаются губами и на ухо шепчут «держись».              Ли поднял веки, надеясь за спиной увидеть Хёнджина, но в отражении лишь он — с красными глазами, в которых лопнули капилляры, с трясущимся подбородком и невидимыми костлявыми руками, душащими его горло.              «Чем больше будешь стоять, тем меньше шансов.»              Он не знал, внутренний ли голос это твердил или отголоски чужого, но оттолкнулся и поплёлся на палубу. Снаружи было прохладно. Ветер лизанул босые ступни, ласково потрепал волосы и подтолкнул в спину ближе к краю яхты. Феликс поднял лежащий возле штурвала бинокль, который успел отыскать, поднёс к глазам и стал всматриваться в каждую точку, мелькающую среди малых волн. Цеплялся за всякий блеск, за любую тень, не желая упустить. Но слева ничего — лишь тёмная-тёмная вода, от которой теперь исходила опасность.              Сердце кровью обливалось, молило вернуть оторванную с клоками и мясом половину и примкнуть к ней навсегда, чтобы больше не расставаться. Феликс лишь вновь желал его увидеть — найти своё отражение в чёрных зрачках, услышать срывающееся с его губ родное «Ёнбок-и», ощутить тепло переплетающихся пальцев и построить будущее, которое теперь видел.              Рядом с ним. Только с ним.              В путешествиях по миру, чтобы через несколько лет, может через пять, шесть, остановиться где-нибудь вдвоём, обосноваться в доме и наполнить его стены любовью. Яркой, спокойной, страстной, нужной и излечивающей. Чтобы возвращаться и утопать в объятиях и поцелуях, а затем лежать вместе, слушать мерное дыхание и понимать, что дороже этого ничего на свете не может быть. Чтобы ругаться и мириться до стучащей о стену кровати; слушать и слышать друг друга, переплетать пальцы и взбираться на горы проблем вместе, а не по одному.       Таким должно было быть будущее.              Но сейчас оно затрещало по швам и оказалось на непроглядном дне, где кроме тьмы нет ничего.              Ликс подошёл к штурвалу и посмотрел направо. Океан. Серость. Грязно-синие воды. Затуманивающие разум волны. Если вглядываться в них слишком долго, то можно застыть во времени и перестать обращать внимание на текущие мимо него секунды.       Если сбросить оковы гнездящегося внутри страха и встретиться лицом с холодящей сознание тварью, то и умирать не кажется таким уж страшным.              Каково это — захлёбываться и идти в самый низ, переставая барахтаться? Тело попытается всплыть, разрезать толщу растопыренными пальцами, но ухватит лишь пустоту? А какие мысли наполнят разум? Воспоминания, желание выжить, полное принятие или лишь рефлекторное порыв продлить жизнь?              Феликс покачал головой. На таких мыслях далеко не уплыть, а уж тем более — не спасти.              Он поднял бинокль выше. Ничего.              Пустота.              Приевшийся океан.              Абсолютное ничто.              Качнувшееся тёмное пятно.              Светлый контур горизонта, который готовился уже смыться темнотой наступающих сумерек.              Сгущающиеся облака…              Феликс остолбенел. Спешно вернулся выше. Пальцы сильно тряхнуло, а сердце на мгновение перестало стучать, отдавая в груди тишиной. Ликс опустил веки, прося, чтобы это не было галлюцинацией, а затем поднял их, подходя к самому краю и всматриваясь вдаль.              На волне качнулась шлюпка. То самое тёмное пятно, на котором ярко замелькал жёлтый цвет, прячущий силуэт человека. Он устал цепляться и держался из последних сил в толще воды, норовя исчезнуть в ней в любой момент.       Глаза жадно впились в размытые контуры чёрных волос и руку, лежащую на верхушке перевёрнутой шлюпки.       Распахнувшиеся губы молчали, заходясь дрожью, но душа кричала в унисон разгоняющемуся сердцу:       Хёнджин.