Adrift

      

Центральная часть Тихого океана.

1983 год.

      — Пять вещей, которые я ненавижу. Быстро.              — Что? — Феликс засмеялся, когда руки обхватили со спины поперёк груди, прижимая к себе, и губы коснулись шеи. Слабая точка, заставляющая сжиматься и пытаться вырваться, но широкие ладони держали крепко, предотвращая всякую попытку сбежать. — Хёнджин, прекрати!              — Это экспресс-тест. Не ответишь, я очень-очень сильно расстроюсь, — слабо укусил кожу под ухом, вызывая дрожь, и Ли упёрся затылком в плечо, укладывая свои руки поверх чужих и сдаваясь.              — Баклажаны, шум, открытые концы романов, враньё и… — прикусил кончик языка, думая об одном, но сказал совершенно другое: — розовый цвет.              Хван удовлетворённо угукнул, оставляя поцелуй на коже. А затем ещё. И ещё. Спускался по линии шеи к плечу, даря мягкость и тепло. Он не мог по-другому, ведь с Ликсом хотелось только так — защищать его от бьющего в спину ветра и цепких клешней холода, укрывать одеялом заботы и из раза в раз показывать, что нужен. Без него уже не то.              — Четыре книги, которые мне нравятся.              Феликс отвёл глаза к чёрному небу, усыпанному созвездиями. Казалось, они вот-вот упадут на землю и мгла моря засверкает тысячью алмазами.              — «Вся жизнь впереди», «Сто лет одиночества», «Завтрак у Тиффани» и «Унесённые ветром»?              — Брось, Маркес уже не в моём вкусе, — Хван уложил подбородок на плечо и закрыл глаза. — Мне «Мастер и Маргарита» Булгакова больше понравился. Жаль, что в оригинале прочитать не могу… — Вдохнул глубоко свежий воздух, смешанный с запахом фруктов, и сказал: — Три любимых блюда.              — Пицца, поэ и сашими, — на последнем скривился, за что получил щипок за бок.              — Два города, которые обожаю.              — Сан-Диего и Пуэрто-Айора.              Хёнджин удовлетворённо улыбнулся, довольный тем, что он запомнил, ведь в своей голове был готов так же разложить всё по полкам касаемо Феликса. Внимал брошенным им словам, записывал на подкорке мелкие детали, ведь из них и складывался человек. Из обыкновенных интересов, занятий, увлечений и проблем. Он подобен книге, страницы которой переворачиваешь и погружаешься в новый, необъятный мир, но Хван думал, что находится лишь где-то в середине. Впереди ещё много глав, историй; внимание будет уделяться главному герою, но внутри Хёнджина тлела надежда, что в них ему тоже найдётся место.              Рядом с Феликсом.              — Что-то, что я люблю, — кончиком носа провёл по шее и утонул в глубине повернувшихся к нему глаз.              Там было темно, но не было страха при виде этой бездны. В неё хотелось лететь с головой, расшибаясь об острые шипы чувств. Спасающих и убивающих. Пальцы переплелись, горячее дыхание коснулось губ и в приоткрывшийся рот прилетело:              — Ты любишь меня.              Любовь была тем, что не должно было настигнуть Феликса. Он не был достоин её, променяв почву для образования отношений и семьи на море и своё желание жить, а не проживать. Упивался тем, что мимолётно имел связи — в ночных клубах, и редко где-либо ещё. Минутная близость заполняла грызущую пустоту и прогоняла прочь навязчивые мысли, что ему бы хотелось быть рядом с кем-то, кто его понимает, принимает и ценит. Всего три простые вещи, но такие недоступные и далёкие, ведь те, кто встречался на пути, желал стабильности, либо развлечения не дольше недели.              Ли запретил себе влюбляться после первого разбитого сердца в Калифорнии.              Но Хёнджина невозможно было не полюбить. Не после того, что у них было, и во что это всё вылилось.              Его тихая гавань, его берег, на который хочется вернуться после долгого плавания, его луна, восседающая на тёмном полотне ночи. Его дом, находящийся сейчас так близко и так далеко.              Вода обволакивала тело: забивалась в открытый рот, ноздри, шумом отзывалась в ушах, набрасывала солёную плёнку на глаза и размазывала в пятно жёлтый дождевик, к которому Феликс тянулся сквозь толщу. Покачиваемая на малых волнах шлюпка будто бы с каждым гребком была всё дальше.              И дальше.        Ноги жгла смешанная с болью усталость и, казалось, в любую секунду можно было пойти на дно. Но в голове набатом отдает: «Я сейчас буду рядом.»              Страховочный трос стягивал талию, и Ли не знал, насколько его хватит, как далеко «Хазана» и сколько он уже плывёт. Сердце несло его прямиком к тому, по кому рыдало всё это время, и мозг перестал работать вовсе.              Добраться. Сберечь. Спасти. Не отпускать больше никогда.              Четыре истины, охватившие его по конечностям, подталкивали прямо к лежащим на шлюпке пальцам, к чёрному пятну мокрых волос и к жизни, которую он хотел сохранить.              При каждом гребке на доли секунд погружался в синеву, и тогда за опускающимися веками Феликс вспышками видел прошлое: работу на пирсе, «Хэнбока», мягкий смех в ушах и обволакивающие его плечи руки, звон стаканов и протянутое Джи «пусть каждый день будет ещё лучше», покрытый зеленью остров и отскочившие от каменистых стен крики и брызги, скомканная простынь и прижатые к ней переплетённые пальцы. Казалось, это всё было вчера, но он не заметил, как с прилёта на Таити прошло семь месяцев, которые стали самыми лучшими в его жизни. Он хотел вернуться в них и прожить вновь, но время вспять не повернуть.              Оно разольётся тоской по сознанию и унесёт в будущее, от которого хотелось бежать.              Ликс бы всё отдал, чтобы оказаться в том дне снова и сказать «нет». Попросить Хёнджина отказаться и продолжить двигаться по другому маршруту, которым горели оба последние недели. Но планы затрещали по швам, и всё изменилось навсегда.              Сейчас он просто желал добраться до расплывающейся в мыльном взоре шлюпки и спасти Хёнджина — того, кого смог отыскать среди тысяч миль океана и нескольких материков.              Она всё ближе — красными нитями тянет и твердит не сдаваться.              Размашистыми гребками Ликс пересёк разделяющее их пространство и схватился за дно лодки, припадая к нему грудью. Всего изнутри пекло, разрывало, а заходящее в приступе паники сознание тут же вцепилось в него.              — Хёнджин, — дрожаще вырвалось, и Феликс оплыл шлюпку, хватаясь за тело.              Из посиневших губ вылетели капли, под прижавшимися к вене пальцами забился пульс. Живой. Он живой. Эта мысль расплылась радостью и облегчением, и всего лишь на мгновение Феликс уткнулся лбом в обтянутую дождевиком спину, благодаря всех богов за то, что сохранили. Теперь настал его черёд беречь.              Слабо двигающиеся конечности полностью погрузились в воду, когда Ли перехватил его поперёк груди, схватился за трос и так быстро, насколько мог, потянул их к яхте. На себе удерживал, видя, как голова болтается из стороны в сторону, но веса практически не ощущал.              — У нас всё будет хорошо, — сбивчиво, хмуря брови и рвано выдыхая от рывков, которые болью отзывались в мышцах.              