Adrift

Семь месяцев назад.

Папеэте, Таити.

      — Подожди, я ничего не понял. Как пять дней превратились в двадцать пять всего за ночь?              Заспанная голова совсем плохо соображала — Феликсу нужно было минимум полчаса, чтобы прийти в себя и начать нормально функционировать. Но холодная постель, засвистевший чайник и крик портового рабочего снаружи насильно выволокли его из дрёма. Подняли на ноги, отправили в трюм, и там в него с «Добрым утром» прилетело: «Планы поменялись, нам понадобится примерно месяц».              Ли нахмурился. Какой месяц? Для чего он им? Куда они собирались? А какой сегодня вообще день недели? Он потёр глаза и зевнул, садясь на стул. По телу разлилась боль, но приятная. Сразу прострелило картинами ночи, когда одеяло глотало стоны, на стенах скакали переплетённые тени и руки жгли своими касаниями. Не заметил, как приподнялись в блаженстве уголки губ, но их быстро опустили кружка кофе и лёгшая на стол карта.       На той обведены два острова, и полоса воды, разделяющая их, дала понять, что за сутки не получится преодолеть минимум полуторанедельный путь в одну сторону.       Расстояние в две с половиной тысячи миль пролегало между двумя пунктами назначения. Ли посмотрел на Хёнджина, открыв рот, но тот опередил, бросив раздражённо:              — Я ошибся.              Хван уже бывал на Гавайях — довелось смотаться туда ещё во время первого приезда на Таити с частью компании. Но это было давно, и взор больше никогда не обращался в ту сторону, метнувшись к побережью Северной и Южной Америки, к Бразилии и Аргентине. Из его головы, опьянённой алкоголем и желанием вцепиться в приоткрытые губы, окончательно вылетело то, где именно находятся Гавайи, ведь набатом стучало: «Поцелуй, хватит терпеть, скажи уже что-то и бери». Сказал и ночью, засыпая с дышащим на грудь Феликсом, успел подумать о том, куда мог бы отвести его, понравится ли ему дом, скрытый зарослями леса, как бы провели там время и как бы быстро оно пролетело, не дав насладиться даже несколькими часами пути на «Хэнбоке».              А потом мозг пронзило воспоминание — то, как Тиана жаловалась, что находиться больше семи дней на одном паруснике с тремя парнями невозможно, и мечтала поскорее добраться до берега Оаху. Осознание накрыло лавиной. Хван закрыл глаза, едва слышно протянув: «Ну нет», — слез с кровати и пошёл в трюм. Зажглась лампочка, на столе развернулась карта, и палец упёрся в Таити, а потом прошёлся по невидимой линии до Гавайев.              Хёнджин считал себя знатоком в расположении Тихоокеанских островов, однако убедился, что зря так полагал — невооружённым глазом было понятно, что на дорогу уйдут никак не те пять дней, о которых он упомянул, прижимаясь к Ликсу возле раковины. И теперь думал, что тот не согласится. Однако скрипнул стул, кружка коснулась губ, и произнесённые слова неверием повернули к себе:              — Я всё ещё хочу на Гавайи.              Хёнджин осмотрел снизу вверх силуэт и опустился на ручку дивана. Взгляд из-под хмурых бровей метнулся к веснушчатому лицу. Действительно что ли? Не может быть так просто.              — Но? — резонно предположил Хван, когда молчание затянулось и половина кофе оказалась выпита.              — Но, — Ли вытер рот, откинулся на спинку и сцепил руки в замок на животе. — Не через неделю, а хотя бы через две-две с половиной. Для месячного путешествия мы пока слишком мало знакомы, не думаешь?              Даже любящий риск Феликс понимал, что такое долгое время наедине может обернуться либо самым приятным воспоминанием, которое окажется на полке других лучших моментов жизни, либо самым худшим, канув на дно к тем, что должны быть стёрты. И произойдёт это именно с тем человеком, о привычках и поведении которого он знал совсем немного.       Если бы расстояние было малым, не пришлось бы думать ни о чём, кроме развлечений. Красота окружающей среды, лёгкость общения, никаких обязательств. Даже те виды, которые Ли когда-то видел, заиграли бы новыми красками, если бы пунктом их назначения стал Оаху. Он предвкушал это вечером, услышав, что им будет мало пяти дней. А теперь их стало много.              Промежуток между точкой А и точкой Б возрос. Вместе с ним прогрессировал уровень обязанностей, бытовых дел, которые пришлось бы разделять непременно вдвоём. И что, если во взглядах на простые вещи они не сойдутся? Что тогда делать — сквозь челюсти ждать прибытия на остров или развернуться обратно? И потом вообще жалеть, что так хорошо начинавшаяся история потерпела такой крах?              Если не изучить достаточно почву, то растению пробиться не удастся — и так же всё, что могло бы быть, не успеет явиться на свет из-за спешки. Поэтому порой нужно замедлиться. Феликс не покинет Папеэте раньше, Хёнджин — подавно. Их никто не гонит вперёд и не отнимает возможность осуществить намеченное.              — Тем более, — Ли попытался скрыть пробирающуюся улыбку. — Джисон не отпустит меня вдвоём с кем попало так далеко.              Хёнджин хмыкнул, ощущая, как преследовавшее его с ночи напряжение растворяется.              — Он меня знает дольше тебя. И, скорее, переживать ему нужно обо мне.              — В таком случае, ему нужно быть уверенным, что у нас с тобой не возникнет никаких проблем.              — И как же это сделать?              Феликс поджал губы и отвёл взор в сторону, принимая напускной вид размышлений, словно перед ним был вопрос мирового масштаба, который нужно было рассмотреть со всех граней и уже потом дать полный, содержательный ответ. Но от того, что он сказал, тело зашлось беззвучным смехом.              — Что нам нужно? — переспросил Хёнджин, думая, что ослышался.              Но Ли абсолютно серьёзно повторил:              — Подружиться.              Не померещилось; слуховых галлюцинаций пока ещё нет.              — Тебе не кажется, что люди делают это до того, как занимаются сексом? — Хёнджин облизнул губы, и Феликс поднялся, подбирая кружку.              — Понимаешь, — ладонь упёрлась в плечо Хвана, и полуобнажённая фигура оказалась ближе. — Мужская дружба очень непредсказуема. Мы заложили для неё прочный фундамент, а дальше всё зависит от нас.              Бровь изогнулась.              — Много у тебя таких друзей?              Феликс наклонился, оказываясь на одном уровне с лицом Хёнджина. Пробежался взором по тонким морщинкам в уголках глаз — следам постоянной радости или печали — и метнулся к заволакивающей тьме зрачков.              — Сейчас нисколько. Но один вот намечается, — ладонь поднялась по плечу к шее, слабо сжимая её заднюю часть, и рука Хвана быстро отыскала место на боку, коля соприкосновением кожи с кожей.              Это было странно — просто смотреть друг на друга без слов, слыша, как часовая стрелка очерчивает круг. Пробираться по коридорам и нырять глубже в море чужой красоты, считывать её особенности и запоминать, мысленно дотрагиваясь. Ощущалось интимнее, чем доводящие до истомы движения, ведь те заставляли содрогаться тело, а эти взгляды — сердце.              — Спасибо за кофе, — смутившись, Феликс выпрямился и пошёл к камбузу.              Соскользнувшая с талии рука упала на бедро. Хёнджин повернул голову и посмотрел на собирающегося покинуть яхту гостя. Тот, несмотря на все протесты, загремел посудой в раковине, желая принести хоть какую-то пользу.              Силуэт возле раковины казался до того чужой, выбивающейся из антуража постоянного одиночества, что от неё невозможно было оторваться. Ли чувствовал на себе это внимание, и оно брызгало краску на кончики ушей, скрытых за волосами. Ему хотелось и остаться, и сбежать поскорее к себе, где голые стены встретят жёлтым цветом. Там не будет этих радужек, спускающихся по его телу и отлавливающих взгляд.              И там не будет этого странного, нехорошего предчувствия, что всё пойдёт совсем не так, как надо.              Ликс поднял валяющуюся на полу футболку, отряхнул её, набросил на себя и скрылся в каюте. Уже через мгновение донеслось громкое: «А у тебя есть расчёска?»              — В первом ящике справа, — буднично крикнул Хёнджин, выпрямляясь и потягиваясь.              Солнце проникало сквозь окна и падало на пол рваными линиями. Феликс стёр их, когда выскочил из спальни, прыгая на одной ноге и натягивая носок на вторую. Он уже опаздывал: за мерным спокойствием утра забыл, что обещал перед сменой зайти к Джисону и помочь ему с починкой забора. Перед тем, как выбраться наружу, остановился, и с подмигиванием в Хвана прилетело:              — Пока, друг.       