Adrift

Шесть месяцев назад.

Тихий океан.

      Сотканная из золота пелена накрыла синие воды. Они сияли под лучами и разбивались малыми волнами о борта «Хэнбока». Хёнджин впервые за последние месяцы спал так долго и спокойно — за закрытыми веками пейзажи удивительной красоты смешивались между собой, но особенно ярким был один. Там нагретый песок впивался в оголённые ступни, сумерки обнимали остров и звёзды медленно зажигались на небе. Но Хван наблюдал за теми, что появлялись в чужих глазах — таких бездонных, манящих и обращённых к нему. Он во сне ощущал, как по руке скользят пальцы и переплетаются с его, мягко подталкивая к себе, и губы утягивают в плен сладкого поцелуя.              Это было так правильно — стоять вдали от всех людей, от мира, на своём маленьком клочке суши и быть рядом. Ощущать каждой клеткой тела присутствие человека, который за малый промежуток времени заполнил собой зияющую пустоту, и понимать, что расставаться с ним уже не хочется. Внутри скребли острые когти того, что Хёнджин забросил слишком далеко и запер на ключ. Оно разрывало замки, сбрасывало цепи, и сквозь видимые раны пробивалось такое непривычное:              «Не уходи.»              «Может, что-то получится?»              «Ты же тоже хочешь, правда?»              «Ты больше, чем «друг», знаешь же?»              «Не обязательно всю жизнь быть одним. Можно ведь попытаться.»              Направленный на него взгляд вытаскивал это всё из глубин, и даже нарисованная сном реальность раскрывала глаза на правду.              Хёнджин не хотел больше скитаться по миру только лишь со своей яхтой. Сердце просило Феликса остаться.              Но идиллию и созданные образы нарушил гулкий стук, словно что-то тяжёлое упало. Нахмурившийся Хёнджин медленно разлепил веки, утыкаясь взглядом в потолок. На нём застыли их силуэты у ночного моря, и в голове лишь на пару секунд задержалось искренне сказанное:              «Давай попытаемся.»              Хёнджин протёр лицо и приподнялся на локтях. Взор пал на закрытую дверь, а потом — на пустую кровать. Ладонь провела по второй половине — совсем холодная, не сохранившая ни одной частицы тепла спящего здесь недавно Ли. Последнее, что Хван помнил — то, как они горячо спорили по поводу детективов Агаты Кристи, и не менее жарко забывали обо всех разногласиях, стирая их мокрыми поцелуями и трепетными касаниями.              На его шее остались цветущие бутоны страсти — красноватые, местами синеватые — а на бёдрах фантомная тяжесть тела, припадающего к груди и двигающегося всё быстрее и быстрее.              — Нравится то, что видишь? — приоткрытые губы-сердечки проехались по мочке, пуская порочное наслаждение, и Феликс отклонился назад, упираясь в кровать по обе стороны от ног Хёнджина.              Одна единственная зажжённая сбоку лампа рисовала медовые пятна на теле, и те стекали по блестящим потом мышцам, гулко вздымающейся груди и напрягающемуся от каждого толчка животу. Широкая ладонь Хвана очертила путь от тазовой кости до шеи, с нажимом ведя по коже. Голова Феликса запрокинулась, и глаза закатились от жара, текшего лавой вслед руке.              До одури хорошо. Пьяняще прекрасно.              Его хотелось касаться везде — мягко и грубовато, доводя до срывающегося дыхания и стонов, быстро и в то же время неспешно, изучая рассыпавшиеся по плечам веснушки. К ним сразу же примыкали пухлые губы и дарили ласку, подбираясь всё ближе к лицу.              Выше. И выше.              Они обожгли залитую краской щеку, и кончик носа мазнул по чужому.              Глаза в глаза, до пробирающего до костей осознания, что им нужно больше времени рядом друг с другом и всего этого мало.              — Очень нравится, — пальцы притянули к себе за шею, и вырывающиеся из горла звуки удовольствия потонули в распахнутом рту.              До Таити по примерным подсчётам оставалось всего несколько дней, и за всё прошедшее в океане время их страсть пылала и горела подобно самой яркой звезде Галактики. Всепоглощающее чувство набрасывало на них покрывало и укрывало от всех. Оно вспыхивало всякий раз, когда одежда оказывалась раскидана по пространству или когда объятия были самым желанным местом, где хотелось оказаться. Просто притянуть к себе и закрыть глаза, спокойно выдыхая.              В привычку вошло видеть друг друга с утра. Оба заспанные, вялые, желающие как можно дольше понежиться в постели под тёплой хваткой одеяла и рук.              Но сейчас Хёнджин столкнулся с пустотой, а не обволакивающей душу карамелью радужек. Он поднялся, покрываясь мурашками всё ещё стоящей прохлады, и поплёлся на выход. Однако, как только дверь отъехала в сторону, ноги перестали идти. Он замер в проходе, видя мельтешащего по камбузу Феликса. Тот с заколотыми на затылке волосами мешал что-то у плиты, тянулся к навесному шкафу, доставая измерительные приборы, и параллельно убирал творящийся беспорядок. Железная миска на краю предположительно была тем, что вывело из сна.       Запах шоколада обволок нос, и во рту скопилась слюна от аромата. Хёнджин привалился к косяку и скрестил руки на груди, наблюдая за хаосом в человеческом обличии и наслаждаясь им. Ликс его не замечал, полностью сосредоточенный на готовке. В его голове крутились мысли, как бы всё побыстрее успеть, сколько посуды придётся мыть, правильно ли он смешал все ингредиенты по памяти и вкусно ли это вообще.              На кончике ложки попробовал соус и чуть ли не закатил глаза. Идеально. Оставалось лишь всё собрать воедино и украсить. Он взялся за ручку сковородки, но резко одёрнул руку, шипя и тихо матерясь. Пальцы тут же прижались к мочке, а тело сгорбилось, гневя быстрый нагрев и собственную забывчивость — специально же повесил на плечо полотенце.              — Под холодную воду опусти — тоже поможет, — от раздавшегося за спиной голоса Феликс вздрогнул и резко развернулся.              Он уставился на Хёнджина так, будто перед ним появился призрак, и потерял дар речи, глупо открыв рот и не моргая. Растерянность было сменилась волной паники, и первым, что сорвалось с губ, стало:              — Уйди отсюда.              Улыбка медленно пропала с лица Хвана, а меж бровями пролегла складка кожи.              — И тебе доброго утра… Что ты делаешь?              — Ничего, — Феликс закрыл плиту, как только любопытные глаза оцепили обстановку и стали приближаться к тому, что нельзя было видеть раньше времени. — Просто стою.              — М-м-м, а там всё само готовится? — Хёнджин встал на цыпочки, пытаясь разглядеть.              — Ничего тут не готовится.              — У тебя лицо в муке, — вздохнул Хван, пальцем указывая на нос и щёку, где белые пятна закрыли веснушки.              Ли тут же провёл по лицу, стирая следы собственной лжи.              — А теперь нет.              — Но…              — Джинни, иди обратно, — пересёк попытку сказать ещё что-либо, надеясь на чужое послушание.              Но напрасно, ведь Хёнджин в противовес этому не двигался. Специально ходил по нервам, расшатывая их и пытая своим взглядом. Ликс, шумно выдохнув, подбежал к нему.              — Пожалуйста, упади на кровать и спи, — руки затолкали в каюту, и Хёнджин успел лишь упереться ладонью в закрывающуюся дверь.              — Я больше не хочу…              — Захоти, — в омутах зрачков смерть на фоне пламени, и Хван сглотнул появившийся в горле ком.              Такого Феликса он видел редко — только в тех ситуациях, когда его упертость застилала здравый рассудок, бабки в очередях устраивали дискуссионные кружки и насильно завлекали его туда или когда всё шло совершенно не так, как он планировал. И последнее было прямо сейчас, грозясь уничтожить мешающийся на пути достижения цели объект.              Хёнджин чуть глубже вдохнул, и шоколадный аромат стал отдавать горечью. Было же только всё нормально. Он посмотрел за спину Ли и остолбенел: поволока дыма поднималась над плитой и неспешно рассеивалась.              — У тебя горит.              Феликс хмыкнул, пытаясь отцепить сжимающие дверь пальцы.              — Да нет, я очень даже спокоен, просто кто-то не может послушать с первого раза и просто выполнить одну единственную просьбу, которую я…              — Ты не понял, — перебил Хван, вылавливая теряющий былой запал взгляд. — У тебя горит.              Феликс только сейчас ощутил испортившийся запах, а, повернув голову, бросился к камбузу с вылетевшим: «Твою мать, твою мать.» Он тут же выключил конфорку, достал тарелку и снова по ошибке схватился за ручку без полотенца. Под волну уже совсем не тихого мата Хёнджин решил больше не беспокоить и молча закрыл дверь, подвисая на пару секунд.              — И что это было? — сам у себя спросил, прислушиваясь к гремящим звукам по ту сторону, но ответа не нашёл.              Он подошёл к кровати и упал на неё, сцепляя пальцы в замок. К чему такая скрытность? Обыкновенный день, даже не праздник, а такое чувство, будто что-то важное.              Спать больше не хотелось, лежать в тишине, прерываемой стуком, — тоже, смотреть в потолок и перебирать от скуки воспоминания или считать овец — подавно. Хван подполз к тумбе и вытащил из ящика книгу, хотя энтузиазма к чтению явно не испытывал. Ему бы в душ сходить, умыться, поесть что-то, а уже потом думать о каком-то досуге. Но он оказался в клетке собственной каюты, и всю яхту забрал в свои владения Феликс.              «Мой «Хэнбок», а такое чувство, что я здесь гость», — вздохнул, переворачивая страницу за страницей, и смотрел на оставленные совсем недавно заметки.              Какие-то из них были ровными, с глубокими мыслями и предположениями по поводу дальнейшего развития сюжета, о персонажах и их судьбе, а некоторые — косые и даже незаконченные. Уголок губ поднялся против воли, ведь второй тип появился только из-за Феликса.              Когда наступала ночь, он подбирался ближе к Хёнджину и прятал его в коконе объятий, как плюшевую игрушку, и чисто физически было неудобно писать хоть что-то. Тем более было невозможно оставаться сосредоточенным, когда смазанные поцелуи клеймили кожу и губы искушающе друг друга терзали. О какой книге могла идти речь?              Вокруг лишь белый шум и больше ничего.              Даже сейчас мыслями он был не в «Мартине Идене», а в трюме, где ароматы готовящейся еды медленно впитывались в стены. Прежняя сладость протянулась сквозь щели и сжала желудок голодом.              Хёнджин поглядывал на часы, гипнотизируя минутную стрелку и задаваясь вопросом, как долго он будет ещё лежать здесь.              Но ответ пришёл сам спустя полчаса.              — Закрой глаза, — донесся низкий бас, и веки опустились. — Закрыл?              — Да.              Дверь отодвинулась, шоколад заполонил всё маленькое пространство, и Хёнджин в нетерпении сел. Рядом прогнулся матрас, и прозвучало долгожданное: «Смотри.»              Он ожидал чего угодно — обычной выпечки, вычурного завтрака в постель, приготовленного по новому рецепту блюда, но никак не выведенный светлой глазурью рисунок спидометра с жирно выделяющейся цифрой тридцать три. А под ним надпись:              «Всё только начинается.»              Сердце сжало спазмом, и хорошее настроение рассыпалось на мелкие кусочки. Хёнджин поднял голову, храня молчание. Он вперился взором в теплом отдающую улыбку, в глаза, в которых от недавнего недовольства больше ни следа. В них теперь нетерпение и радость, вступившие в борьбу с чужим холодом и заминкой.              — С днём Рождения, — проговорил Ли, и по рукам прошлась дрожь, словно температуру резко понизили до минуса и бросили в ледяную Атлантику.              Двадцатое марта. Вот что за особенный день, о котором Хёнджин забыл. Он перестал ждать своего дня Рождения после смерти отца, ведь затягивающиеся из года в год раны вспарывались всякий раз, когда возраст закономерно менялся. Утрата затапливала нутро и терзала, пока снаружи маска оседала на лицо на сутки и закрывала собой трещины.              Хёнджин кивал на поздравления, принимал подарки от компании или безделушки от временных попутчиков в прошлом, но испытывал жгучее желание оказаться в одиночестве. Он закономерно выходил ночью на улицу — куда-нибудь ближе к морю, — прогуливался в парке или садился на нос яхты и смотрел ввысь. В руке — бутылка алкоголя. Поблизости — никого. Лишь ветер колыхал листья и подгонял к берегу воду.       