Феликс был уверен, что каждое его слово проникло в Хёнджина, но тот пока не мог ответить: измученный, находящийся долгое время без воды и еды, чудом выживший в шторме, он цеплялся за последнее, что видел перед собой — затянутое серостью небо и океан. С его влажных ресниц стекала вода, и пустые глаза утыкались в вату облаков.              Матерящийся под нос Феликс сгорал: где эта чёртова «Хазана», почему так далеко, когда уже он вскарабкается на борт, затащит Хвана и поможет? Каждая секунда была ценностью, и он не хотел больше терять время. Нельзя было. Только не сейчас. Ли искренне поверил, что теперь всё наладится — вдвоём они найдут выход.              Они выберутся. Обязательно.              В спину врезалась железная лестница, вызывая стон боли. Ликс схватился за перекладину и посмотрел вверх: шесть делений, которые нужно преодолеть, прежде чем удастся попасть на палубу. Но улыбка стремительно исчезла, стоило понять, что Хёнджин не сможет забраться.              Он слишком слаб, еле держит веки поднятыми и морщит лицо от всякого покачивания на волнах. Как поднять? Что сделать? Хаотичные мысли бились с той же силой, с какой вода расшибалась о борт, и страшнее было то, что не получится ничего сделать. Они останутся в этом океане вдвоём и в конечном счёте погибнут, ведь рано или поздно силы единственного держащего их на плаву иссякнут. И дышать воздухом больше не выйдет, позволяя синим цветам распуститься в носу, глотке и лёгких.              Думая о смерти во время первого пробуждения после шторма, Ли отгонял теперь любую мысль о ней. Он хотел жить. Очень сильно. Побывать в тех местах, куда не успели ступить их ноги, познакомить дорогого сердцу человека с мамой, увидеть место, где вырос Хёнджин, и просто осесть хоть на том же Таити: по утрам ходить на работу, а вечерами нежиться на не заправленной кровати и утопать в глубоких поцелуях.              Слышать произнесённое на ухо «Люблю», и брошенное в глаза «И я тебя.»              Думай, думай.              Не получится забраться и следом тянуть за собой Хёнджина — вертикальная лестница и отсутствие поручней не позволят этого сделать. Произойдёт лишь мгновенное падение, брызги разлетятся, и вода плотно сомкнётся над головами.              Взгляд скользнул выше по сверкающему железу.              Она складная, поэтому можно привязать трос к краю, потянуть на себя, будучи на палубе, и тогда всё получится. Но… Не уйдёт ли Хван под воду, пока Ли будет проворачивать задуманное? А как он подтянется на лестнице так, чтобы как минимум половина тела была прижата к ней?              Нет, не то. Зубы содрали корку на нижней губе; Феликс готов был закричать, потому что вот она — яхта — прямо перед лицом, ждёт их, не плывёт дальше, но оказаться на ней было почти что невозможно.              Каким чёртовым образом?!              Под ладонью билось сердце — небыстро, размеренно. Вода ударялась о подбородок и приходилось накренять Хёнджина на себя, чтобы дать ему больше воздуха и меньше душащей влаги. Если бы только можно было…              Брови свелись к переносице, взгляд уткнулся в темноволосую макушку. Прямо сейчас он забирал тяжесть на себя, позволяя еле выжившему телу расслабиться. Мимолётная идея зажглась лампочкой в голове, и глаза метнулись наверх. Один человек может забраться практически с любым грузом… Только если тот будет закреплён.              Ненадёжная, совершенно непродуманная мысль не успела обрести форму. Каковы шансы что получится? А почему не должно? Справится ли он? А если не выдержит? Может попробовать? Это вообще возможно?              Он бы ещё долго терзался, бросаясь от края к краю, но времени на думать больше не было — либо это, либо полное бездействие, которое приведёт лишь к смерти.              А им надо жить.              — Потерпи ещё чуть-чуть, — проговорил Феликс, и его голос прозвучал хрипло, почти неслышно под шум океана. Он нашарил под водой крепление, пальцы скользнули по мокрому металлу, и карабин отстегнулся.              Развернув Хёнджина и повернувшись к нему спиной, он принялся обматывать их тросом, стараясь сделать это как можно туже. Солёные пощёчины хлестали по лицу, заставляя зажмуриваться. Но ничего уже не могло помешать. Огонь тек в венах, и внутри всё кричало: «Борись.»              — Вот так… — сказал сквозь зубы, резко дёрнув. Ли затянул последний узел и ощутил, как Хван впечатался в спину и его голова упала на плечо.              Пальцы вцепились в холодный металл трапа. Ступня, скользя, нащупала опору на мокрой перекладине, и по телу пробежала дрожь напряжения. Оголённой шеей Феликс почувствовал слабое дыхание, опаляющее кожу. Он поджал губы, резко оторвался от воды и чуть не опрокинулся назад, ведь лишний вес попытался откинуть обратно в пучину потемневшего океана.              Он застонал, прижавшись всем телом к холодным прутьям и закрыв глаза. Сложно. Очень. Особенно для того, кто простился с нормальным сном, едой, потратил целый день на починку чёртовой яхты и извёлся гнетущим беспокойством. Организм хотел отдыха, но сталкивался лишь с потрясениями, балансируя на грани между жизнью и беспросветной пропастью.              Волны хлестали колени, уходили на малый промежуток времени и вновь обрушивались, покачивая «Хазану».              Нельзя стоять. Нужно вверх.              Феликс стиснул челюсти и рывком поднялся выше. Думал ли он, что когда-то окажется в такой ситуации, где придётся бороться за жизнь таким способом? Ни разу. Надеялся, что бедственные последствия штормов обойдут его стороной, ведь так происходило каждый раз, когда спокойные воды превращались в разевающих пасть монстров. Два раза шхуны, на которых Ли пересекал Тихий океан, могли намертво полечь, обломками и трупами устлать днище. Но они выбирались и видели полный благоговения восход солнца.              Но в третий раз лишь закат прошлого и рассвет страданий. Пульсация в висках, в груди, которую больно стягивала верёвка, и икрах возвращала его из мыслей в реальность. Третья перекладина. Ещё половина.              — Видишь? У нас получается, — он повернул голову, касаясь щекой мокрых волос, и дал себе минуту на передышку.              Если бы они поменялись местами, искал бы его Хёнджин? Изводил бы себя такими же мыслями о нём и сделал бы всё возможное, чтобы спасти?              Феликс был уверен на все тысячу процентов, что да. Привыкшие думать только о себе и оберегающие лишь свои собственные жизни, они протянули друг к другу руки и сделали всё общим: проблемы, печали, радости, планы, сердца. Словно две расколотые половины нашлись и встали на свои места, и без одной из них всё будет уже не тем.              «Поднимайся, не стой.»              Ноги ступили на четвёртую перекладину, и пальцы мертвенной хваткой вцепились в релинг по обе стороны. Каждый мускул горел огнём, но под слоем изнеможения тлела искра понимания, что осталось совсем немного. Палуба уже перед взором наравне с чёрными точками, пляшущими от нехватки кислорода.              