Шли дни, а Хёнджин не видел изменения в их общении за исключением того, что его стало больше. Они пересекались на пристани, оглаживая друг друга взглядами, во время обеденных перерывов, когда у Хвана бывали выходные и он оставался на яхте. Феликс почти всегда находился возле лодок — специально брал подработки — и по вечерам, утомлённый, плёлся либо к себе, либо к Джисону по залитому сумерками городу. Правда, не один, а в сопровождении Хёнджина.              Они наслаждались обществом друг друга и кружились в вихре нескончаемых рассуждений, начиная простыми фантазиями и заканчивая тем, что Франческо Петрарка уже задолго до появления экзистенциализма мыслил сродни этому течению, но различия между гуманизмом и им, конечно же, были. Их переплетённые в жарком споре голоса затрагивали литературу, повседневность, философию, географию вкупе с историей, собственные хобби — и время летело мимо, заставляя задерживаться подолгу на одном месте и упрямо доказывать свою точку зрения.              Их глаза горели, а души пылали.              — Ты серьёзно считаешь, что несчастливый финал книги хуже открытого финала? — Хёнджин нахмурился, а Феликс скрестил руки на груди и невидимо ударил: «Да, считаю». С пухлых губ сорвался выдох негодования: — Я разочарован.              Вдоль дороги загорелись огни; из маленьких кафе доносилась музыка. Сидящие за столиками снаружи люди разражались смехом, официанты улыбками стирали плохое настроение, и несколько пар танцевали прямиком на не успевшей остыть после солнца земле. Чужая радость была такой осязаемой, но на противоположной части улицы разрасталась борьба.              — Я тоже разочарован. Герои в течение повествования страдают, теряют близких, ошибаются, оказываются одиноки, и их потом просто добивают. Они заслуживают нормальной жизни после завершения истории, а не продолжения их мучений! — возмущался Ли, успев прочитать несколько романов, финал которых морально его уничтожил. — А когда автор не указывает прямо на то, что случится потом, самому можно придумать продолжение.              Хёнджин покачал головой.              — Это недосказанность, из-за которой многие мучаются.              — Ровно так же, как и из-за трагичной концовки. — Парировал Ли, не собираясь сдаваться. — Зачем ломать персонажам судьбы?              Хван остановился — невозможно было идти и продолжать спор на ходу, ведь чужие слова прибили его к земле.              — Потому что это жизнь, — слишком спокойно и серьёзно. — Она очень непредсказуема и в любой момент может отнять всё, что у тебя есть. Здесь полно проблем, печалей и сложностей, и нас не всегда будет ждать то самое счастье.              — Так поэтому люди и прячутся в книгах! — Ликс поправил волосы, упавшие на лицо от ветра, и облизнул и так влажные губы. — В реальности полно дерьма, так пусть хотя бы там будет что-то хорошее. Авторы могут спасти своих персонажей, дать им будущее, которого они действительно заслуживают, и банально не убивать их и надежду.              Колокольчик велосипеда раздался сбоку. Хёнджин выставил руку вперёд и дёрнул на себя Феликса за футболку. Ладони упёрлись в грудную клетку, глаза встретились с глазами.              — Они могут, но литература сейчас не только про счастливые концы, но и про действительность, — горячее дыхание опалило кожу, и Ликсу стало всё равно на людей, которые могли посмотреть на них, находящихся так близко друг к другу. Он слушал этот голос и впитывал в себя мягко соскакивающие прямиком в его рот слова. — Ты запомнишь больше ту историю, которая и уничтожит, и воскресит тебя. Она разобьёт эту хрупкую веру во всё «хорошее» и покажет, что «потом» всё равно будет больно. Только для каждого это наступит в разное время. И одни писатели оставят его за кулисами, оповещая в эпилоге, что все жили здорово и счастливо, а другие покажут жестокую правду.              Феликс сглотнул, чуть сжимая ткань кофты Хёнджина.              — Никто не захочет быть героем таких произведений.              Хван хмыкнул.              — Мы уже они, — мурашками отозвалось по телу. — И это не плохо, ведь самого хэппи-энда не существует — все рано или поздно столкнутся с предательством, криками, проблемами на работе, в стране, в самом себе. У нас будут слёзы — счастья и боли. Мы окажемся рядом, либо в самом эпицентре конфликтов, на перипетии дорог и выборов, от которых будет зависеть будущее. У каждого своя судьба, и авторы показывают её. — Хёнджин поднял руку выше, укладывая её на бьющееся часто сердце. — Несчастливый, но логичный финал не сможет испортить то, что наполняло все страницы. И тогда даже самую больную историю захочется пережить вновь, понимаешь?              Ли сглотнул. Под чужой ладонью звучало уже бешеное биение, а кожа превратилась в искусанную теплом ткань. Он перебегал взором с одного зрачка на другой, и думал о них самих. Оба избитые прошлым, но получившие полную власть над своими жизнями. Много лет назад страдания обвивали их лозами и заставляли мучаться от невозможности исполнить мечты, поставленные цели, от утраты родных людей и упавшего обухом взросления. Да и сейчас мрачные мысли набрасывались дикими зверями в моменты слабости, показывая, что в будущем, таком одиноком, никто не поможет, ведь рядом пустота. Ликс понимал, что у него не будет того самого хэппи-энда в реальности, однако…              — Я хочу верить в то, что хотя бы в книгах всё может быть хорошо.              Хван ничего не ответил, рассматривая донельзя долго и в голове ведя с собой споры. Их было бессмысленно выносить за пределы, ведь в конечном счёте каждый останется при своём мнении, поэтому соскочил на другую тему, интересуясь национальными праздниками Австралии.              Пришедший к Джисону Феликс весь вечер не мог отделаться от разговора, и глубокой ночью, когда храп раздавался из спальни, Ли вышел на улицу, обхватывая себя руками. Прохлада впивалась в открытые участки тела и пробиралась под тонкую одежду, но мысли вернуться обратно не было. Хотелось освежиться и избавиться от запаха спалённой пиццы, которую Хан передержал в духовке. А ещё от той тяжести, которая навалилась на него с тьмой.              Ликс посмотрел на затянутое облаками небо, и мыслями ушёл далеко. Если бы он был героем произведения, что о нём смогли бы написать? Что хранилось на листах его жизни?              Там бы было несколько разделов. Первым показали бы детство с момента Рождения до первого разговора с одноклассником о половом созревании; вторым — юношество, когда тусовки и учёба тесно переплелись, маневрируя на шатких отношениях матери и сына в переходном возрасте; третьим — твёрдый переплёт с выбитой надписью «Самостоятельная жизнь», а четвёртым — сборник рассказов о неудавшихся любовных похождениях, случайных связях и опыте, который оборвал всякую надежду на обретение рядом своего человека.              Только там началась новая глава спустя долгое время.              На чистых листах первая встреча, зафиксированные наклонным почерком мысли, ожидания и строки пробуждающихся чувств: там притяжение играло со страстью, восхищение внешностью — с интересом к внутреннему миру, такому богатому и пока не совсем открытому. Чёрными чернилами были выведены описания их встреч, которые только на «Хэнбоке» и пару раз у Феликса отскакивали от стен влажными поцелуями, а в остальном состояли из строительства той самой дружбы, о которой шла речь.              Они узнавали друг друга всё больше и больше.              Перо бежало по бумаге, фиксируя:              Хван любил кофе по утрам — крепко заваренный, без сахара — и жареную яичницу с помидорами. Он морщился от одного вида апельсинов и конфет, но готов был продать душу за мороженое с карамелью и вишнёвый сок. В свободное время выходил на пробежку, ведь так голова разгружалась от мыслей, и читал, сидя на палубе, ведь обожал свежий воздух и шум волн. Он ненавидел думать о будущем — таком туманном и непонятном, не желал возвращаться к отжившему своё прошлому и стремился жить только настоящим. Хёнджин с любовью занимался «Хэнбоком» — совершенствовал его, убирал, украшал, находя в этом спокойствие. И оно обволакивало его во время рассветов и закатов, замедляя летящую стрелку часов и позволяя наслаждаться мелочами. Хван видел счастье именно в них — в том, что есть крыша над головой, в холодильнике на полках лежит еда, и его тело не заброшено в клетку людских ожиданий и мнений.              