Эта тишина была лекарством и ядом. Она душила непониманием, почему в жизни всё может так быстро оборваться, и залечивала возможностью представить, что родители теперь сидят по обе стороны и слышат его — всё то, что случилось с ним за год, какие эмоции он испытывал, что больше всего нравилось и раздражало. Израненное сердце вместе с воображением рисовало картины того, как они его обнимают и говорят в ответ, что любят и будут всегда рядом.              Неизменно с неба падала звезда, словно в подтверждении слов. Они слышат его, защищают и ни за что не оставят.              На душе становилось легче, но лишь на мгновение, ведь потом тупая боль продолжала циркулировать по телу и всё возвращалось в свои ряды. Так хотелось просто услышать их настоящий голос, а не тот, что остался в сознании… И то только один. Просто оказаться подле них и позволить забившемуся в угол души ребёнку метнуться навстречу к тем, по кому он так скучал.              Хотя бы раз увидеть ту, которая подарила ему возможность стать частью мира.              Эта ноша тянулась за ним со всех материков и укрывала поверхность океанов и морей. Ему уже тридцать три, но на деле словно только вчера исполнилось восемнадцать и он вернулся со школы. Ему не хотелось отмечать — Хёнджин просто желал, чтобы никто не вспоминал.              — Спасибо, — отрешённо сказал и улыбнулся, но вышло неискренне.              Как заставить себя радоваться в день смерти? Почему так тяжело отпустить это, когда прошло уже пятнадцать лет, и как позволить себе ощущать счастье вместо скорби этого злополучного двадцатого марта?              Феликс, словно, читал его. Он отставил в сторону тарелку и подвинулся, обхватывая теплом похолодевшие руки.              — Эй, — подушечки прошлись по пальцам, и мелкие иглы впились в них. — Я помню твои слова, что ты ненавидишь этот день…              — Тогда зачем? — Хван наклонил голову, не понимая. — Нет, спасибо тебе, правда, но можно было обойтись без всего этого.              Стереть хотя бы эту надпись, цифру, выбитую напоминанием, что время бежит и бежит, а часть прошлого, от которого Хёнджин пытался оторваться, всё ещё с ним. Он носится в её круге, сбегая на новые места и полагая, что там всё будет иначе.       Два года он был вне зоны досягаемости бывших друзей, Джисона, который при каждом удобном случае намекал, что обязательно придёт на «Хэнбока» и зарядит тортом в лицо.              Хван сбегал от всего этого в покой окружающей среды и гнетущие мысли сознания, разрываясь между тем, что он хочет это всё прекратить — больше не содрогаться внутри от упоминания смерти родителей — и тем, что от этого не сбежать и оно будет следовать за ним попятам.              — Я хотел сделать тебе приятно, — Ли не обиделся. Лишь голос стал тише.              — Не получилось, — Хёнджин собирался подняться и в очередной раз закрыться, выставляя шипы.              Только Феликс не позволил. Дёрнул его обратно и сильнее сжал руки. В нём прежнего запала меньше, но огонь внутри горит.              — Прекрати, дело ведь не в этом дне. Ты сам вешаешь на него клеймо, — Хван замер, остановленный на полпути к тому ледяному обрыву, куда он привычно скатывался.              Карамель беспокойством потекла по сознанию, покрывая многолетние пятна грусти.              — Люди уходят, Джинни, от этого никуда не деться. В любое время, и они для этого не выбирают дату. Но мы-то остаёмся. Мы живые. И у живых есть только одна обязанность — не хоронить себя заживо вместе с ними.              Это была слишком знакомая история потери, когда первые годы чувства разрывали Феликса и отбрасывали в яму воспоминаний с папой. Он сам себя убивал, прокручивая всю плёнку детства с начала и до конца. На ней его учили плавать, кататься на велосипеде, забирали из детского садика всегда раньше всех. Маленький Ли бежал навстречу отцу, сверкая беззубой улыбкой, и, обхватывая большую ладонь, нёсся домой, чтобы посмотреть новую серию мультика и съесть мороженое. Папа накладывал пластыри на ссадины и трепал волосы, говоря, что без падений невозможно будет взлететь. И он всегда, стоя позади мамы, строил рожицы, пока она отчитывала Ликса, и тот, опустив голову, смеялся.              Всё это его избивало, заставляя чувствовать себя на самом дне и скучать. Каждый день. Безумно сильно. Но порой эту боль нужно было принять и научиться с ней жить, а не прятать её и отторгать.       — Они не выбирали умирать в твой день Рождения, поэтому не гневи его. Тем более, он правда может быть особенным, — Феликс погладил костяшки, не боясь пораниться о шипы. Он хотел их сломать, чтобы эти глаза больше не смели от него сбегать.              Резануло внутри слишком сильно, вспарывая опять. Только сегодня всё ощущалось иначе, и Хёнджин не мог понять, почему и как. Острее, глубже, вытягивая наружу непрошенные чувства.              — Его часто переоценивают. Это обычные сутки.              — В которые ты родился, — парировал Ли. — Разве это не повод для праздника?              — Он лишил меня матери, а отца — любви. Чему мне радоваться? Неполной семье и тому, что я причина смерти?              Хван замолк, но слишком поздно — яд успел хлынуть в лицо. Воздух словно загустел. В нём повисла духота и сожаление об очередной допущенной ошибке. Феликс разглядел наконец те трещины, которые прятались за постоянным спокойствием и флиртом. Вот оно. Самое дно, до которого никому не было дозволено добраться. Тот самый камень, о который Хёнджин годами неосознанно разбивался изнутри.              «Так вот где ты застрял», — с сожалением подумал Ликс, стирая расстояние меж ними. Как физическое, так и душевное, касаясь одновременно и шеи, и струн умело скрытой боли.              — Ты был даром и самым желанным подарком для своих родителей, — пальцы мягко обхватили подбородок, не позволяя отвернуться; в голосе сидела серьёзность, как и во взгляде, стараясь выбить всё то старое, что терзало. — А отец всю свою любовь к матери вложил в тебя. И ты для него был самым ценным, что он оберегал.              Поперёк горла встал ком, и проглотить его было крайне тяжело. Хёнджин сжал одеяло возле себя, пытаясь вырваться, но ему не позволили.              — Я уверен, что он никогда не винил тебя в том, что ты выжил, а она нет. А ты сам взвалил на себя этот крест и продолжаешь его нести даже сейчас, когда понимаешь, что ты ни при чём.              Пространство каюты стало сужаться. Задвигались стены, потолок, пол, сжимаясь в коробку. Точно так же внутри сейчас все эмоции бились в клетке и рвали клочок за клочком его, пока на лице разливалось безразличие.              Феликс чувствовал всё это, ведь смотрел глубже, и читал его как раскрытую книгу и любимый роман. Потянул на себя, не встречая больше сопротивления, и лицо спряталось в изгибе плеча и шеи. Хван закрыл глаза, рукой обхватывая талию, как спасательный круг.              Он не хотел ни с кем говорить о них. Молча нёс своё бремя, полагая, что у каждого человека в жизни есть свои проблемы, и делиться ими означало взвалить на чужие плечи ненужный груз и мысли. Эгоистично полагать, что кто-то решит всё за тебя, потратив свои собственные ресурсы.              Но ещё более эгоистично было то, что, желая спасти от лишних дум другого, один принимал выбор за двоих, не позволяя приближаться.       Хёнджин впитывал в себя чужие истории во время посиделок с компанией, погружался в чужое детство и укрывался сотканной тканью терзаний, но сам съезжал на другую тему, ведь нагружать никого собой не собирался.              Нужно ли это Раури, у которой за улыбкой скрывались крики дома, отцовские запои и ругательства матери, обращённые в её сторону, и сбежать от них было невозможно?              Нужно ли Тиффани, которая была в браке несколько раз и в одном из них терпела насилие, цветущее синяками на теле и перемоловшее её душу?              А Тиане, у которой в определённый период были проблемы с деньгами и она ночевала у друзей, не в силах оплатить себе даже сутки в старом мотеле?              А Чжиньюаню зачем, если у него на уме бранящая его бабка, за которой требовался уход и дорогие препараты в силу возраста и прогрессирующей болезни?              Хёнджин слышал всё это, интересовался, как обстоят дела, но забивать собой головы не хотел. Даже с Джисоном в моменты откровений у него дома или на прогулках, когда хорошее настроение сменялось тоскливым по прошедшему, не получалось открыться. Сколько бы Хан ни пытался выпытать, он разбивался о стену слов:              «Моих родителей нет в живых уже долго. Со мной всё в порядке. Правда, успокойся.»              Хёнджин не хотел видеть жалость, не хотел получать советов, ведь они не помогли бы против того, что творится в нём. Оно разрывало порой так сильно, что единственным желанием было вжаться лицом в кровать или напиться, когда мозг уже ничего не понимал и не помнил.              Но сейчас он не был пьян, вместо подушки — плечо Феликса, и всё внутри металось из стороны в сторону от того, что его видели насквозь. И это было страшно — открыться кому-то полностью и показать истинную причину такой ненависти.              Взрослый по цифрам Хёнджин шёл вперёд, пока восемнадцатилетний Джинни сидел на полу и смотрел на место, где несколько часов назад лежал его отец, утопая в надвигающихся сумерках и тенях. На шее — поводок, перекрывающий кислород, и каждый год в одно и то же время он затягивался ещё сильнее, ведь покрытая пылью и паутиной фигура двигалась и все чувства проигрывались вновь.              Только на глазах не было слёз.              Душа плакала и всё.              Феликс ощущал это, считывая мелкую дрожь и участившееся дыхание. Он помочь хотел, но не понимал как. Любое объяснение казалось недейственным, поэтому Ли заговорил на том языке, который они оба слишком хорошо понимали.              — Здесь у тебя шторм, — тихо на ухо, пальцем упираясь в грудную клетку, где гулко билось сердце.              Это были все переживания, мысли, беспокойства, которые терзали его и оставались только там, медленно изъедая, как язва.              — Здесь, — висок зажегся от касания. — Штиль.              То состояние, когда разум не мог сдвинуться с мёртвой точки и одна установка оплетала нейронные связи, не позволяя выбраться. Ловушка, из которой можно было выйти только самостоятельно, но ветра не было и парус не мог сдвинуть лодку. Она застряла в проклятой точке, не видя ни единого просвета.              — А здесь — балласт, — ладонь огладила плечо, стараясь сбросить ремни того груза, который тащился попятам.              Это те две смерти, прибившие Хёнджина к земле и бросившие в самокопание. И, даже несмотря на то, что он жил после них, путешествуя, наслаждаясь каждым мгновением, невозможно было отпустить полноценно.              Подобно монстрам, они сидели в тени и забирались к нему во сны, пугая кошмарами; затапливали кровать, сковывая по рукам и ногам душевными муками. Душили его и потом отпускали, позволяя вдохнуть глубже воздуха. Но никто этого не замечал, потому что Хван был один.              Никто не знал, что всю свою жизнь Хёнджин винил себя в одном — в своём рождении.              Не будь его, мама была бы жива и провела бы столько, сколько ей было отведено, в счастливом браке. И отец не вспоминал бы с глубокой тоской в глазах её — такую родную, единственную на всём белом свете и наполняющую теплом каждый день.              Он выдохнул, опаляя жаром кожу, и сильнее сжал бок. Язык присох к нёбу и отлипать не собирался. Только дрожью сильнее пробило, когда Ликс схватил свободную руку Хвана и прислонил к своей груди.              — А это берег, в который ты можешь упереться или от которого можешь оттолкнуться. Пока ты знаешь, что он есть, ты не потеряешься.       Под ладонью стук начал медленно синхронизироваться с бешеным хаосом собственного сердца. Щека прижалась к пылающей щеке, и пальцы неспешно погладили голову, путаясь в черни волос.              — Ты не обязан всё держать в себе. Я могу быть рядом на той дистанции, которую ты сам выберешь. Если захочешь молчать — будем молчать. Если захочешь говорить — буду слушать. Если захочешь просто, чтобы кто-то был в радиусе вытянутой руки — я буду здесь.              