Пятая. Долетающие до слуха хрипы и оседающая каплями на коже влага смешивались с жаром дыхания. Если закрыть глаза и представить, что за спиной никого нет, то взбираться уже не так сложно. Будто бы груз спадал и последние силы собирались воедино, подталкивая вверх.              Шестая.              Феликс упал на доски, испуская рваный выдох и стон от резкого соприкосновения. Всё тело гудело, обволакивалось маревом усталости. Оно втыкалось в кожу иглами, распарывало затянутую рану на лбу и опускало веки, пригвождая к полу. Добрался. Смог.              Лежащий сверху одеялом Хёнджин пошевелился.              — Сейчас, — Ликс повернулся, и за спиной послышался глухой стук о пол. Руки распутали узел, расслабили трос, и он выскользнул из жёсткой хватки, тут же подползая к повалившемуся на бок Хвану.              Он бледный, с тяжело вздымающейся грудной клеткой, дрожащими пальцами, скребущими ногтями намокшую палубу. Застрявший в его горле булькающий звук вырвался наружу потоком солёной воды и хриплым кашлем.              Феликс коснулся его спины, только сейчас замечая тряску собственных рук. Метнулся к голове, приподнимая её и приглаживая волосы. С истерзанных губ стекала вода, влажные ресницы дрожали, и морщины разрезали лоб от каждого спазма. Ли расстегнул молнию на дождевике, раскрывая грудную клетку, но бегунок остановился перед тросом. Нужно убрать его, избавиться от верхней одежды, проверить всего на наличие ранений и…              — Твою мать, — расширившиеся от чудовищной картины глаза притянулись невидимыми нитями к ногам.              Лучше бы не смотрел туда сейчас.              На правой передней части голени кожа разорвана, являя взору налитое кровью мясо и торчащую кость. Капли поблескивали на тёмно-бордовой засохшей окантовке, и острые края глядели прямо на него. Желтоватые, омытые солью океана. Мертвенный холод окатил изнутри, и тошнота подступила к горлу, скручивая пустой желудок.              У них ведь нет ничего кроме спирта, половины бинта, таблеток и ниток с иголкой. Как оказать ему помощь?              Ли сцепил челюсти и отвернулся, возвращаясь к лицу Хёнджина и кутая его ладонями. Потом. Он подумает об этом позже. Тёмные радужки, хаотично забегавшие по пространству, скрывались за быстро опускающимися и поднимающимися веками. Утыкались в небо, на котором ни намёка на солнце, на вату облаков, но потом остановились в итоге на нём. В чёрных зрачках Ли увидел своё отражение — растерянное, избитое штормом, но обрётшее временный покой. Подушечками пальцев впитывал в себя холод кожи и наполнял своим теплом, пока на губах впервые за всё время расцветала слабая, дрожащая улыбка.              — Всё будет в порядке, Джинни, — пытаясь убедить в этом не только его, но и себя. Прижался лбом к лбу и в приоткрытый рот выдохнул: — Мы справимся, правда.

???

Семь месяцев назад.

Папеэте, Таити.

      — Это... Никарагуа?       — Мимо.              — Коста-Рика?       Хёнджин в ответ бросил «нет» и наклонил голову, рассматривая не столько завешанную изображениями доску, сколько приросшего к ней гостя. Тот закусывал нижнюю губу и взглядом мельтешил по изображению, в мелких деталях пытаясь найти подсказку. На нём солнце светило ярко — так, что камера смогла запечатлеть лишь большое расплывчатое пятно, вода — жидкая лазурь, омывающая каменистое побережье, по дороге женщины шествовали в белых платьях с вышитыми узорами разных цветов. Такое можно было встретить почти где угодно, и догадаться самому казалось непосильной задачей.              — Дай подсказку, — Феликс повернул голову и заморгал; уголки пухлых губ дрогнули в подбирающейся улыбке.              Хёнджин скрестил руки на груди и задумался — всё то, что он знал, слишком резко улетучилось и словно никогда не существовало. Так случалось каждый раз, когда звучало: «Расскажи что-нибудь о себе», «А что тебе больше нравится вот здесь?», «А ты знаешь что-нибудь про это?»              Но за одну особенность всё же удалось зацепиться.              — В этой стране ежегодно проходит карнавал, который знаменит парадами, живой музыкой, танцами и разнообразными костюмами. И там есть традиция — выбор королевы. Девушки из разных районов соревнуются между собой, чтобы заполучить титул и управлять парадом.              Ли изогнул бровь. Он серьёзно?              — Ты же понимаешь, что совершенно мне не помог, а лишь больше запутал?              Хван вздохнул и добавил: «Вещь с таким же названием можно надеть на голову во время жары», и Феликс почти сразу же воскликнул: «Панама!» — вновь возвращая внимание к картинке. Подушечками пальцев коснулся застывших в движении силуэтов и обвёл их, спускаясь ниже — к приколотым на кнопки воспоминаниям. На некоторых из них запечатлён Хван — ещё юный, не сдерживающий смех в окружении незнакомых Ликсу лиц, стоящий на краю площадки, пока за ним простиралась бездна и по бокам возвышались горы, и посреди торговой улицы с заброшенной на плечо Джисона рукой.              Глаза-щёлочки смотрят прямо в камеру, Хан так же заглядывает в объектив, показывая класс. А снизу выведенная чернилами надпись «Лаутока, Фиджи, 80-е».              Забитая под отказ деревяшка хранила следы чужой жизни. Шаг за шагом вела от одного места к другому, заставляя с восторгом рассматривать уникальные снимки, которые невозможно будет встретить ни в одном из пособий и учебников географии. На ней чувства сотканы из пикселей, будоража сознание.              — Странно, что я не узнал это место, — Феликс выпрямился, разворачиваясь. — Я не так давно находился в Панаме… Где ты сделал это фото?              — В Лас-Табласе.              — Вот оно что, а я был в Давиде.              Хёнджин нахмурился. В ком? А зачем ему это знать? Но потом понял, о чём именно шла речь. От того, как это прозвучало, захотелось смеяться, и кулак прижался к пухлым губам, в попытке скрыть это.              — И как… Хорошо там было? — прикусил внутреннюю сторону щеки, следя за тем, как на красивом лице эмоции меняются, преодолевая стадии: непонимание из-за реакции, застой от повторной обработки сказанного и полное осознание.              Феликс сделал шаг в сторону, возвращаясь на мягкий диван, и натянул притворную улыбку.              — Просто прекрасно, только слишком жарко и тяжело было покидать — хотелось подольше остаться.              Хёнджин отпил шампанское и облизнул губы, на которых осели мелкие пузыри алкоголя.              — Понятно, ну а город-то тебе как?              Если бы под рукой были не только острые вилка с ножом и бокал, который слишком жаль было бросать, то в Хёнджина непременно отправилось бы что-то тяжелое. Но сидящий напротив Феликс не мог найти им никакой альтернативы: вокруг него недоеденная еда, книги, находящиеся в отдалении, и подушки, которые пусть и были декоративными, но с лёгкостью могли задеть посуду. Оттого он лишь сверлил взглядом, отмечая скачущие огни ехидства в чёрной глубине зрачков.              — Замечательно, советую побывать там как-нибудь, природа удивительная.              — Прислушаюсь к твоему совету, — Хван отправил жареные овощи в рот и положил локти на стол.              Он не заметил, как с прихода Ли прошло почти два часа, зато отчётливо помнил то, какие импульсы расходились по телу с ночи. Особенно острые побежали по коже, когда во время прощальных объятий со всеми чужие пальцы соскользнули на пояс и губы-бантики проехались по мочке, сладким шёпотом обжигая:              «Я согласен на ужин. Только имей в виду — я ненавижу рыбу.»              Хван тогда хотел перехватить запястье и вернуть Феликса обратно — в сквозящую опасностью близость, когда прохлада ночи пропала и присутствующие вокруг люди перестали иметь значение. Но в сжавшихся кулаках лишь воздух, а рядом — призрачный шлейф его присутствия. Ли отступил и с Джисоном направился по набережной в противоположную сторону, пока Хёнджин смотрел вслед и предвкушал, каким отличным выйдет грядущий день.              И ничто не смогло бы его испортить: ни никак не шедший сон, ни ранее пробуждение и закончившийся кофе, ни полдня, проведённого в яхтенной школе, и накатившая после усталость. Все мысли фокусировались на бегущей вперёд стрелке часов: она тянулась безумно медленно во время занятий, но полетела, стоило только вернуться на «Хэнбока» с пакетами свежих продуктов и начать готовить. С губ тихо срывалась мелодия, глаза то и дело перебегали на приближающуюся цифру восемь; овощи журчали на сковороде, аромат приготовленного мяса обволакивал камбуз и заставлял желудок урчать.              Хван боялся не успеть, мечась от доски к плите и к раковине, но по итогу закончил намного раньше планируемого. Успел накрыть на стол и отыскать бутылку вкусного шампанского, привезённую ещё с Гавайев. Принял душ, завалился на кровать и пролистал несколько страниц книги, но к одному и тому же абзацу возвращался по несколько раз, ведь взгляд утыкался в пустоту и по венам томлением текло ожидание. Всё капало, затапливая яхту, и пробуждало нетерпение.              Он успел забыть, какого это — получать не сразу, а медленно. Исследовать не столько почву сексуальных интересов, сколько забираться дальше, рассматривая человека со всех сторон. Наслаждаться сначала одной внешностью, а после и тем, что крылось под оболочкой красоты — не менее притягательной личностью. Хёнджин думал, что жизнь была в очередной раз несправедлива к нему, раз так долго скрывала от него Ли Феликса и только сейчас показала.              Такого открытого, простого, не боящегося условностей и рискующего в равной степени, что и он. Хёнджин будто бы смотрел на своё отражение, только более молодое, импульсивное и эмоциональное. Ему хотелось слушать его и впитывать губкой то, через что успел пройти и что успел пережить: первый перелом руки при падении с велосипеда, едва не унёсшую его под воду доску во время сёрфинга, когда океан был разгневан штормом, побег из дома на вечеринку к однокласснице, где он умудрился подпалить свою кофту и обойти всех на спор в количестве выпитой текилы.              — Правда с утра я очнулся в ванной голым с дорожным колпаком на голове и полотенцем на бёдрах. А нашла меня мать той девчонки, у которой мы собирались.              Чужой стыд и румянец на щеках рисовали улыбку на лице Хёнджина, блестящие радужки топили в своей карамели и обездвиживали его. Он просто застывал, впервые за долгое время искренне наслаждаясь чьим-то обществом. Первоначальное желание и жажда секса уступили спокойным разговорам, во время которых Ли подавался вперёд и не упускал возможность завалить вопросами в ответ.              Хван, обычно не позволяющий кому-то заходить так далеко, сам неуверенно открывал двери прошлого и медленно вёл по его тропе Феликса. Отпивал шампанское, собирая по пазлам разорванное детство, в котором вспышками мелькали старые обои, любимые игрушки, перебивающие друг друга голоса и слухи о том, что скоро всем придёт конец. Ничего не понимающий ребёнок не мог понять, что творилось вокруг. Видел лишь обеспокоенные лица отца и соседей, на которых с каждым днём было всё больше печати усталости и боязни.              Никто не предполагал, что война между двумя странами зайдёт так далеко — пошатнёт границу и двинется вглубь, стремясь захватить земли и добраться до Пусана.              От родного города остались лишь смутные очертания — отец увёз его оттуда ещё в пятьдесят третьем, когда прошёлся слух, что со дня на день войска доберутся до них и не пощадят никого. Они обжились в рыбацкой деревне Чхонгсапо, где Хёнджин провёл больше половины своей жизни.       Самое яркое, что отпечаталось в памяти — то, как он часто отправлялся с отцом в море на поимку крабов и рыбы для продажи. Именно тогда Хван полюбил вид синих вод, не имея возможности не сделать этого. Он придвигался к борту и завороженно смотрел на блики, на рассветный туман, скрывающий виднеющиеся вдали острова и точно такие же небольшие лодки. Отец улыбался, считывая эмоции, которые так же плескались в нём самом, и продолжал следить за удочкой.              Хёнджин с щемящей тоской вспоминал добрый взгляд, скрытый за густыми бровями, разбросанные по лицу родинки, родной голос, разрезаемый участившимся кашлем, покрытые мозолями пальцы от постоянной работы. Папа пропадал с утра до ночи: то отправлялся на рыбалку, чтобы принести еду домой и для торговли, то сидел в саду, выращивая овощи, то помогал соседям с починкой мебели, то отправлялся к пристани, где старое ржавое судно, купленное за гроши у одного лодочника, медленно превращалось в то, чем Хёнджин дорожил слишком сильно.              «Хэнбок». Парусник, ставший передвижным домом и сохранивший в стенах воспоминания проведённых вечеров, когда два человека перекраивали всё под себя — один слишком неумело, но соображающий достаточно быстро, а второй с точностью знатока. Они потратили несколько лет, приходя к яхте лишь в свободное время и тогда, когда получалось отыскать материалы. Находили там своё успокоение рядом друг с другом, забывая о мелких ссорах, случавшихся из-за быта, и вдыхали в яхту жизнь.              Однако уголки губ опускались и покрывшаяся пылью шкатулка распахивалась, выпуская наружу перевязанную боль, стоило дойти до восемнадцатилетия Хвана. Он ненавидел свой день Рождения, потому что тот стал днём смерти самого родного человека. Опять. Навсегда в нём отпечатались свежесть зелёных деревьев, безупречно чистое голубое небо, плещущаяся внутри радость, ведь одноклассники подарили ракетки для бадминтона. Хёнджин с порога начал кричать на весь дом:              — Па, я пришёл! Нас задержали из-за внеплановой контрольной. Миссис Чхве сто-о-олько заданий дала, но я со всем справился, — торопливо снимал кроссовки, однако за этой спешностью не заметил, как задел лежащие на тумбе газеты и бумаги, и те устлали пол. Пришлось всё собирать. — Я, как освободился, сразу домой побежал. Ты же ещё ничего не готовил? Я помогу, — Подхватил рюкзак и направился на кухню. — Кстати, смотри, что мне ребята подар…              Но закончить не успел. Застыл столбом, врезавшись в невидимую стену. Холодные цепи страха набросились на тело и стянули, разрывая органы и дробя кости. На полу лежал отец с пустыми глазами и раскрытым ртом, а рядом с ним осколки разбитой тарелки и развалившийся торт. На самой верхушке коряво выведенное:              «С днём Рождения, мой герой.»              