В чужом дневнике памяти отпечатаны почти те же слова, только имя «счастье» мелькало в тексте:              Ликс ненавидел подниматься раньше одиннадцати часов, но ему приходилось; на завтрак лишь голый травянистый чай и пару печений, если будут под рукой. Ему нравилось созерцать окружающий мир и оставлять карандашные наброски в блокноте — короткие записки о прожитом дне, нагрянувших на него эмоциях и не имеющие чётких контуров изображения. Чёрно-белые, сделанные наспех, но хранящие след того или иного места. А ещё он до безумия любил море, не в силах противиться красоте переливающейся воды и той ужасающей глубине, что простиралась далеко от побережья. Феликс воротил нос от мерзкого, удушающего запаха рыбы, но с урчащим желудком осматривал прилавки с хлебобулочными изделиями и орехами. Его сосредоточенность менялась с беззаботностью, энергичность — с мимолётной ленью, смех — с умиротворённой улыбкой, и порывистость — с тишиной разума.              Они видели друг в друге многое, отмечая под приближающийся конец двух недель даже особенности мимики. И это было так странно — видеть в человеке то, что в остальных обычно не замечаешь, ощущая, как внутренности оплетает то чужеродное, что несло опасность.              У них было время, чтобы передумать и просто разойтись своими дорогами, ведь оба понимали, что будущее будет разным для каждого. У Хёнджина в планах горящая земля Аргентины, у Феликса — Новая Зеландия. Они были точками, которые временно поместили в одну плоскость, но совсем скоро их собирались отбросить обратно.              Но уже сейчас тот самый интерес и азарт отдавали горьким послевкусием скорого расставания.              — Ты уверен, что оно тебе надо? Вот эта вся поездка? — спросил Джисон в четверг, упираясь рукой в висок. — Лучше бы смотались с тобой по соседним островам, когда у меня был бы отпуск.              Солнце целовало кожу, обжигая загаром только выбравшиеся из моря тела. Возле них валялись доски для сёрфинга, взятые в аренду на пару часов; песок крупицами впивался во влажную кожу и приставал к ней. Закрывший глаза и заведший руки за голову Феликс вздохнул, прислушиваясь к крикам людей на пляже — они так же пытались поймать волны, но кто-то играл в волейбол, кто-то бегал, разнося брызги, а кто-то просто лежал, расслабляясь.              — Мне хочется, Джи, — Ли не знал, как объяснить эту потребность обрести новый опыт. Тем более, с тем, кого он уже знал. — А до твоего отпуска, как мне до Гренландии.              — Да брось, он в августе, — насупился друг, — я специально его взял, чтобы сгонять на концерт и…              У Феликса уголки губ поднялись, когда Хан обречённо проговорил: «Чёрт, нет, летом не получится. Только в ноябре».              — Меня уже не будет здесь к тому времени, — кожу пекло слишком сильно, и Ли перевернулся на живот, подбородком утыкаясь в предплечья. — Я вообще думал после Гавайев вернуться сюда на пару дней, чтобы увидеться с тобой, а потом метнуться дальше.              Уже шла третья неделя с момента его приезда на Таити, а он не верил. Время, как всегда, летело слишком быстро и забирало ценные мгновения, укалывая в самое сердце. Сколько бы лет ни прошло, к этому невозможно было привыкнуть.              Джисон отразил позу Ли и своим плечом слабо толкнул его. А потом ещё, и ещё, до тех пор, пока улыбки не появились на лицах.              — Понимаю, что ты откажешься, но не могу не спросить — может останешься здесь? — в его глазах плескалась совсем слабая надежда. Всё близкое окружение Хана так или иначе было подле него — лишь Хван, Мако и Тиффани периодически уплывали, но всё равно возвращались домой. А Феликс был намного дальше них всех, и душа по нему порой слишком сильно болела.              Особенно, когда связь обрывалась и звенели гудки.              Феликс помотал головой; перед взором песок, но взгляд сквозь него — в тягучую пелену скорых переправок. Можно было бы позже навестить мать, сделав остановку в Сиднее. Ему всегда хотелось побывать в Европе, а по слухам корабли с продовольствием оттуда участились в Австралию и обратно. Если всё сложится хорошо, уже через год он доберётся до Парижа и улицезреет Эйфелеву башню, или будет нежиться под испанским солнцем, или будет любоваться Флоренцией. Столько всего можно будет увидеть…              Но здесь сейчас было тоже неплохо — рядом с Джи, с которым они приходили друг к другу на работу, когда получалось, выбирались на прогулки и кроили новые воспоминания, устраивая порой ночевки и объедаясь местной стряпнёй, к которой Ли уже успел привыкнуть. И рядом с Хёнджином тоже было хорошо, когда тяга узнать его затмевала здравый рассудок. Заброшенный далеко внутренний голос просил остановиться и уйти, но Феликс шёл навстречу мягким губам и манящей душе.              Остаться здесь означало бы каждый день видеть тех, кого он хотел, но быть привязанным лишь к одному острову, а он не привык сидеть в оковах.              — Меня тут ничего не держит, кроме тебя, — с заминкой признался, поворачиваясь лицом к Хану. — Смысла нет.              Пронзительный взгляд упёрся в него и неприятно скрутил внутренности.              — А точно?              Сердце сжало спазмом, отказываясь принимать очевидное. Оно читалось без слов, и пока Феликс упрямо гнал от себя это прочь, Джисон видел его насквозь. Светлые волосы скрыли от взора лицо, и под свист пропустившего мяч парня приглушённо донеслось:              — Точно.              Феликс твердил себе, что это будет простой поездкой, после которой интерес друг к другу окончательно утолится, отмахиваясь от мысли, что он может разгореться ещё больше. У него уже был расписан приблизительный маршрут и примерные даты. Внутри на дрожащем канате балансировала уверенность, что всё закончится этим путешествием.              Хёнджин же с каждым днём испытывал её всё меньше, неоднократно ловя себя на мысли, что ему нравится видеть Феликса поблизости. Мерно водить пальцами по плечу, пока ночная прохлада ложится на их полуобнажённые тела одеялом, целовать до онемения губ и порой так нежно, лениво, не торопясь. Так несвойственно. Сидеть на «Хэнбоке» во время перерыва и говорить обо всём — погоде, ветре, подгоняющем волны, мировой классике и новинках в области кино. Смеяться с набитыми ртами до боли в животе и откидываться на спинку дивана, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слёзы.              И смотреть — с минуту, две, когда вокруг растворяются контуры и остаётся только это поле рассыпавшихся на коже звёзд. Время становилось осязаемым, дыхание — слишком громким, простые касания без намёка на большее — трепетными. Но когда это заходило дальше, один из них намеренно делал шаг назад, наступая на зарождающие ростки чувств и втаптывая их в землю, из которой уже ничего не должно было прорасти.              Но оно, как назло, пробивалось сквозь золу данных себе обещаний. И сбежать было невозможно. Особенно не тогда, когда они сказали друг другу «да», сделав выбор в пользу поездки, и «Хэнбок» отплыл от причала под крики Джисона, Тианы и Чжиньюаня, увязавшегося за ними с рынка.              Среди сотен миль они одни — закованные стенами, релингом, невозможностью спрятаться нигде. Намеренно удерживаемая дистанция трещала и падала за борт.              Занимающийся готовкой или стоящий у носа яхты Феликс ощущал, как вдоль спины ползут ладони, спускаются до боков и обхватывают мягким пленом живот. Непривычно поначалу, до мурашек пробегающих по коже, но потом так правильно прижиматься в ответ и поддаваться этому кокону безопасности.              Спящий несколько ночей в одиночестве Хёнджин на третью ощутил, как промялся матрас и под руки поднырнул Ликс, закрываясь в тепле, уюте, покое. Он обнимал в ответ и понимал, что кошмары не настигнут его в ближайшие недели, и никакой грозящийся убить его шторм нестрашен.              Хвану нравилось открывать глаза и видеть его — прижавшегося щекой к подушке, растрёпанного, умиротворённого. Пальцы сами тянулись к лицу и смахивали упавшие пряди. Они мешали созерцать красоту, которая слишком неожиданно распахивала свои глаза, и убивала его день изо дня. Это была не та пустота и не тот холод, лежащие на половине постели, а низкий бас, желающий доброго утра и утягивающий в мимолётный поцелуй.              Странно. Непривычно. Но так хорошо.              С Феликсом не нужно было пытаться подбирать слова — они сами по себе находились за обедом, ужином, в промежутке уборки. Они были взрослыми, распределяя обязанности и вновь ступая в вязкое болото рассуждений, но превращались в детей, когда носились по маленькому пространству в попытке догнать друг друга и прыгали нагими в воду. Из горла вырывался смех, в груди светило солнце, прогоняя мрак наполненных одиночеством лет.              