Феликс запнулся, делая вдох глубже. Самого внутри полосовать стало — ещё никому он таких слов не говорил. Хотел когда-то от кого-то услышать их в свою сторону, но в моменте почувствовал, что они нужны не ему, а тому, кто за все годы сильнее всего потерялся в себе самом. Ступая с земли на новую землю и рассекая водные просторы, этот человек думал, что начнёт всё с чистого листа с новым окружением и ничего не будет его тяготеть, но на деле он нёс всё внутри.              И это избивало его душу.              — Ты не обязан их забывать, и уже тем более ты не сможешь выбросить всё из головы, но я хочу, чтобы ты перестал себя казнить, — облизнув губы, продолжил, ощущая, как на шее остаётся влага. — Они тебя любили. Оба. Безумно. Твоя мама — пока ты ещё не родился. Твой отец — все годы, которые смог прожить. И последнее, чего бы они хотели — видеть, как ты превратил день своего появления на свет в день самоистязания. Попробуй побыть счастливым ради них… Пожалуйста. Я готов тебе помочь, просто позволь мне.              Хван с трудом отстранился и посмотрел покрасневшими глазами в другие. В них беспокойство, смешанное с искренним желанием поддержать и вытащить из замкнутого круга. Феликс подставлял плечо и ждал, что на него наконец обопрутся, и Хёнджин потянулся вперёд, губами прижимаясь к губам.              Не углубляя, не сминая. Простое касание, от которого всё пополам окончательно разорвалось. С треском, сметая золу плохих мыслей и впуская свет на задворки, где прятался один и тот же страх. Он теперь кричал от солнца, вопил от лёгших на щёки ладоней и растворялся под натиском чужого присутствия.              Ли Феликс — лекарство, наложившее пластыри на зудящие раны. Берег, к которому хотелось пришвартоваться и исследовать день за днём, открывая новый мир — такой светлый, яркий, тёплый, скрывающий от бурь обыденности и штормов проблем.              Лоб прислонился к лбу. Хван опустил веки и вслушался в тишину, находя её не тревожащей, а приятной.              — Помоги мне.              Феликс улыбнулся, закусывая нижнюю губу, и обнял, стирая руками тревогу.              Привычное двадцатое марта изменило свой ход, сопровождаясь не мраком и отчуждённостью, а покоем и чистым, звонким смехом. В океан выкинули одиночество, и Ликс прогнал тьму. Потащил за руку на кухню, разрезал торт, названный брауни, и нажаловался на сковороду, требуя в будущем купить новую, ведь невозможно будет приготовить то, что Ли уже мысленно взял на заметку. Говорил с таким жаром и распалялся всё больше, что Хёнджин невольно завис. Опять. На блестящих глазах, вздёрнутых бровях и округлившихся губах, забывая о том, что всего пару минут назад душа заходилась паникой.              Теперь её не было. Ошейник не тянет, и восемнадцатилетняя фигура больше не смотрит на пол.              «Неужели ты правда планируешь готовить здесь в будущем?» — подумал он, но не сказал. С мычанием уплетал десерт, а Ли довольно наблюдал, гордясь тем, что перед отплытием успел забежать на рынок и купить нужные ингредиенты.              В его памяти чётко выбилась небрежно брошенная дата Рождения, и чем ближе она становилась, тем больше он понимал, что хочет устроить небольшой праздник. Просто, чтобы двадцатое марта перестали клеймить самым худшим и наконец увидели в нём нечто хорошее. У него не было много денег на хороший подарок, купить его было невозможно на Гавайях, пока рядом постоянно находился Хван, и оставалось надеяться только на брауни и придуманную программу дня. Она собиралась по крупицам во время пребывания на месте силы, пока в душе разбивалась о пол вода, перед сном, пока сознание ещё не успело уйти в мир грёз, снаружи яхты — под палящими лучами огненного шара.              Главной целью была улыбка пухлых губ, и Феликс планировал видеть её с утра до ночи, неважно, какими способами, оттого старался понять, как в пределах «Хэнбока» сделать хоть что-то стоящее. Или хотя бы смешное.              Штрих за штрихом рисовался план по пунктам:              Первое — фотографии. Чуть ли не на каждом шаге, под разными ракурсами — когда Хёнджин испачкался в глазури и смеялся, откинувшись на спинку дивана, когда он сидел, закрыв уши ладонями и прижав лоб к сведённым коленям, ведь невозможно было слушать напевающего одну и ту же песню Феликса. У того вместо привычного глубокого голоса намеренно ломаный, похожий на крик чаек, и так близко, что Хван не выдерживал и убегал подальше. Только за ним неслись по пятам и ни на минуту не затыкались.              На снимках запечатлены: именинник с бокалом в руке и заглядывающая в объектив половина лица, скрещенные ноги и разложенная перед ними игра «Подземелья и Драконы», сгорбившийся и сметающий с пола осколки Ликс. Жаль, что картинка не смогла зафиксировать то жалобно протянутое: «Ну прости… Он, вообще, сам выскользнул из моих рук, я не причём.»              Но Хёнджин не злился. Это простая посуда, которую можно заменить другой. И на Феликса просто не мог держать обиды — то ли дело в том, что он слишком старался скрасить этот день, то ли потому, что это был просто Феликс, и никакие объяснения не требовались.              Второе — говорить тосты каждый час. Как только минутная стрелка очерчивала последний круг, Ли подрывался и произносил первое, что приходило на ум. Хёнджин с самым серьёзным видом принимал поздравления.              «Обязательно желаю здоровья, обрести ещё больше воспоминаний, объездить ещё больше мест…» — Ли распалялся, перебирая все клишированные фразы, но на четвёртый подход они истощились и самое адекватное перестало посещать голову. На место привычному пришло неординарное:              «За остеохондроз, радикулит и седые волосы!»              «Тебя Джисон научил?»              «За твою медлительность!»              «А вот это было больно.»              «Не ври, ты улыбаешься.»              «За твоё чувство юмора, пусть оно дальше продолжает оставаться таким же, как этот брауни — местами сырым, но по итогу обалденным!»              «Ауч, опять больно. Но брауни очень вкусный, вообще-то.»              «За твою харизму! Если бы не она, нам бы не снизили цену на продукты.»              «Хоть кто-то её оценил.»              «Эй! Я, вообще-то, каждый день это делаю.»              «Да ну.»              «За тебя и…»              «Может, хватит уже?»              «Не-а, терпи меня до конца суток.»              Третье — не сидеть на месте без дела. Феликс не давал утонуть в болоте мыслей, всё время переключая внимание то на игру, разрастаясь горячими спорами и криками, когда фигурки оказывались совсем не на тех местах, то на музыку из радио, уводя в вихрь танца, то на себя.              Прижимался к губам, улыбаясь, и подавался навстречу скользящим по изгибам рукам. Избавлялся от верхней одежды — и своей, и чужой — и смеялся от щекочущих бока пальцев. Смотрел до безумия долго в глаза и забивал голову Хёнджина лишь собой.              А Хван и не был против, ощущая, что тонет уже в Феликсе, а не в мареве скребущейся боли.              В его касаниях, в его осыпающих тело поцелуях, в близости с ним, которая из страсти перетекла в скручивающую нутро нежность и оплела сердце ещё больше. Вёл кончиком носа по покрытой румянцем щеке и ловил тихие выдохи ртом. Это было так прекрасно — чувствовать покой, наслаждаться им и держать внутри мысль, что так должно быть постоянно.              Возможно, всё, чего ему не хватало в жизни последнее время, содержалось лишь в одном человеке, который, переплетя с ним пальцы, вёл его наружу, где гуашь заката размазалась по небу, и на её фоне распалённый и умиротворённый Феликс казался таким нереальным. Они сели на нос яхты, и Ли прижался спиной к оголённой груди Хвана, оказываясь в коконе тепла его тела и наброшенного поверх пледа.              Привычные разговоры менялись с тишиной, мерное биение пульса — с ускоренным от понимания, что сжимать в объятиях кого-то может быть так приятно и… Необходимо.              — А что, если бы у тебя была возможность стать кем угодно? Кем бы ты стал? — Феликс провёл по колену и стал вычерчивать невидимые узоры, не желая пускать Хёнджина на тропу привычных ему мыслей. Нужно отвлечь, как угодно.              — В плане профессии?              — Да.              — Может быть, врачом, — Хёнджин пожал плечами и вздохнул.              — А почему? — Ли повернул голову и посмотрел на линию челюсти, опухшие губы и глаза, полные безмятежности.              — В деревне было туго с медицинской помощью. Приходилось выбираться в город неподалёку, если местные лекари ничем не могли помочь, но, знаешь, когда у тебя температура под тридцать девять и тебя разрывает от кашля, идти так далеко — так себе перспектива… Или когда ты приходишь, а тебе говорят, что понятия не имеют, чем ты болеешь, и посылают в другие кабинеты.              Хёнджин вспоминал рассказы одноклассников, учителей на переменах и старших, когда те стояли возле дома с отцом и болтали, свой собственный опыт. Всё печально. Внутри просыпалось непонимание — если квалифицированные специалисты не могут тебе помочь, то кто вообще может? Как доверять свою жизнь тем, кто пошёл в эту сферу ради денег, а не искреннего желания разобраться в беспокоящей кого-то проблеме? Или тем, кто отмахивается, как от надоедливого насекомого, и прожигает взором часы, желая поскорее сбежать домой?              Он думал, что легче было бы взять всё в свои руки и выучиться на врача, чтобы помогать нуждающимся, но…              — Нужно долго обучаться в университете, в основном это платно, а на бюджет мне бы просто не хватило результатов моих экзаменов… К тому же, я был бы привязан к одному месту, а мне хотелось жить в разных городах и странах.              Уголки губ чуть приподнялись, и Ли щекой приластился к плечу, ощущая, как в волосы зарылись пальцы.              — А ты?              — Я никогда и не задумывался, если честно… С детства знал, что мне прямая дорога в кресло дедушки и о юристе Ли Феликсе будут говорить по всему Сиднею, а, возможно, и дальше, но меня никогда туда по-настоящему не тянуло, — опустил веки, наслаждаясь касаниями. — Когда в университет поступил, в один момент назло семье хотел метнуться на другое направление, раз они не хотели, чтобы я куда-то уезжал. С моим набором знаний можно было попасть в социологию и, если постараться, даже в правоохранительные органы. Но потом увидел объявление о наборе на шхуну и всё стало как в тумане.              Хван усмехнулся.              — Тяжело представить тебя в полицейской форме.              — А тебя — в белом халате.              Хотя Феликс мог сказать, что Хёнджин действительно обладал способностью лечить. Собой залатывал одиночество и наполнял светлым чувством. Рядом с ним хотелось улыбаться, флиртовать без конца и края, препираться, ощущая, как жар оплетает тело и разум, сидеть в тишине и просто наслаждаться отведённым друг другу временем.              Это было так приятно.              Солнце зашло за горизонт, ночь сковала небосвод, и они поплелись в каюту, выключая везде свет. Правда, задержались в камбузе — недоеденный, лежащий на столе брауни смотрел им в лицо, и, переглянувшись, Хёнджин и Феликс направились прямиком к цели. Глазурь спидометра окончательно исчезла, и на языке растаяла цифра тридцать три. Это было первое день Рождения, которое не было омрачено мыслями о прошлом. Лишь с утра они оккупировали разум, но потом стёрлись под натиском низкого голоса и прижимающих к себе рук.              Они спрятали Хёнджина от сдавливающих тисков стен, воспоминаний, собственных угрызений. Набросили на него сверху купол и защитили, давая возможность прожить, а не бездумно провести очередной день. И это было бесценно.              — Спасибо, — поблагодарил он, обнимая Феликса со спины и целуя его в плечо.              В ответ поверх его ладоней легли чужие, мягко сжали, и с зевком по кровати разлилось:              — Спокойной ночи, Джинни.              Спустя время ровное дыхание Феликса стало единственным звуком в каюте. Но сон, обещанный усталостью, обходил Хёнджина стороной. В нём не было привычного опустошения после долгой битвы с горем и тоской, которая связывала по рукам и ногам каждый год в один и тот же день. Была странная, непривычная лёгкость.              Осторожно высвободившись, Хван накинул футболку и вышел на палубу. Ночь над Тихим океаном была бездонной, усыпанной алмазной россыпью звёзд. Воздух обжигал лёгкие чистотой, а открытые участки тела — прохладой. Он прошёл на нос и сел, поджав колени. Совсем недавно сидел тут в объятьях Ликса, а сейчас один — так, как привык делать, представляя тех, по кому скучал.              