По кухне разнёсся стук упавших предметов и сорвавшееся тихо: «Пап». А потом ещё раз громче. И громче. Но ему не отвечали. Хёнджин подбежал, падая на колени и пачкая штаны кремом. Дрожащими руками взялся за плечи, за голову, обнимая ладонями щёки, и первые слёзы задушили горло. Пальцы прижались к пульсу, опустившееся к груди ухо пыталось выловить сердцебиение.              Но ничего.              Его не было.              — Папа… — Хван тряс безвольное тело, пальцы впивались в уже холодные плечи. — Пап, не уходи, пожалуйста. Ты же обещал, что завтра… завтра мы в Пусан поедем. Я сумку уже собрал…              Голос срывался на шёпот. Он прижимал ладонь к груди отца, пытаясь почувствовать хоть один удар и ухватиться хоть за один намёк на жизнь.              — Ты же сказал… что покажешь мне большой порт… и корабли… И мы увидим Филиппины, — Слёзы капали на восковое лицо, оставляя мокрые дорожки. Он тормошил его, как будто мог таким образом вдохнуть обратно душу, вернуть всё назад, в ту секунду, когда всё было ещё хорошо.              Но уже ничего. Смерть постучалась в его окно опять, забирая при самом рождении мать, о которой Хван знал лишь со слов папы. Она была красивой, очень, и внешностью он пошёл именно в неё — этими пухлыми губами, аккуратным носом, улыбкой, рассекающей мрак. Бёль была олицетворением красоты и душащей ароматами цветов весны. Но она потеряла всякие краски, оставшись прикованной к родильной палате и уткнувшись взглядом в стену перед собой. Отец так же, как и Хёнджин сейчас, умолял её вернуться, говорил, что не справится один.              Но в итоге справился, подарив сыну всю любовь мира. А сейчас её просто забрали. Хёнджин не мог его потерять.              — Я… я сейчас… — он подскочил, поскальзываясь и падая на пол, но потом быстро поднялся.              Ноги сами понесли его к двери.       — Помогите! — его крик разорвал деревенскую тишину, эхом отразившись от домов. — Помогите, кто-нибудь! Папе плохо!              Он бежал по пыльной дороге, спотыкаясь о камни, крича до хрипоты в пустоту. Его голос — крик ребёнка, который в одно мгновение остался один на один с огромным, холодным миром.              Радостный с утра, Хёнджин горько рыдал ночью после того, как пришедшие к ним в дом медицинские работники с сожалением протянули, что отец мёртв и что вскоре необходимо устроить похороны. Разорвавшийся тромб подкосил его ноги и белой вспышкой застелил взор, навсегда погружая во тьму. И куда-то в ту же бездну ушла стабильность, где одними из постоянных ритуалов были совместные завтрак и ужин, вылазки к ожидающей их яхте, рассматривания ночного неба и разговоры о прошедшем дне.              Теперь рядом звенела пустота — одиноко стучала ложка по посуде, в доме кромешная тишина, внутри «Хэнбока» сохранившие запах вещи, на рынке убранный за ненадобностью стул.              Раскромсанное на лоскуты сердце продолжало биться. Его жизнь не останавливалась, но ребёнок в душе умер и полёг прямо там — на кухне.              Хван не хотел рассказывать об этом, вспоминать то, что предпочёл бы стереть из памяти, и уж тем более не желал видеть жалость по отношению к себе. Но Феликс молча коснулся его запястья, согревая и прогоняя пробежавшуюся мурашками дрожь. А потом тихо поделился той же утратой, заключая всё одним «Я тебя понимаю». Ему не доводилось находить мёртвым близкого человека — он лишь мог представить, как папа не успел спастись и пучина штормующего океана избила его тело и утащила на дно.              Однако боль была одной на двоих, и они ненадолго позволили себе погрузиться в неё под тихое тиканье часов.              Хёнджин не собирался оставаться в деревне — планировал, что отправится с отцом, желавшим посмотреть парочку стран, в кругосветное путешествие. Строил планы и прокладывал маршруты, размышляя, как будет лучше — доплыть сначала до Филиппин и потом метнуться к Индонезии и Австралии или вообще начать с Японии. Но вышло так, что на борт построенного вдвоём «счастья» он ступил один с накинутым на плечо рюкзаком, небольшой суммой в кармане и тяжёлым грузом на душе.              Хван был благодарен Феликсу за то, что тот переключился на другую тему, подпрыгивая на месте от одного упоминания его родной страны. И от накатившей грусти не осталось почти ни следа, возвращая их к той изначальной точке, где взгляды переплетались друг с другом, знакомый жар начинал кусать кожу и двери того, что было «до», закрылись, выводя их к настоящему.              Почти что.              Предельно чётко помнящий слова Хёнджина Ликс всё ждал, когда он заговорит. Только еды почти не осталось, бутылка осушена, в бокалах шампанского на пару глотков и ощущение, что встреча совсем скоро подойдёт к концу, приблизилось. И это не устраивало, ведь хотелось до конца получить ответы на все вопросы.              Феликс наклонился и подпёр щёку кулаком. Буравил взором тёмные глаза и стучал по столешнице пальцами, думая, что Хван сам догадается. Но тот намеренно молчал и смотрел в ответ, наслаждаясь этой игрой, где касаться друг друга было необязательно — это всё делали взгляды, оставляющие видимые следы на коже.              — Что-то хочешь спросить? — Хёнджин откинулся на спинку дивана и вытянул руки вдоль.              — Кто из компании твой бывший? — сходу слетело с губ, припечатывая невозможностью сбежать от того, что поглотило разум.              После того, как Ли поднялся на палубу, он пытался считать поведение присутствующих, но ничего особенного не происходило. Они либо общались все вместе, либо разбредались по кучкам, в которых к Хёнджину никто не пытался подбиться, кроме Мако и Джисона. Прожигая стоящую на столе кружку, он перебирал четыре имени и среди всех не мог выделить ни одно. Лишь отмёл Тиффани, потому что та в порыве спора с Чжиньюанем зарекнулась, что у неё никогда не было серьёзных отношений. Упрямо доказывала, что у большинства парней в голове лишь секс, а не мысли по поводу будущего и семьи.              «Уж лучше буду одна, чем с такими, как вы.»              Что по поводу остальных?              Раури? Почему нет, учитывая то, что они с Хёнджином часто выбирались наедине в места, подальше от Папеэте. Только подавленной она не выглядела, когда упоминала это. Неужели отпустила прошлое, пока второй не мог избавиться от него?              Моана? Сложный пазл, который Ли не мог собрать из-за закрытости и отчуждённости. Она была сама по себе и вклинивалась в разговоры ненадолго, предпочитая по большей степени молчать и слушать. Никто не делал её счастливее, ровно как и не злил. Пустота в глазах оправдывалась недосыпом из-за работы, скорых проверок, пойманного на коррупции сотрудника, и, казалось, у неё совершенно не было времени на отношения.              