С Феликсом можно было молчать, не изводя себя изнутри, что пауза затянулась надолго. Это было комфортно — сидеть на кокпит-скамье, чувствуя прижимающуюся к груди спину, переплетать пальцы и смотреть на полотно заката. Каждый раз такое разное. Пылающее пламя оранжевого, разросшиеся бутоны малинового и лилового, бьющий яркостью алый и взрывающийся белым огненный шар. Но даже творение природы отходило на второй план, стоило светловолосой голове повернуться. Хёнджин утопал в карамели глаз, понимая, что пропадает.              Сердце быстро билось, невидимые руки обхватывали горло и душили, заставляя чаще делать вдохи. Феликс добивал, приподнимаясь и оставляя свою именную печать на губах, нижней челюсти, шее. Он дразнился, в промежутках улыбаясь и говоря:              — Видишь, как хорошо подружились.              Однако уже через мгновение оказывался сидящим на чужих бёдрах и смотрел томно на приоткрытый рот, изгибаясь навстречу рукам.              — К чёрту такую дружбу, — Хёнджин утягивал в поцелуй и приближал к себе.              Каждый день. Телом. Душой. Привязывался сам и неосознанно привязывал к себе всеми касаниями, вопросами, дошедшими в крайнюю ночь перед высадкой на Гавайи до полюбившейся игры «А что, если…»              «...тебе бы дали билет на концерт, но потом бы стёрли воспоминания?»              «...на тебя бы повесили заботу о трёх детях на месяц?»              «...ты бы попал в будущее, в котором власть бы перешла к роботам?»              — А что, если бы ты застрял в одном дне?              Хёнджин, лёжа головой на ногах Ликса, почти что засыпал от зарывшихся в волосы пальцев. Они мяли макушку, поднимались выше, растрёпывая пряди, и гладили. Так приятно.              — Попробовал бы прожить его по-разному, — пожал плечами, расслабляясь. — А ты?              — Тоже самое. Только… — призадумался, отведя взгляд в сторону. — Я бы попытался найти кого-то, кто тоже не мог выбраться и был вынужден проживать одни и те же сутки, как и я.              Хван хмыкнул.              — Долго бы искал.              — А у меня было бы много времени.              Как жаль, что сейчас его мало. Полторы недели в океане сменились долгожданной сушей под ногами. Золотистый песок притягивал к себе взор, а цветущая флора и богатая фауна оцепляли сознание удивлением. Он посещал остров Оаху в прошлом, но сейчас это был Мауи, от которого перехватило дух с самого начала — с бирюзы рассыпающихся по берегу вод и маленьких домов, выстроенных в ряд и уходящих в глубь острова. «Хэнбок» остался на пристани под присмотром местного сторожа — у того улыбка беззубая, на голову шляпа наброшена, а рубашка пестрит яркостью синего цвета.              Ли крутил головой, созерцая. Деревья высились, и меж листьев разносилась песнь сидящих на ветках птиц; орхидеи и плюмерии выглядывали из-за зелени, и до носа протягивались ароматы готовящейся неподалёку пищи. Это был маленький город Кукуихале, численность которого доходила до трёхсот с небольшим человек, но при этом люди были на каждом шаге: бабушки сидели на стульях снаружи и, пока собранные недавно плоды овощей и фруктов лежали на табуретках перед ними, без устали друг с другом болтали, кто-то останавливался посреди дороги с корзинами и разговаривал с приятелем, соседом, мужики шли с удочками к морю, а дети подбрасывали мяч. Здесь внешне было больше народа, чем в Папеэте днём, и жизнь текла так спокойно, размеренно.              Ликс не знал, почему они приплыли именно сюда, однако, когда двери одной уличной забегаловки открылись, понял, что Хёнджин искал определённого человека. Им оказался намывающий стаканы возле кассы мужчина. У того из-под густых рыжих бровей взгляд направлен на мелкие пятна на стекле, губы поджаты, скрываясь за густой бородой.              — Можно заказать самое вкусное блюдо? — спросил подошедший Хёнджин, облокотясь о стойку.              Посуда тут же перестала иметь значение. Голубые глаза метнулись к расползшейся улыбке, и самому её удержать было невозможно.              — Хван, чтоб меня черти побрали, ты! — мужчина спешно обошёл кассу и налетел на Хёнджина с объятиями.              Стучал по спине, оттягивал за плечи и осматривал всего, полагая, что словил под солнцем горячку, но стоящий перед ним человек был настоящим, а не сотканной из воздуха иллюзией. Это воскресшее прошлое, которое невозможно было ожидать увидеть в обыденный, ничего не предвещавший день. Особенно в сопровождении с одним незнакомым парнем, который стоял сбоку и всё это время наблюдал. Светлые радужки столкнулись в немом вопросе с карими, но ответа никакого не получили.              — Томас, — мужчина выставил перед собой ладонь, крепко пожимая другую после произнесённого: «Феликс». — Эй, Труди, подмени меня на кассе, я отойду ненадолго.              Они вышли наружу, садясь на плетённые стулья, и Томми первым делом спросил о том, как проходят дела. Тут же оживился при упоминании Таити, стал интересоваться абсолютно каждым из их компании, радуясь за Патрика с Терезой, смеясь с погони Мако и Джисона и со спора второго с Чжиньюанем, искренне удивлялся, что Раури всё же осела в Папеэте. Ещё с тех пор, как они познакомились в далёких семидесятых будучи подростками, он знал, что она мечтала добраться до Калифорнии и начать жизнь с чистого листа там.              — Хотя и у меня всё пошло не так, как я планировал, — он хмыкнул, качая головой. — Я ж думал к предкам вернуться в Сан-Диего, да только весь этот шум, погоня большого города не для меня… А вот побывал здесь однажды и понял, что хочу остаться. Тем более, — Томми улыбнулся, поднимая руку — на безымянном пальце сверкнуло кольцо. — Я уже как год официально в браке и скоро стану отцом.              Брови Хёнджина взметнулись, и тело само подалось вперёд.              — Ты? Отцом? — получив кивок, Хван ущипнул себя за руку. — Ты же терпеть не можешь детей.              Сколько себя помнил, всякий раз, когда в компании заходила речь о будущем, Томас фыркал и говорил, что будет одиноким волком и никого ему рядом не надо. Он ценил тишину, вседозволенность и неограниченность. Его голова была забита только собственным благополучием, и он утверждал, что жена и отпрыски — это лишь балласт, который помешает ему развиваться в нужных ему сферах и будет отнимать энергию.              Но они в итоге стали его жизнью.              — Я был молод, и к тому же не нашёл ещё того человека, с кем бы действительно захотел построить семью. Все мы меняемся и не стоим на месте, — Томми растянулся на стуле и пригладил бороду. — А ты нашёл себе кого-то?              Облако неловкости повисло меж ними: Феликс посмотрел на свои руки, ковыряя заусенцы, а Хёнджин — на него. Что ему сказать, если ответ балансирует между двумя гранями: «Нет» и «Да»? Это было промежуточным, неясным, точно таким же, как в пасмурный день неизвестно, пойдёт ли точно дождь или нет.              Они не были связаны ничем. Под совместным статусом вырисовывалось неуверенное «приятели с привилегиями», но не больше. Однако Томасу хватило тактичности и заминки, чтобы метнуться к другой теме, с которой всё должно было начаться.              — А зачем вы сюда приплыли?              Как только Феликс сказал про Гавайи, Хван сразу же вспомнил про Томаса. Мако называл друга глупцом, выбравшим путь отшельничества и ушедшим насовсем туда, где жизни было слишком мало, а Джисон, наоборот, восхищался, и упомянул, что однажды мотался к нему в гости. Хан так расхваливал природу райского острова Мауи, восхищался добрым людом в Кукуихале, открывшейся под руководством друга забегаловкой и без остановки расписывал красоту предоставленного на проживание дома, что Хёнджин невольно запомнил это. Он сам бы хотел побывать там, только не мог собраться никак.              А Феликс стал тем самым спусковым крючком, который привёл его к отголоску прошлого, с которым Хван когда-то перетаскивал из одного дома в другой мебель, устраивал парусные гонки и которого неоднократно тащил пьяным домой.              Он надеялся, что Томас не откажет, иначе пришлось бы в срочном порядке искать другой ночлег. Но улыбка и сказанное: «Я тебя, что, с голым задом оставлю?» — растопили всякие сомнения и кружившие в голове заботы.              — Приходите часам к пяти сюда, у меня смена закончится, — они поднялись со стульев, и Томми достал папиросу, закуривая. — Пойдём ко мне, посидим чутка, с женой познакомлю, а потом отведу куда надо.              Хёнджин обнял его, благодаря, Феликс пожал руку, и они разошлись. Времени было ещё предостаточно — только полдень, но ближайшие часы оказались заняты походом до парка. Сквозь заросли высокой травы, по ветвистым дорогам и следуя строго деревянным указателям и ломаному английскому местных, они дошли до обрыва. Ликс подошёл почти что к его краю, прислонил ладонь к коре дерева, глубоко вдыхая свежий воздух, и обвёл взором местность.              