Раньше слова лились сами — горький поток упрёков, вины и вопросов, обращённых в чёрную пустоту неба и моря, пересказ всего прошедшего года. Но теперь внутри царила тишина, принесшая с собой после многолетних метаний болезненное понимание, что пора отпустить и начать уже полноценно жить.       «Привет мам, пап… Вот и снова этот день. Тридцать третий раз.»              Только в глазах не было привычных слёз и отчаяние больше не скреблось, наседая на нервы, ведь шторм в сердце прекратил бушевать, штиль в голове исчез под натиском ветра перемен, а балласт сорвался с плеч, позволяя расправить их и глубоко вдохнуть свежий воздух.              «Я всегда думал, что это я украл у вас всё: твою жизнь, мама, и твои силы, папа. Что если бы не я, вы были бы счастливы вместе. И мне казалось, что чем больнее мне в этот день, тем это правильнее. Как будто страдание — это единственное, чем я могу заплатить за ваш подарок — за свою собственную жизнь.»              Луна вышла из-за облаков, накинув на палубу шаль серебра. В отброшенной тени был уже не он, а подросток, не готовый столкнуться с утратой, и призрачные силуэты обнимали его, защищая.              «Я даже забыл, что сегодня двадцатое марта, но вспомнил, когда пришёл Феликс.»              В блеске волн веснушчатое лицо, брауни с выведенной надписью, улыбка — самая красивая и сжимающая грудную клетку нежностью, и уголки пухлых губ дрогнули, поднимаясь.              «Я смеялся, мечтал сбежать подальше от этой прилипчивой песни «С днём Рождения тебя», постоянно носился то туда, то сюда, потому что Ликс ради тостов каждый час меня вытаскивал из каюты. А ещё он… спас меня от самого себя же. Странно звучит, да? Взял и заполнил этот все мысли собой. И я только сейчас понял, что целый день не думал о вас… Я не прокручивал в голове наш последний разговор, пап, не пытался представить тебя, мам. Я был в настоящем вместе с ним, и мне было… хорошо».              Слабый ветер мягко пощекотал кожу, и Хван провёл по рукам, сильнее прижимая к себе колени.              «Он бы вам понравился… Тебе бы точно, пап, даже больше меня. Он бы рассказал тебе всё про сёрфинг и даже пошёл бы тебя учить, помог бы разрешить любой спор в твою пользу, потому что упёртый, так ещё и наполовину юрист. А ещё Ликс так вкусно готовит… Он бы, наверное, выгнал тебя с нашей кухни, если бы мы приплыли в Чхонгсапо.»              Хёнджин прислонился щекой к предплечью и облизнул губы, представляя то, чего быть не могло. Но от этого больно не становилось.              «А ты, мам… Ты бы, наверное, смотрела на него с улыбкой, потому что в нём столько энергии, тепла и жизни. Так много добра, которое я смог разглядеть лишь на половине пути.»              В нём хотелось утопать. До конца погружаться без возможности вернуться обратно, жить этими мгновениями с ним и создавать новые — в будущем, куда Хван так не любил заглядывать. А теперь хотел, очень сильно, не желая отпускать человека, с которым они нашли друг друга среди сотен стран, десятков морей и нескольких океанов.              «Я не знаю, как это получилось и как он сумел поменять дату, от которой меня годами тошнило… Но теперь я хочу вспоминать этот день. И его в нём.»              Сердце зашлось быстрым темпом. Из самых глубин поднялось чувство, которое Хёнджин осторожно обходил стороной последнюю неделю, но держать в тайне от самого себя было уже невозможно. Оно просто разлилось внутри, затапливая жаром.              «Я влюблён в него. Очень.»              В его взгляд, в хриплый голос по утрам, обнимающие со спины руки и россыпь созвездий на щеках. В то, как он морщится, когда слышит классическую музыку по радио, как обнажает зубы в улыбке и смотрит так пристально, пробираясь всё глубже и убивая всё плохое, что смеет омрачать разум. Ли Феликс нравился ему любым — радостным и злым, энергичным и уставшим, страстным и нежности просящим, дурачащимся и притягивающим к себе, в немом обещании не отпускать.              Он тёк уже по венам, и ростки чувств проросли сквозь асфальт. На них нельзя было наступить, ведь Хёнджин выбрал беречь их.              «Феликс сказал с утра очень важные слова, и я понял, что пришло время отпустить вас.»              Пора складывать этот день, как письмо, которое больше не нужно перечитывать каждый год, заливая слезами чернила. Свою боль он выстрадал сполна. И теперь можно позволить ей уснуть, больше не будя по первому зову календаря.              Цепь трещала, разрываясь.              «Вы — тот самый берег, от которого когда-то отчалил «Хэнбок». И я слишком долго смотрел назад, потому что боялся повернуться лицом к океану. Но пришла пора это сделать окончательно… Спасибо вам за всё: за эту жизнь, мам, за то, каким ты был хорошим отцом, пап…»              В мыслях запнулся, проглатывая ком.              «Но я больше не хочу тащить на себе груз. Вы — моё самое приятное и любимое воспоминание, а не рана, которая каждый год вскрывается в одно и то же время. Вы должны им быть, и я больше не допущу этой тоски. Обещаю.»              Хван посмотрел на небо, ожидая, когда звезда упадёт. Постоянно белое пятно летело вниз, и он видел в этом знак, что его услышали, его поддержат и всё будет именно так. Только на сей раз мерцающие точки не двигались. Они застыли в чёрном мареве полотна, обрамляя Луну, и странное, непонятное предчувствие чего-то необратимого охватило его на мгновение.              Эта чернота пленяла и пугала, бескрайний океан вокруг них слишком резко стал страшить. Хёнджин поднялся и пошёл обратно туда, где было безопасно. Футболка отлетела в сторону, матрас промялся, и руки привычно окутали лежащего на боку Феликса, прижимая к себе и успокаиваясь.              — Всё в порядке? — сонно пробурчал он, накрывая рукой широкую ладонь на своём животе.              Достаточно было оказаться так рядом с ним, даже в полном мраке каюты, чтобы перестать ощущать это давящее чувство. Хван уткнулся носом в изгиб плеча и шеи и закрыл глаза.              — Да, Ликс, всё в порядке.       

???

      

Центральная часть Тихого Океана.

Восемь дней в океане.