Тиана? Из её рта вырывалось слишком много слов и практически во всех рассказанных ею историях фигурировала одна интересующая Феликса фигура. Но, когда Тиана говорила о нём, её глаза блестели восхищением, а не болью. Как о старшем брате, наставнике, преданном друге, но не как о потерянной любви.              Феликс склонялся то к одной стороне, то к другой, то рассматривал даже Терезу, строя теорию о простой не взаимности: встречаясь с Хёнджином, она в конечном счёте выбрала Патрика вместо него, объясняя это пропавшими чувствами и более выгодной партией. На кого бы пал её глаз в более зрелом возрасте — на осевшего в Папеэте мужчину или рассекающего океан яхтсмена?              Но Ли не стал идти дальше, считая, что лучше не загоняться догадками, а получить точный ответ от самого Хвана. Только тот в очередной раз не спешил, ходя по дрожащему канату нервной системы.              — Давай сыграем? — спокойно предложил Хёнджин, замечая, как чужие брови свелись к переносице. — Если ты угадаешь имя с первого раза, то я буду должен тебе желание. Если нет, то ты мне.              От предложенного затянуло в теле. Рядом с ним нельзя было расслабляться, и Феликс убеждался в этом всё больше, принимая чужие правила и приписывая к ним свои. Поднёс бокал, облизывая нижнюю губу, и на язык вылился алкоголь.              — Идея получше: если я угадываю, ты показываешь мне Таити. Если же я проигрываю… — он задумался, оглаживая Хёнджина взглядом. Медленным, раздевающим, приятно колющим. — Везёшь меня на Гавайи.              Плечи затряслись беззвучным смехом, и Хван не смог сдержать улыбки.              — Ты выходишь победителем в обоих случаях, это нечестно.              Но протест вышел слабым: мысль о том, чтобы оказаться с Феликсом наедине вновь, грела. Ужин ещё не подошёл к концу, они пока не прощались, но уже хотелось распланировать следующие дни и недели, чтобы быть уверенным в том, что это не последняя встреча.              — Мы оба в выигрыше, — надавил низкий бас и сопротивляться ему не хотелось, отчего руки поднялись в поражении. Удовлетворение приподняло уголок губ, и Ликс, недолго думая, выпалил первое, что пришло на ум: — Тиана.              Он даже не старался, понимая, что любой из раскладов приведёт его вновь к Хёнджину и не будет неопределённости: чётко обозначенное время, когда их огородят от внешнего мира и выбросят вдвоём в другую среду — подальше от Папеэте и находящихся здесь людей. Можно будет начать исследовать не только заросшие травой и деревьями леса или новые голубые воды, но и душу — по полочкам раскладывать то, из чего состоит, что любит и ненавидит.              Это шанс начать наконец чувствовать, а не пробовать.              Ли нисколько не разочаровался, когда увидел, как мотает головой Хван. Только дёрнул бровью, услышав выскочившее «Моана». Действительно что ли? Между ними весь вечер не было напряжения — они молчали рядом друг с другом, хотя порой даже перебрасывались парочкой фраз. Никакой ненависти не сквозило в этом, словно всё в порядке, так почему же Хёнджин не хотел приходить сюда из-за неё? Что произошло?              — Мы познакомились с ней, когда мне было двадцать пять, — мелодично начал, желая поскорее покончить и больше к этому не возвращаться. — Была вечеринка на «Иден» для своих, куда я затесался из-за Тианы и Дэвида. Ты его не знаешь, он сейчас в Африке, — отмахнулся, ведь это была уже совершенно другая история. — Мы были рядом весь вечер…              …смеялись под шутки, крики, беспочвенные ссоры, которые запивались джином. Моана ненавязчиво жалась к боку, потому что места на диване попросту не хватало, и вылавливала пьяный взгляд, намеренно удерживая его на себе и опутывая сетями соблазна.              С ней было легко — в первую ночь, когда она поблагодарила Хвана за то, что довёл до дома, поцелуем и шепотом, мазнувшим: «У меня сегодня никого нет», — в последующие дни, когда, казалось бы, разовая встреча должна была завершиться в пределах её спальни, но пошла дальше. Они находились не только в компании, но и наедине — на её яхте, на «Хэнбоке», в отделанном по последнему писку таитянской моды доме, в обычных кафе.              Хёнджин не чувствовал подвоха от неё. Прекрасно понимал, какие у Моаны планы на жизнь, какие события соткали её личность, предупреждал, что долгие отношения не для него, но наивно позволил себе поверить в сладкое «Я принимаю тебя» и сказать «Да», когда она предложила попробовать выйти за рамки простых любовников и стать парой.              Сначала его понимали, не пытались перекроить, и первый месяц нового статуса казался раем, в котором они добирались до близлежащих островов, наслаждались друг другом и тонули в нахлынувших чувствах. Это был найденный в чужих руках покой, который не хотелось упускать.              Это была зарождающаяся любовь. Хрупкая, совсем маленькая, только-только дающая ростки. Но потом их сорвали и грубо растёрли в крошку.              Женские руки начали искусно вить нити, прибивая к острову и отметая мысли о путешествиях. Всякий раз, когда Хван говорил о том, что планирует отправиться куда-то далеко на пару недель-месяц, вокруг них сгущалось напряжение, разрезаемое вспышками ссор. Сначала тихих, когда пару колких фраз вели к «Прости, я была не права» и «Всё в порядке». Но потом громких и долгих, в которых Хёнджина клеймили эгоистом, ненадёжным и слишком легкомысленным. Он не выдерживал, шёл прочь, но Моана бросалась в его сторону, обнимала со спины и шептала, что слишком любит и просто боится потерять. А Хван вёлся, прижимая к себе.              Перемирие — либо объятьями, либо сексом, переставшим быть нежным. На его спине оставляли алые полосы, шею помечали собой, на ухо шепча: «Только мой. Не отпущу никуда.»              Постоянно одно и то же, походя на замкнутый круг, из которого они не вырывались, проживая всё из раза в раз. Днём спокойно, вечерами — штормы и бури. Внутри гасло то, чем Хёнджин пылал — этим миром, свободой, на которую набросили ошейник и задушили этими сладкими речами, взглядом, смехом, липовой покорностью. В нём Моана убивала криком то, что начинало цвести, и обугленные чувства по итогу устлали поле разочарованием.              Два месяца. Ровно столько потерял Хёнджин, прежде чем понять, что это всё — точно не его история, а девушка, лежащая под ним и шепчущая его имя — очередной опыт, лишний раз доказавший, что надолго рядом с кем-то ему не суждено задержаться.              Могла бы быть лишь простая, порывистая связь, которая не должна больше перерасти ни во что.              Ни за что.              Он сказал ей честно, что больше не хочет быть вместе, и блаженная улыбка исчезла с лица. Моана думала, что это шутка. Подползла на коленях к краю кровати и попыталась взять его руки в свои, но Хёнджин отстранился, натягивая на себя одежду. Голова сотрясалась от её слов.              «Что я сделала не так?»              «Я хотела, чтобы мы были счастливы.»              «Я изменюсь… Что тебя не устраивает? Ты только скажи.»              «Ты нашёл кого-то?! Кто она?»              «Милый, не уходи, пожалуйста.»              «Я думала, что твои заскоки временные и ты не будешь, как все они.»              «Отец мог бы пристроить тебя к себе, у нас могла бы быть семья…»              «Ты ведь не такой.»              Но она заткнулась, когда Хёнджин повернулся и припечатал всё одним: «Я тебя не люблю.» И затем в спину услышал тысячу и одно проклятие, в конце которых: «Вали отсюда, чтобы я тебя больше не видела!»              Он не появлялся на «Иден» с тех пор. Покинул Таити и по возвращению на него встречался со всеми только на нейтральной территории или на чужих яхтах. Моана первый год его избегала, тая в себе обиду. На второй перестала щетиниться и выпускать шипы. На третий они переспали, по пьяни; тишину той ночи разбавляли вылетающие со стонами: «Всё будет иначе, обещаю.» Но Хван ушёл, не позволив себе попасть в ту же ловушку дважды. Тем более, внутри по отношению к ней пустота и неприятное послевкусие расставания.              Хёнджин не знал, что творилось в Моане на самом деле, лишь предполагал, что до сих пор то пламя, горящее для него, осталось. Слышал от Джисона, что её видели на людях с переводчиком, работавшим в ратуши, но Тиана в день встречи сказала: «Она спрашивала о тебе. Один ты или нет и надолго ли приплыл.»              Она была хорошим другом для остальных, могла бы стать таким же для Хвана, но ничего не получилось бы, потому что в нём видела бы лишь того Хёнджина: целующего её руки, делающего ей комплименты, носящего её на руках и зажимающего в тисках объятий, — а не приятеля. И как бы Моана ни пыталась вычленить это из памяти, заменить его другими, у неё бы не вышло избавиться от его образа.              Первая любовь, которая не забудется. Её захочется вернуть на время — снова взглядами, касаниями, разделённым на двоих дыханием. Они бы залечили трещину на сердце пластырем, но подстегнули бы требовать больше. Жаждать. Специально доводить до пика, чтобы получить хоть какую-то реакцию ради нескольких минут наслаждения.              Хёнджин видел в её глазах немую просьбу «Останься», когда они расходились, но лишь попрощался и ушёл, грея в воспоминаниях сотканный из морской пены и света силуэт.       — Поэтому я не хотел там появляться, — Хёнджин скрестил руки на груди и вздохнул. — Лишний раз напомнил бы о себе и всё.              Слушавший с предельной внимательностью Феликс потупил взгляд, неосознанно сопоставляя одну историю с другой. Их собственной. Она началась так же — с обычного интереса в баре, продолжилась желанием выйти за рамки и приоткрыть завесы себя настоящих. Но мысль о том, что итог их… встреч мог обернуться таким же образом, вызывала неприязнь.              Нельзя привязывать к себе человека и дёргать его за поводок. Послушный и перекроенный, он будет уже не тем, кто зацепил и влюбил в себя. Но за манией обладать не каждый понимает этого, подминая под себя и создавая «идеальную версию» под свои запросы.              — Твоя ошибка в том, что ты согласился на серьёзные отношения с ней, — произнёс спустя минуту Ли, поднимая взор. — Противоположности не всегда притягиваются, и плюсу легче жить с плюсом, особенно в твоём случае. Понимаешь?              Хёнджин запоздало кивнул. Наклонился вперёд, упираясь локтями в стол, и заглянул в самую бездну глаз. Что, если напротив него сидел его плюс?              — Может, на Гавайях окончательно пойму… Когда мы отправимся туда?              Сердце сильно стукнуло, а то, как Хван соскользнул с одной темы на другую, заставило задержать дыхание. Похожие между собой, они преследовали одну цель — прожить отведённый каждому из них отрезок времени на максимум, чтобы за спиной была гора воспоминаний, а не бесцветно пролетевшая молодость и зрелость. У них не было места, людей, причин, которые тяготили бы их остаться и не идти дальше.              Каждый день, как чистый лист, на котором они красками рисуют своё будущее. Сами. Такое, каким видят, не подпуская чужаков и не показывая никому сотворённый результат. Тот был лишь для них одних.              Но что, если два полотна, одинаковые по материалу и цветовой гамме, объединятся?              Тогда получится настоящее произведение искусства.              Феликс, облизнувший губы, поднялся из-за стола. Подхватил пустую тарелку, опрокинул в себя остатки шампанского, и пошёл к камбузу. Хёнджин последовал, ощущая привычно оплетающее вены желание — оказаться ближе, действовать, а не сидеть в отдалении.              — На следующей неделе? Например, на выходных, — ответил Ли, сгрузив посуду в раковину, и, развернувшись, упёрся в мойку поясницей. — Как тебе идея?       Подошедший Хван не собирался его обходить. Встал точно напротив, одной рукой упираясь в столешницу, а вторую заводя за спину Ли. Грохот прозвеневших тарелок заставил вздрогнуть, а следом лёгшая на талию ладонь подтолкнула к себе, сбивая дыхание.              Карамель радужек потекла по Хёнджину, затопила мозг, который на мгновение отказался функционировать, сладко сжала глотку и добралась до нутра, обволакивая собой всё. Перед ним вблизи длинные ресницы, губы, поцелованные ветром и искусанные до маленьких ран. И поле зрения сузилось только до него и до промелькнувшего в голове: «Не хочу больше сдерживаться.»              — Мне нравится, — Хван наклонил голову, дыханием вкалывая в кожу иглы. — Сможешь отпроситься с работы дней на пять?              Феликс сглотнул, ощущая себя в клетке двух рук, одна из которых мягко поглаживала бок и распаляла сквозь ткань. Не хотелось бежать прочь. Только навстречу.              — Так долго?              Усмешка соскочила с лица. Хёнджин приблизился к уху и, задевая мочку, проронил:              — Нам будет даже мало, поверь.              От хриплого голоса в ушах зашумело и плотные ленты возбуждения перевязали их обоих. Кончик носа мазнул по следам рассыпавшихся звёзд, губы намеренно проехались по приоткрытому рту, срывая судорожный выдох, но не прижимались. Дразнился.              — И где мы будем жить?              — Я знаю одно очень красивое место, — уклончиво ответил, наслаждаясь близостью.              Но её было недостаточно. Обоим. Пальцы Ликса провели по бедру и легли на ягодицу, подталкивая к себе и окончательно стирая расстояние между телами.              — Не уверен, что меня отпустят с работы, — запрокинул голову Ли и задышал чаще, когда длинные пальцы вплелись в волосы, чуть оттягивая.              — Я договорюсь.              Феликс хмыкнул, облизывая губы и языком намеренно задевая чужие.              — Решительный… Обожаю таких.              То, как на него посмотрели и как низко это сказали, сорвало тормоза. Хёнджин больше не мог: он подался вперёд, впечатываясь точно в рот и прижимая Ликса к мойке. До сорвавшегося стона облегчения приник к нему и захватил в сладкий плен поцелуя.              