Длинная серая полоса береговой линии омывалась белой пеной лазурных вод. Яркая, неоновая зелень смешивалась с тёмными деревьями, кустарниками и рассеивалась у подножия горы.              Красиво. До невозможности прекрасно, сковывая по рукам и ногам без возможности отступить. Хёнджин достал фотоаппарат и запечатлел местность, а вместе с ней и повернувшегося к нему с улыбкой Феликса. Блеск его глаз разливал по сердцу мёд, и хотелось оказаться ближе. Подойти, обнять и прижаться щекой к светлым волосам. Отказывать себе в осуществлении промелькнувшей мысли он не собирался, поэтому, опустив на землю сумку, утянул его в кокон своих рук. Ли привычно упёрся затылком в плечо, и внутри всё зашлось в трепете.              Когда они стали зависимы от касаний, не перетекающих ни во что большее? Это случилось до поездки на Гавайи или в течение их пути?              Ответа дать не могли, как и отлипнуть друг от друга. Стояли, мерно дышали и боялись разрушить хрупкий момент, когда ветер прекратил своё движение и волны не разбивались о песок. Это было умиротворением, которое не смел потревожить никто, ведь на расстоянии многих километров они опять одни. И это прекрасно.              Переплетя пальцы, Хёнджин и Феликс исследовали новые земли до тех пор, пока не заболели ноги. Наручные часы показали четыре, и они поспешили вернуться к забегаловке. Внутри неё стало ещё больше людей, причём добавились подростки. Те не скрыли своей заинтересованности в чужаках, смотря им вслед и косясь на них. Но было всё равно на накручивающих на пальцы волосы девушек. Всё внимание забрали вскрикивающие старики — кто-то хлопал в ладоши от победы в костях, а кто-то в негодовании стучал по столу и осыпал блаженным матом. По крайней мере, так казалось.              Томас освободился быстро — попрощался с рабочим составом и увлёк за собой своих гостей. Вёл их по дороге меж рядов маленьких домов до тех пор, пока не показался его — светло-коричневый, с крышей, по которой разливалось золото солнца. Возле растянутых верёвок стояла женщина, снимая бельё. Из-под её кофты торчал округлый живот. Томми подбежал к ней, приветствуя поцелуем, и забрал таз. Невольно Хёнджин и Ликс стали свидетелями негромкого, но трепетного разговора, где глаза по отношению друг к другу горели и меж телами цвела любовь, переплетаясь.              Алайна оказалась донельзя хорошей хозяйкой и приятной женщиной. Она была старше Томми на пять лет, но при этом выглядела намного моложе его. Её тёмные волосы, заколотые на затылке, не скрывали тонкой шеи и вытянутого лица с мягкими чертами, а улыбка кричала о добре.              Алайна сразу же подхватила Хёнджина и Феликса за руки и увела их к столу на заднем дворе. Тот был уставлен вкусностями, отчего глаза разбегались и мысли путались в названиях: поке, лау-лау, спам-мусуби. Она указывала на каждую тарелку и твердила, что всё вкусно, обещая потом принести десерты.              Но к еде они почти не прикасались, ведь без умолку каждый говорил о себе, о далёких временах, доводящих до приступа смеха ситуациях и жизни в целом. Алайна должна была выйти замуж за сына плотника на другом конце их города, но столкнувшийся с ней на вечере танцев Томми увязался и в конечном счёте забрал сердце. Он приблизил к себе женскую ладонь и поцеловал её, смотря с выливающимся за пределы теплом на свою любовь.              Хёнджин не подозревал, что его взгляд, обращённый к Феликсу, был почти таким же, когда низкий бас прорезался и вещал о том, где ему довелось побывать, что его окружало и какие красоты были на других континентах. Он сравнивал отношения людей к приезжим, менталитеты, понимая, что ещё не все готовы принимать «других», отличных от коренного населения, что не могло не угнетать. Однако быстро соскальзывал с плохого на тропу хорошего, приводя в пример разношёрстные компании на начале своего пути. Там таиландцы, филиппинцы и китайцы уживались на малой территории гостевых домов, и невозможно было не смеяться, когда при входе на кухню Ли однажды застал картину, написанную маслом:              Низкорослый китаец валялся на полу, стряхивая с себя муку, пока филиппинец орал, что остался без ужина из-за подставившего подножку таиландца, но тот развёл руки и ткнул пальцем в ошеломлённого Феликса, говоря, что это он испугал его в дверях, поэтому дёрнулся и запустил цепную реакцию.              Это было приятно — хранить за плечами багаж странных, забавных и даже печальных историй, чтобы потом перелистывать их одну за другой и понимать, что всё было прожито не зря. И каждый, присутствующий за столом, мог сказать то же самое, понимая, что дальше будет ещё больше новых забот, проблем и радостей.              Феликс впервые почувствовал себя частью чужой семьи, куда его радушно запустили ненадолго, и чувствовал себя обязанным хоть как-то помочь, поэтому вместе с Алайной под конец застолья пошёл в дом, унося посуду. Он оттеснил её в сторону и встал у раковины, наливая моющее средство на губку и оттирая остатки еды. Она стояла с полотенцем наготове и принимала чистые тарелки, советуя посетить некоторые места на Мауи, потому что они точно не смогли бы оставить их равнодушными.              — Вы просто обязаны посетить вулкан Халеакала на рассвете! Боже, это такое красивое место, — улыбка тронула тонкие губы и голос стал мечтательным. — Мы с Томми бываем там по несколько раз на месяц. Правда, от нас туда очень далеко ехать, но мы обычно спим днём, чтобы ночью было легче в дороге, и к восходу солнца оказываемся там. — Она прищурилась и бедром прислонилась к столешнице. — Не хотите поехать с нами? У Томаса через четыре дня выходной, места в машине будет достаточно. Она у нас, конечно, не такая дорогая и комфортная, но путь выдержит.              Феликс застопорился, прикусывая кончик языка. Как он мог решать за двоих? Возможно, у них уже были расписаны все эти дни, а одним ответом перечеркнулись бы все планы.              — Я поговорю с Хёнджином, и мы тогда скажем, — выключил кран и вытер руки о полотенце.              Алайна комментировать не стала, лишь качнула головой, вытирая последнюю тарелку. Только в один момент зашипела, укладывая руку на живот, а Ли перепугался, тут же спрашивая, всё ли нормально.              — Толкается, — объяснила она, выпрямляясь. — Очень буйный, постоянно покоя не даёт. Томми уверен, что мальчик, а я чувствую, что девочка унаследовала его характер и постоянно меня достаёт, — по-доброму усмехнулась она, закрывая шкафчик.              Беспокойство отлегло; в голове уже успели пронестись сценарии, как он бежит на улицу, зовёт хоть кого-то, чтобы помогли, ведь не имел ни малейшего понятия, что делать с беременной женщиной. А если бы наступили преждевременные роды? Ли никогда не смог бы забыть эту поездку на Гавайи.              — А думали уже, как назовёте?              Алайна кивнула и повела Ликса к выходу из дома, где снаружи уже слышались восклицания, на сей раз о спорте.              — Олина, если дочь, и Меле, если мальчик, — Ли раскрыл рот, но его опередили, объясняя: — Они символизируют счастье, и, если наречь ребёнка одним из этих имён, то оно будет сопутствовать им на протяжении всей жизни.              Уголки губ вздёрнулись сами по себе — собственное имя Феликса означало то же самое. Мама выбирала его, ведь так же хотела, чтобы всё хорошее окружало его и куполом охраняло от невзгод. Возможно, это действительно сработало, ведь внутри трещал костёр, согревая сбывшимися желаниями, мечтами, перспективами на будущее. И, может быть, тот, кто пишет историю его судьбы будет так же благосклонен, позволяя обрести тот самый хэппи-энд, случающийся только в книгах.              На улице уже стемнело; стрёкот насекомых смешивался с трещащими кусочками песка и мелких камней под подошвой. Феликс думал, что их временный дом окажется где-то неподалёку, но Томас, шедший во главе, повёл их в другую сторону — к лесу — по идущей в гору тропе. Там не было страшно — не тогда, когда во тьме пальцы рук переплелись и широкая ладонь грела своим теплом, крича о безопасности. Яркие цветы даже в темноте пленяли его — жёлтые, розовые, оранжевые — и хотелось остановиться, чтобы рассмотреть их. Но тело устало за насыщенный день, веки закрывались, и организм просил упасть и проспать часов с десять.              — Мы пришли, — Томми кивнул и пришлось прищуриться, чтобы заметить очертания одноэтажного дома, сбоку от которого был обрыв, обросший травой.              Листва деревьев ласкала деревянную стену, корни мощного ствола оплетали землю и змеями тянулись к террасе. Но правее от них слышалось журчание водопада. Феликс открыл рот, видя, как вода срывается и падает вниз, разбиваясь о камни и землю. Это и правда красиво.              — Мы с Алайной частенько выбираемся сюда, потому что полно свежего воздуха, уединения ещё больше, сами понимаете, — хмыкнул Томми, открывая дверь и включая свет. Вспыхнули лампы вместе с ярким убранством. — Так, это спальня, — прямо при входе встретили светлое одеяло, маленькие подушки и обрамлённое алым тюлем окно. — В тумбах наши вещи, но нижние полки свободны, поэтому можете положить что-нибудь туда. А, и в шкафу верхние две незаняты. Комплект чистого постельного белья снизу… Здесь кухня, — длинный ряд столешниц у противоположной кровати стене был украшен синими плитками и лепными горшками и вазами.              На бревенчатых стенах картины — простые абстракции и натюрморты — а между ними широкая арка, ведущая в зал-столовую. Больше всего внимание приковывал длинный ряд окон, позволяющий наслаждаться растительностью, водопадом и звёздным небом прямо так — внутри.              — Но мне больше всего нравится место моей силы, — ухмыльнулся Томми, ведя к душевой и санузлу. — Вот я здесь всё сам вручную расписывал, пока ждал своей очереди.              Он кивнул на пол, на котором выведены узоры синей краской. Потёртые в некоторых местах, неаккуратные, но в единстве создающие целое произведение искусства.              — Я сюда притащил и диван, и книги, и лампу повесил, — не переставал описывать он, восхищаясь самим собой же в прошлом. — Так что, если станет скучно, вы знаете, где быть.              Томми оставил ключи на столе, пожелал спокойной ночи и ушёл в хорошем расположении духа. За закрывшейся дверью повисло молчание, но ненадолго: Ли сообщил, что пойдёт в душ и как можно скорее завалится спать, а Хёнджин стал раскладывать вещи.              Рядом со своими появились чужие — непривычно и снова странно. Он давно не бывал ни с кем вдвоём в путешествиях и не жил вот так. Сопутствующая с ним тишина прерывалась шумом воды из ванной, голосом, запевшим одну из популярных песен, которая приелась ещё на Папеэте, и слышать всё это казалось таким правильным.              И чувствовать тоже, особенно тогда, когда свет погас, и Феликс прижался щекой к груди, где сердце билось уже для него.              Хёнджин просил время помедлить и не нестись стремглав как обычно, но оно его не слышало. Дни на острове летели с той же скоростью, с которой птицы уносились ввысь и кружились в вихре. Это каждое утро, которое начиналось с решения, куда отправиться сегодня, как далеко зайти, что приготовить на ужин. Это ленивые поцелуи, спокойствие, разлитое по кружкам чая и кофе, неспешность во всём и наслаждение друг другом.              Пока Хёнджин чистил зубы, Феликс пел в душе и утягивал его к себе чисто ради «экономии воды». Пока солнце светило ярко, они поднимались в гору и спускались к берегу, отмечая, как сильно отличаются пляжи. Фиксировали флору и фауну не только в памяти камеры, но и в хранилище разума, где у них была отдельная ячейка для Гавайев. Они возвращались в дом под вечер, сидели на террасе либо в тишине, либо переговариваясь обо всём. Снова философия, география, жизнь, рассматривая руки друг друга и как правильно они выглядят вместе — ладонь Феликса утопала в длинных пальцах, и те подушечками оглаживали кожу. Медленно, размеренно, успокаивая сердцебиение.              — Алайна предлагала встретить рассвет на вулкане, говорила, там красиво, — протянул Ликс, обводя мелкие шрамы нежным касанием.              — Ты хочешь? — мягкий голос на ухо укрыл одеялом, и не было желания выбираться больше никуда. Пусть всё бы застыло и осталось так.              — Можно, — пожал плечами, но потом вздохнул: — Только выезжать надо будет завтра ночью.              — Съездим.              Ликс улыбнулся. Ему было интересно узнать, каким же предстанет Халеакала и что особенного там. Правда, жалел об этой идее, когда машина подскакивала на кочках и темнота вокруг утягивала в пучину дрёма. Голова упала на плечо Хёнджина, не перестающего обсуждать с Томасом Дэвида и его рандеву в Африке, широкая ладонь легла на бок, медленно поглаживая, и стало слишком хорошо. Ни Алайна, ни Томми не задавали лишних вопросов, хотя прекрасно видели, что происходит.              И убедились в этом ещё больше, стоило взобраться на спящий вулканический щит. С остановками, задержками, но прямо к восходу, когда полоса горизонта зажглась оранжевым пламенем и лёгший на землю туман показался ватой. Там холодный ветер кусал щёки и приоткрытые губы, жидкие рубиновые кристаллы растекались по пространству и огненный шар своей яркостью поражал, заставляя щуриться.              «Дом Солнца». Именно так называли Халеакалу в переводе с полинезийского, и Феликс думал, что это чистейшая правда.              Здесь восхищение мешалось со страхом, ведь в любую секунду земля могла содрогнуться и вулкан бы пробудился, как это было около века назад. Тут время замедлялось, и самая яркая звезда не торопилась бегать по небу, унося за собой очередной день.              Хёнджин хотел запечатлеть и это мгновение, но Томми предложил идею лучше.              — Дайте я сфотографирую вас обоих, — перенял в руки камеру и навёл объектив.              Там, на фоне Солнца и размазавшейся жёлтой акварели, Хван закинул руку на плечо Феликса и прислонился виском к его голове. Светлые пряди защекотали кожу, коснувшиеся талии пальцы обожгли её, а протянувшийся до носа аромат фруктов был уже таким родным. Ему хотелось обязательно найти место на доске на «Хэнбоке» для новых фотографий и повесить вот эту, где его слабость была запечатлена сбоку и смотрела, улыбаясь.              У них оставалось совсем ничего — меньше суток — на острове, оттого потребность провести больше времени в уединении взяла вверх. Поблагодарив Томаса и Алайну за поездку, они вернулись в дом и с порога пристали друг к другу — вместе готовили на кухне еду, которую можно было бы взять с собой в обратную дорогу, целовались слишком долго, но намерено прерывались, ведь сначала нужно было убраться по всему дому, прогуливались по окрестностям в последний раз и обсуждали то, что Джисон точно обрадуется сувенирам, найденным в торговой лавке.              Однако мажущие горячие взгляды скручивали нутро и не оставляли сомнений, что поездка на Гавайи завершится самой приятной нотой.              Сумерки накрыли остров, и восседающая на небе Луна заползла в окно. Она подсвечивала мокрые следы, ведущие из душа прямиком к постели. А на той Феликс оголённый. Только вдоль его бёдер тянулось полотно одеяла.              Лунный диск поспешил скрыться за облаком.              Мерно вздымающая грудная клетка покрылась мурашками томительного ожидания. Пальцы сжимали края ткани, пока Хёнджин, сотканный из тьмы и слабого света прикроватной лампы, смотрел на него. Одними глазами целовал губы, нежно сжимал шею, исследовал кожу до самых тазовых костей и мнимо сбрасывал лишний предмет.              Ликс в своём невинном обличии походил на сотканную из мрамора статую, только все представления о его святости рассыпались к ногам, когда он сел на колени, несильно запустил пальцы за полотенце и дёрнул на себя. Кончик носа коснулся поджавшегося живота, провёл по нему, вдыхая с прикрытыми глазами аромат геля для душа, и губы опалили касанием кожу. А затем ещё, ещё, клеймя каждый сантиметр собой. Выжигая собственное имя на теле с касанием языка. Оно и так уже невидимо отпечаталось на нём куда глубже, чем кожа. Хёнджин приоткрыл рот, ощущая застилающую рассудок пелену вожделения, и положил ладонь на светловолосую макушку.              Феликс запрокинул голову и посмотрел в затянутые желанием зрачки. На их дне клубился голод, который утоляться и не собирался. До урчания доводил нервы и воображение, чьими руками были созданы десятки картин, но реальность вновь переплюнула всякую фантазию.              Им было постоянно мало.              Хёнджин огладил усыпанную звёздами щёку. Не смея оторваться от созерцания, он впивался взглядом в каждую деталь: в изгиб бровей, в влажный блеск губ, в длинные ресницы. Под полотном ночи и жёлтым отливом лампы Ли Феликс выглядел ещё прекраснее, и перестать на него смотреть не было сил.              — Красивый.              