Горячее, прерывистое дыхание сплелось, и воздух стал густым, пьянящим, вытесняя из головы все мысли и оставляя только одну жгучую жажду. Её утоляли касания ладоней под футболкой. Те легли на изгибы и сжимали мягко. Феликс изогнулся им навстречу, упираясь грудной клеткой в чужую. Закинул согнутую в локте руку на плечо и пальцами второй обжёг щёку.              Языки соприкоснулись, скользя. Неспешно, переплетаясь и набрасывая липкое возбуждение. Вкус Хёнджина был терпким после шампанского, и Ли не мог насытиться, пьянея от самого него.              Было так правильно наконец ощущать его руки на нужных местах — кружащими по оголённой спине, пояснице, ткани шорт.              Но хотелось быть ещё ближе и вкусить намного больше.              Брови заломились, когда Хёнджин подхватил за бёдра и усадил его на столешницу рядом. Встал между разведённых ног, которые, не колеблясь, обвили талию, и сдался напору блестящих, покрасневших губ. Он дёрнул на себя тонкий стан, и смешавшиеся стоны устлали камбуз. Пробрались под кожу и потекли прямиком к сердцу, обливая его кровью.              Ли Феликс ощущался лучше всякой фантазии — прижимающий к себе, забирающий до остатка внимание, напористый, сводящий с ума. Хёнджин отвлёкся, приникая ртом к его шее. Прокладывал дорожку поцелуев вниз, и Ликс закатил глаза, запрокидывая голову. Его пальцы исчезли в черни волос, надавили, и тихое мычание срывалось всякий раз, как язык проходился по слабо выраженным красноватым следам.              Чувствовать разрастающуюся с каждой минутой пульсацию становилось невозможно. Губы пылали, требовали вернуть чужие, и Ли, перехватив подбородок Хёнджина, поднял его. Полуприкрытые глаза столкнулись в сладострастном пожаре, в котором хотелось сгореть. Было всё равно на то, что это временно, недолговечно и спустя пару недель их пути разойдутся в разные стороны. Хван хотел жить этим моментом и поглощать такого Феликса, сметая и так снесённые барьеры.              Только плоть и жажда.              Только обоюдное согласие.       В интимных сумерках трюма время потеряло свою власть, и смотревший в глаза Хёнджина Феликс тоже её утерял, услышав лишь один оплётший сознание вопрос.              — Останешься у меня?              Кровь потекла быстрее, шумя в ушах и брызгая румянец на щёки. Настигшая их тишина разрезалась упавшей на пол футболкой, затянутыми похотью взглядами и утонувшим в глубоком, рваном поцелуе:              «Останусь».       

???

             

Центральная часть Тихого океана.

1983 год.

             Губы Хёнджина были сухими, покрытыми коркой и всё ещё бледными. Палец проходился по трещинам, вспоминая мягкость оставленных поцелуев. Словно это было очень давно, ведь шторм разделил жизнь на «до» и «после». Если бы не мысли о спасении, в первый же день Феликс ушёл бы под воду — отсутствующие силы, ноющая боль сердца, конечностей и затянутое серостью небо подстёгивали сделать это. Но сейчас, глотая ком волнения, он был рад, что послушал внутренний голос, шепчущий не сдаваться и бороться.              В ладонях холодные щёки, тёмные, полузакрытые глаза смотрят на него, и уже не так страшно. Хёнджин морщился от расползающейся по телу боли — тяжело было не делать этого, когда сидящий подле его ног Ли перевязывал рану и накладывал шину из подручных средств. Дёргался каждый раз и шипел сквозь сомкнутые челюсти, и Феликс ронял быстрое: «Прости, прости, сейчас».              Торчащая кость доводила до позывов рвоты, но в голове набатом звучащая инструкция, что и в какой последовательности делать, чтобы снизить риск заражения и обеспечить должную помощь. Однако если в скором времени не обратиться к доктору, то…              Феликс сглотнул, затягивая повязку, пододвигаясь и смахивая всё ещё мокрые чёрные волосы со лба.              Он не хотел терять Хёнджина.              Оттого душа в клетке тела металась из стороны в сторону, вопя, что нужно срочно добраться до суши. Она должна быть хоть где-то. Неважно, какая, но обязательно должна появиться перед взором и стать их временным пристанищем. Феликс стёр оставшуюся на руках кровь и взял бортовые тетради. В них в судную ночь были выведены координаты, и это единственное, за что сейчас можно было зацепиться. Карандаш летал по карте, ставя точки, сам Ли носился к измерительным приборам и снимал текущие данные.              Он надеялся, что ураган отбросил их не так далеко, но зрачки пробежались по разложившемуся на бумаге океану, затягивая внутри узел подбирающейся паники.              — Где мы сейчас? — замерший силуэт не мог не вызвать вопросов, и Хван шикнул, потягиваясь выше.              Кокпит-скамья была не самым удачным местом для пребывания, но Феликс не мог затащить его в трюм и добраться до каюты. Хёнджин пока слишком слаб, чтобы забирать на себя хотя бы часть нагрузки и двигаться, раненая нога всё только усугубляла, поэтому дерево возле штурвала устлалось диванной сидушкой, подушкой и пледом. Неудобно, но лучше это, чем лежать на палубе и втыкаться в неё взором.              — Ликс?              «В заднице. Мы в полной, мать его, заднице», — выведенные расчёты убивали, и Ли пошёл по второму кругу, отказываясь принимать действительность. Под кожей зудело неверие, расколотые стёкла реальности полосовали его изнутри и топили в алом мареве. Это не может быть правдой. Нет.              Он осел на кокпит и сглотнул, перепроверяя всё по десять раз, но ничего не изменилось.              Вся та же беспросветная задница.              — Восемнадцать градусов северной широты… Тысяча пятьсот квадратных миль поисковой зоны, — хрипло сорвалось с губ, и Ли посмотрел на Хёнджина, откинувшего голову и закрывшего глаза. Синие воды и треплющий волосы ветер забивали гвозди в крышки их будущих гробов, ровно как и его голос, раскрывающий ужасную правду. — Ни воздушных линий, ни судоходных путей. Мы совсем одни.              Нам никто не поможет.              Никто не знал, где они находились; дрейфующая яхта меняла своё положение и бросала их дальше от спасения, которого вовсе не намечалось. Ли сжал карту, и бумага захрустела под его пальцами. С таким же треском в нём всё внутри ломалось. Они умрут. Просто не смогут выбраться отсюда, ведь рядом — сплошная вода, по которой даже чёртовы корабли не проплывут. Никто не увидит скачущего по палубе парня, который бы размахивал руками, пытаясь привлечь внимание, никто не услышит его криков, кроме плавающей в толще живности.              Сплошная пустота и стихия, от которой теперь хотелось бежать.              Но некуда.              — Ёнбок, — пальцы провели по колену, укрывая ладонью. — Всё будет в порядке.              Феликс сомкнул челюсти и посмотрел на того, кто был его личным солнцем в пасмурный день. С синяками под теплом отдающими глазами, со слабой улыбкой, пытающейся прогнать терзающие и совсем нехорошие мысли, с разбитым телом, но всё ещё с живой душой. Он накрыл его пальцы своими и чуть сжал, глотая рвущееся наружу:              «Нет, Джинни, уже не будет.»