Внешне и душой. Ликс замер. Всё его сознание упало к длинным ногам и закричало о том, что этого не должно было случиться. Но оно уже валялось там и покорно вручало сердце, позволяя или растоптать, или принять его. Он повернул голову, оставляя поцелуй на ладони, на запястье, выше, прокладывая дорожку по предплечью. Хёнджина хотелось всего — с головы до ног утопать в нём, его руках, обуреваемой страсти и наэлектризованном воздухе, в его заботе, ласке, смехе, истории, глазах. На страницах его жизни вывести своими чернилами примечание с признанием:              У меня есть две причины остаться, и одна из них ты.              Полотенце оказалось на полу, лопатки впечатались в матрас, а Хёнджин — в Феликса, утягивая в поцелуй. Глубокий, срывающий дыхание и опьяняющий. Ли руками обвил шею; ступня скользнула по задней части бедра, подталкивая, и широкая ладонь Хвана прижала к себе согнутую ногу. Соприкасающиеся члены заставляли ронять слишком пошлые, мокрые и нетерпеливые звуки, которые смешивались с шумом водопада.              Близость — лишь средство выпустить накопившееся желание и напряжение. Но почему тогда так не хотелось отрываться от этих губ и переставать их сминать? То нежно, то грубо, сталкиваясь языками и дразня паузами. Так нравилось слышать тихий голос Феликса и сладкую музыку стонов, оплетающую что-то внутри. И это что-то билось сильнее в клетке тела, выключало разум и проворачивало чувствительность на максимум.              Взгляды переплелись. В них против первоначальных установок одно и то же:              Мы проиграли.              …              Хочу тебя.              Это было ошибкой — узнавать Ли Феликса и быть с ним настолько близко — не телом, а всем собой. Пробираться сквозь завешанный сотнями лиан путь, и видеть свет по ту сторону, показывая в ответ свой.              Ошибкой, потому что иррациональная часть сознания возымела над той, что твердила «простое развлечение».              Нисколько.              «Простое развлечение» не будет смотреть так в ответ и не будет тянуться за той же непривычной мягкостью. Не будет сжимать в объятиях ещё сильнее и осыпать шею мелкими поцелуями, пока длинные пальцы с неспешностью растягивают, хлюпая смазкой. И не будут приближать к себе, желая ощутить полностью, при первом толчке.              Кожа к коже.              Взгляд к взгляду.              Жажда к жажде.              Стон утонул во рту, а затем сладострастные звуки стали отскакивать от стен, хлестая плетью слух. Заставляли закатывать в наслаждении глаза и двигаться. Быстрее. Сильнее. Чётче. Хёнджин выпрямился, поднял сначала одну ногу, укладывая к себе на плечо, а потом вторую и дёрнул бёдра на себя, вгоняя глубже. Видел, как блестящие капли предэякулята оседают липкими пятнами на животе, как тот заходится дрожью при каждом толчке. И откинувший голову на подушку Феликс не мог оторваться от разглядывания — рельефный, являющийся живым пороком Хёнджин убивал.              Каждым резким соприкосновением паха о ягодицы, своей закушенной нижней губой, своими пальцами, сжимающими его ноги, и своими глазами, в плену которых он оказался.              Нужно отвернуться, но Ли не мог. Лишь вскрикивал и досадно сводил брови, когда Хван намеренно замедлялся и замирал. А потом рвано глотал воздух, когда член задевал простату, и одно и то же имя срывалось с его раскрасневшихся губ.              Хёнджин снял ноги и развёл их, намеренно оказываясь ближе. Порочным искушением заматывал, водя головкой по входу, и с резким толчком поймал соскочившее:              — Джинни…              Сладко, приятно, до невозможности надо. Пальцы нашли друг друга, и широкая ладонь вжала кисть в матрас. Второй рукой Хёнджин обхватил его бедро, приподнимая таз, меняя угол, и новый толчок заставил Феликса выгнуться с надрывным стоном. Он чувствовал, как тело под ним теряет остатки контроля, как внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него. Его собственное дыхание срывалось, и терпение лопалось, подводя к краю.              Невыносимая медлительность менялась резкими толчками, горло саднило от стонов, которые утопали в смазанных поцелуях и отскакивали от стен. Феликс уже не мог говорить ничего: весь мир сузился до этого ритма, до этого имени, которое сладостью разливалось на языке.              Джинни.              В голове, в венах с кровью, оплетающий пока хрупкой, тонкой плёнкой сердце. Оставляющий свой след с каждым касанием губ на влажной коже. Пронзающий своим взглядом и каждым движением бёдер. Хёнджин обхватил головку члена, размазывая предэякулят, и стал водить по стволу с той же скоростью, с которой наполнял. И это сводило с ума. Феликс закусил губу, пытаясь сдержать новый стон, но безуспешно.              Один за одним срывался.              Хёнджин наклонился и поймал его губы в поцелуе, входя со звонким шлепком и шипя от того, как Ли сжался. Удовольствие пронзило до мычания и дрожи, а жар и рваное дыхание обожгли. Бёдра двигались ещё несколько секунд, прежде чем задрожали в оргазменной неге, разливая по телу усталость и наслаждение. Хван уронил голову на плечо Феликса, и во влажные чёрные волосы вплелись пальцы. Медленно пригладили, прижимая к себе и успокаивая бешено скачущие сердца.              Пахло сексом, карамельным гелем для душа, и тем невысказанным, что висело меж ними. Ликс, облизнув губы, посмотрел перед собой — на стену, плитку, вазы. Уже завтра этого всего не будет, а через недели полторы их пути должны разойтись окончательно и добить расстоянием в шесть с половиной тысяч миль. А он не хотел. Совершенно нет. Этой поездкой загнал себя в больший тупик, и выбраться из него не мог. А может уже и не пытался, принимая реальность и то, что она, скорее всего, осколками его полоснёт.              — Хёнджин…              — М? — он потёрся щекой и опалил дыханием кожу.              Феликс чуть потянул за пряди, и Хван посмотрел на него, нехотя отлипая. В темноте глаза казались ещё чернее, но не было паники, не было страха. Лишь то самое спокойствие, которого ему так сильно не хватало.              — А что, если бы я остался на Таити? — хрипло, сглатывая подступающий ком.              Густые брови двинулись к переносице. Тяжесть пропала с тела, переносясь на поставленный сбоку локоть.              — Ты же хотел уехать.              — Ну просто представь.              Воображение стало рисовать ту реальность, которой быть не должно. Там с утра Хёнджин бы просыпался и чувствовал, как под боком сопит Ли, покрывал бы смотрящие на него лопатки поцелуями и слышал бы вялые протесты отстать. Он бы доставал уже не одну кружку, а две, неизменно вытягивал бы из шкафа печенье и ощущал, как кольцо рук притягивает к себе за живот. Спорил бы о книгах опять, слыша, что «Идиот» — это не роман русского писателя Достоевского, а он сам, но потом бы усаживал Ликса на бёдра и рисовал на его коже узоры своими губами.              Хёнджин пропадал бы в яхтенной школе и на дополнительной подработке в баре, мешая коктейли, а потом плёлся бы по пристани и вваливался на яхту, где уже горел свет и стоял запах приготовленной еды. Он бы просто падал в океан рук и растворялся бы в нём, в голове крутя одно и тоже, что так и должно быть.              Они бы думали, куда можно поплыть, и Хёнджин предложил бы объездить всё вновь, но уже вместе, понимая, что одно и то же место заиграет совсем иначе из-за того, кто находится рядом.              Пока Ликс вглядывался в него, Хван с пробежавшими по телу мурашками осознал, что в этом ближайшем будущем видел подле себя его. Вместе. На одной лодке. Утром и ночью.              — Я был бы рад, — честно признался, видя эти картины как наяву. Но в них не хватало всего лишь одной детали. — Но что, если бы ты остался со мной?              Не на острове, а именно с ним, вкладывая ладонь и соглашаясь идти дальше. Не оставаться только на этой точке, изображённой на карте, а нырнуть за её пределы и жить.              У Феликс сердце зашлось в быстром темпе. Он помнил свой опыт в прошлом, который после себя оставил рваную рану и привкус выплаканной соли, оттого не хотел наступать на одни и те же грабли дважды. Но разница в том, что Хёнджин смотрит на мир так же, как и Феликс, и в своём ближайшем будущем уже его видит. Это было отсутствие цепей контроля, ощущение нужности и потребности, желание так же выстроить своё личное счастье, несмотря на пробы и ошибки.              Это было тем, чего не хватало.              Феликс положил ладонь на щёку, большим пальцем касаясь родинки под глазом. Возможно, это будет очередным неверным решением, которое вновь разобьёт его, но сейчас внутри сидела только одна самая искренняя мысль.              — Я был бы рад, — вручая своё сердце окончательно.              

???

Центральная часть Тихого океана.

3 дня в океане.

      Голова болела. Она раскалывалась на кусочки, пульсировала в ране, напоминающей о шторме, и вынуждала мучаться, ведь обезболивающее предназначалось только для Хёнджина. Его было совсем немного, и лишние траты нельзя было допускать, ведь из них двоих только у одного перелом. Сомкнув челюсти, Ли терпел, однако как только проходило полчаса и морщины разглаживались на чужом лице, ему самому становилось легче, словно он выпил таблетку, а не Хван.              «Такая у нас с тобой связь. Тебе плохо, мне — тоже. Тебе нормально — и мне так же», — хмыкал Феликс и оборачивался через плечо.              Он смотрел на Хёнджина, на которого падала тень натянутой сверху ткани — чтобы солнце слишком не пекло — но его сердце все равно билось неровно. Что-то неприятное стягивало цепями и сжимало раз за разом.       Его дом рядом, но всё равно неспокойно.       Наверное, дело было в том, что он видел всю ту же синеву океана и падал в чернь своих мыслей даже при любой попытке отвлечься. Ничего не выходило. Только самое плохое пробиралось в мозг и в него. Медленно, поглощая веру в хорошее.              Когда Ли узнал, сколько квадратных миль окружает их, паника и чувство безысходности сковали по рукам и ногам. Словно, им было суждено остаться здесь навсегда и подохнуть в том месте, к которому они тянулись с юношества. Вода была врагом, растянувшимся на многие километры, и против неё было лишь одно оружие — яхта, спасающая от встречи со дном. Невозможно было ни с кем связаться, ровно как и надеяться на поиски.              Когда им так нужна была помощь, её попросту забрали и выкинули на попечение самих себе.              А точнее самому себе, ведь только Феликс мог нормально функционировать в отличие от поломанного Хвана, и был вынужден тащить на плечах заботу о двоих, хотя ощущалась она, как забота об одном.              Из любой ситуации можно найти выход. Но что, если ни единого просвета не намечалось и даже солнце, как назло, ушло, скрываясь за ватой облаков? Даже ветер был против них — всего два с половиной узла в час. Изначальная идея вернуться к прежнему курсу на Сан-Диего потерпела крах — с таким ветром это заняло бы месяцы, а время, как всегда, было не на их стороне. Если продовольствия хватит хотя бы дней на тридцать и они выживут, это уже будет чудом. Но рана Хёнджина пугала. Ослабленный организм попросту не сможет пережить этой качки и отсутствие нормальной медицинской помощи. И в одно утро Ликс, проснувшись, возможно, найдёт его мёртвым.              Стянуло желудок и перед глазами поскакали точки, вынуждая опуститься на скамью. Он не переживёт этого, если прямо на своих руках потеряет того, кто заполнил ту гнетущую пустоту сердца и подарил ему то, на что Ли прекратил надеяться.              Любовь.              Самая тёплая, мягкая, когда человек напротив протягивает руку и идёт по жизни рядом. Он не превращается в центр Вселенной, а открывает её и изучает вместе, шаг за шагом. Такую разную, яркую, красочную. Закрывает спиной от невзгод, а в ответ ощущает, как к груди прижимаются, спасая тело от ядовитых стрел проблем. Это покой, который находился в самом себе и в нём. Тишина, в которой комфортно молчать. Понимание, что можно побыть слабым и защититься объятьями.              Но сейчас Феликсу нужно быть сильным ради них обоих.              Нос «Хазаны» смотрел в сторону предполагаемых Гавайев — того места, которое изменило всё. Воспоминания о них накрывали приятной волной, и скосившийся взгляд на карту прокрутил в голове шестерёнки.              Может, им и не надо в это треклятое Сан-Диего?              Пунктиром в соответствии с координатами был проложен путь прямиком до берегов Мауи. Цветущий зеленью и пахнущий зародившейся любовью остров мог встретить их вновь и стать спасением или прямой смертью. Уголок губ дрогнул против воли. Как символично. Ведь если ненароком проскочить Гавайи, дальше будет вновь вода до самой Японии и тогда уже никто не поможет точно.              Внутри скрежет разнёс по коридорам души едкое: «Вы всё равно умрёте, не пытайся». Но в противовес этому сбоку кашлял Хёнджин, морщась во сне, и Ли не мог пойти на поводу у той мерзости, оплетающей его изнутри. Она была ядом, который необходимо устранить, и Феликс пытался выбить её любым способом, загоняя себя уборкой в трюме, работой с системой водоснабжения и расчётами.              Если бы погода была на их стороне, он бы предпочёл вернуться на Таити. За пару месяцев Ликс успел изучить Папеэте и стал считать его вторым домом — туда хотелось возвращаться, чтобы каждый раз встречаться с Джисоном, пропадать с ним в баре или у него дома и освобождать их обоих от груза бытовых забот. Он бы хотел сейчас увидеть его рядом и упасть в его объятия, чтобы просто поговорить, окончательно выпустить то, что глодает его, как собака — кость.              Но это было невозможно. Если бы Феликс не крутанул бы штурвал на девятнадцатом градусе налево и не принял бы решение сделать крюк в пользу Гавайев, у них бы не осталось ни единого шанса. «Хазана» шла бы против течения, и ветер уменьшал бы и без того маленькую скорость. Это была бы пустая борьба со стихией, которая и без того покалечила их. И продолжала делать это до сих пор, ведь любой взгляд, брошенный за борт, разжигал внутри ненависть и пробуждал дремлющий страх.              А что, если шторм опять настигнет их? Смогут ли они выбраться вдвоём, или всё повторится по одному же сценарию, доводя Феликса до потери сознания и выбрасывая Хёнджина за борт?              Ли помотал головой и провёл ладонями по лицу, пытаясь соскрести ногтями эти мысли.              Нельзя об этом думать, всё только налаживается.              Дрогнувшими пальцами он поднял лежащую рядом ручку и бортовую тетрадь. Последняя заметка от одиннадцатого октября, сделанная ещё с утра, когда об урагане ничего не было известно. Почерком Хёнджина выведены координаты, скорость ветра, а ниже — строки Ликса.              «До Сан-Диего приблизительно полторы недели. Я уже жду, когда мы передадим яхту и поедем дальше. У нас будет достаточно денег за переправку; часть из них мы думали оставить Джисону — он подумывал над переездом ближе к центру, они ему понадобятся.       P.S. 22.54.43.11. Жди, мы скоро будем!»              Феликс сглотнул и съехал ниже, выводя корявую дату.              «Сегодня, наверное, четырнадцатое октября. Я не помню, сколько провалялся без сознания, даже не знаю, сколько сейчас времени, но, если честно, всё равно. Просто хочу понимать, как долго мы здесь пробудем. Я… То есть мы…»              Мысли никак не шли и складываться в связные строки не собирались. Рвань — такая же, как и в памяти, и в жизни сейчас. Но Ли пытался её хоть как-то стянуть, выдыхая и сжимая ручку сильнее.              «Мы попали в шторм одиннадцатого октября. «Хазана» потерпела крушение… И я вместе с ней. Мне казалось, что она развалится и утянет меня на дно, пока где-то далеко океан забирал моего Джинни. Возможно, я бы и умер, если бы не мысли о нём, которые меня спасли. И сам Хёнджин меня спас.       Всё это дело — такая глупость. Почему нельзя вернуться в прошлое и всё изменить? Мы бы ни за что не согласились и всё было бы как раньше. Зачем мы только решили поиграть в альтруистов? Кто теперь вернёт нам здоровье и время? Ну кто?! Эти бабки, которые никакого значения уже не имеют? Люди, которые наверняка считают нас мёртвыми?       Никто.»              Губы поджались, и подбородок затрясся, но Феликс сомкнул челюсти, прогоняя наваждение.              «Я боюсь, что не справлюсь и подведу не только себя, но и Хёнджина. У нас мало еды, с водой тоже туго, медикаменты заканчиваются… У нас всего один шанс добраться до Гавайев, но если проскочим их — подохнем. Все один гребанный шанс, иначе мы трупы.»              Ликс закрыл тетрадь и запустил руки в волосы, утыкаясь взглядом в доски. Всё, что он мог делать — просто наблюдать за тем, что происходит вокруг и говорить с Хёнджином, когда он бодрствовал. Но сейчас тот заснул спустя долгое время, и делал это, находясь не по пояс в воде, а на относительно нормальной лежанке. Феликс спрашивал самого себя, как его любви удалось выжить и как среди вздымающихся волн получилось зацепиться за шлюпку? Как он удержался, когда волны походили на гигантских монстров, желающих поглотить до конца и без остатка?              Однако ответа не находил, да и особо не пытался. Это приносило лишнюю головную боль. Хёнджин цел, и это самое главное.              Ветер скользил по коже и трепал короткие волосы у лица. За опущенными веками Феликс раз за разом отматывал ленту памяти до прошлого и проживал его вновь и вновь. Это было вторым, что он мог делать, находясь в замкнутом пространстве яхты. И это всё, что у него получалось делать уже третьи сутки.              Внутри запустился таймер, и Ли молился, чтобы Мауи оказался намного ближе и как можно скорее яхта причалила к его берегу. Он бы снова прошёлся вдоль золотистого берега, пена бы омыла его ноги, и за запястье схватили бы длинные пальцы, притягивая к себе и не отпуская. Тогда бы было уже ничего не страшно.              Два с половиной узла в час, тысячи миль до нужной точки, и совсем малый шанс на выживание.              Игра со смертью началась.       «Хоть бы всё получилось. Пожалуйста.»