             Почему люди всегда начинают ценить что-то после того, как это теряют? Неважно, что именно — работу, время, близких. Это касалось всего, и Феликс сам проводил параллели с собой. В прошлом он приходил домой, валился на кровать и превращал свою комнату в настоящую крепость, к которой невозможно было подступиться из-за закрытой двери и таблички «Не входить». Он не обращал внимание на то, каким уютом и безопасностью она наполнилась. Просто оказывался в ней, запирался и думал о том, куда можно было бы поехать, как сильно ему хотелось оказаться где-нибудь подальше, чтобы материнский контроль поубавился и у него началась самостоятельная жизнь.              Но как только он покинул Сидней и закрутился в вихре странствий, понял, насколько сильно скучал по одному месту, в котором вырос. По этим оранжевым шторам, закрывающим всю стенку, по вытянувшемуся вдоль пола тёмно-зелёному ковру, на котором так всегда нравилось лежать, даже по приевшимся зелёным обоям с небольшими рисунками. В ней были проведены бессонные ночи за учебниками при подготовке к экзаменам и тихими шепотками во время ночёвок, именно там Феликс прятался от криков и получал то самое одиночество, которого ему раньше не хватало.              Но потом его стало слишком много и крепость оказалась между Тихим и Индийским океанами, пока Феликс ступал в большой мир и прыгал по мотелям, съёмным квартирам и совместным каютам на шхунах. Австралийский городок перестал быть его настоящим домом, но та самая комната продолжила, скребя по нутру когтями.              Не ценил ведь её, хотел покинуть, а теперь вспоминает и скучает. Всё бы сейчас променял на то, чтобы вернуться туда хоть разок… Вместе с Хёнджином, чтобы показать ему, где именно прошло его детство, объяснить, почему снимки в фоторамках хранили силуэты определённых людей, как так вышло, что образовалась своя маленькая библиотека в шкафу, и прыгнуть на не заправленную кровать, растворяясь в горе подушек и игрушек.              А ещё так хотелось вкусить домашней пищи, приготовленной с любовью матери: её фирменного мясного пирога или ламингтона. Вновь ощутить, как на языке взрывается палитра вкусов, которая приносит наслаждение. Но как же часто от отказывался от блюд, оставлял что-то недоеденным и теперь жалел об этом сполна.              Желудок заурчал голодом, и Феликс лишь плотнее сомкнул челюсти, подтягивая ноги к себе и прижимая их к груди. Пытался прогнать из головы навязчивые картинки съестного, но мозг в противовес подбрасывал лишь больше. Ему так хотелось нормальной еды — того мяса, которое они с Хёнджином ели в забегаловке на Гавайях, покрытого специями, с хрустящей корочкой и вызывающим слюну ароматом, — или того вкусного картофеля с овощами, которым Джисон завлёк к себе в дом во время прибытия на Таити.       Да даже какую-нибудь траву был готов жевать, если бы она была горькой, чтобы заглушить безвкусную желеобразную тушёнку и приторно сладкую арахисовую пасту, которые уже неделю менялись между собой на завтрак и ужин.              Хуже всего было то, что энергии становилось всё меньше. Если сначала Феликс носился по яхте и старался всё убрать, починить, отыскать, с резко вспыхнувшим энтузиазмом прокладывал путь и следил за тем, чтобы они его придерживались, то сейчас он чаще оседал на скамье, смотрел в одну точку и пропадал под гнётом окружающих его мыслей.              Медленно гас, пока солнце на небе распалялось всё больше и рисовало ожоги на коже. Ли хотел выбраться, но сердце билось слишком громко, в голове сплошная каша и липкое ощущение чего-то страшного осело на шее. Он пытался содрать его ногтями, оставляя красные полосы, но оно никуда не девалось.              С каждым днём лишь больше разрасталось.              «Это всё из-за того, что на нас навалилось», — пытался убедить себя в этом, и это почти что получалось. За плечами самый страшный шторм за последние десятилетия, который напоминал о себе при каждом более сильном столкновении волн о борт. Рядом с ним грузом висели поломанные средства связи, потерпевшая крушение «Хазана», почти что утонувшая в океане смерти любовь и понимание, что шанс выбраться всего лишь один. Кто останется весёлым после этого? Чему улыбаться и смеяться, когда хочется просто забиться в угол и попросить время перенести их вперёд — к Гавайям и к спасению?              А что, если не доплывут?              А что, если только Феликс увидит сушу?              Эти вопросы вертелись и день, и ночь, приходили вместе с самой яркой звездой и Луной, и Ли знал, что если случится второе — часть него навсегда умрёт. А, возможно, и не только она, поэтому прогонял их прочь и насильно заставлял себя поверить в сказанное Хёнджином «Всё будет хорошо».              Обязательно. По-другому ведь не может быть, да?              — Тебе надо нормально поесть, — твердил будто бы внутренний голос, но на деле Хёнджин сбоку вздохнул и приподнялся, вырывая опять из мыслей. — Ты совсем останешься без сил.              — Да? У нас же такой большой ассортимент: тушёнка и паста. Съесть на ложку больше, чтобы было нормально? — Ли не хотел язвить, но от хорошего в нём с каждым днём оставалось всё меньше.              Он не мог спокойно смотреть на Хвана и видеть его растущую бледность, ровно как и захватывающие кожу тёмные круги под глазами.              С него сбросили пелену живости и облачили в похоронный наряд моря, который стремительно разрастался бордовыми, чернеющими пятнами на ноге. Рана смотрела в лицо и смеялась, пока Феликс заматывал её и надеялся, что станет лучше. Но сутки проходили — всё летело в противоположную сторону.              Его любовь — такая яркая, живая, пленяющая страстью и покоем — погибала на его руках, а Феликс и сделать ничего не мог, кроме того, как проверять скорость ветра, держать курс на нужном направлении и пытаться искать волну на поломанной УКВ-радиостанции. Мало ли, случится чудо, и его услышат. Но кроме режущих слух колебаний линии ничего не было.              Он был с Хёнджином каждое мгновение — даже спать стал наверху, притащив подушку и одеяло. Калачиком сворачивался на кокпит-скамье и заходился в беспокойном сне, где за ним гнались волны, отщепляя от яхты куски и поглощая её. И там — на другом конце их судна — стоял Хёнджин, смотря прямо на него. Он не пытался сбежать, не кричал, в отличие от Ли, пытающегося пробиться к нему, но врезающегося в невидимую стену. Хван одними губами говорил «люблю» и улыбался, позволяя океану убить его.              Сердце билось беспокойством и острой, режущей болью. Ликс подскакивал в поту и слезами на глазах, тут же поворачивая голову. Хватало одного взгляда на спящего Хёнджина, чтобы понять, что это всего лишь ничего не значащий сон, и подсознание с ним играет слишком злую шутку. Он сползал на холодные доски, прижимался боком к скамье и хватался за руку, которая была его спасительным кругом. Она не давала захлебнуться в страхе, и Ли прижимался лбом к своему плечу, опуская веки и успокаивая себя.              — Прости, — выдавил Ликс, опуская голову. Она раскалывалась почти каждый день, шов напоминал о себе всякий раз, когда пальцы в забывчивости тянулись к виску и поправляли повязку, и даже сейчас прострелило.              — Ты же знаешь, что я прав, — хрипловатый голос перешёл в кашель.              Феликс слабо кивнул, упираясь взором в палубу и свои ноги. На них тоже синяки расплылись — некоторые ещё тёмные, полученные при неудачном столкновении при потере сознания, а некоторые уже жёлтые, растекающиеся по коже.              — И что мне с этим делать? Еда сейчас упадёт с неба в воду?              Секундной заминки хватило, чтобы Ликс ошарашенно посмотрел на Хвана и замер с одной фразы.              — Она уже там.              — Нет, — Ли фыркнул и тут же откинулся назад. — Ни за что.              — Ликс.              — Не-а, даже не подумаю об этом.              — Послушай, я ведь…              — И не собираюсь даже.              — Феликс! — голос Хёнджина прорезался, и открывшийся рот захлопнулся. В столкнувшихся взглядах пламя назревающего конфликта. — Я тебе предлагал, что ли, прыгать за ней? Я просто констатировал факт.              Выдох облегчения сорвался с губ. Ли не хотел даже представлять, что придётся нырнуть за плавающей в толще океана рыбой. Тем более, на «Хазане» не было бы возможности приготовить её хоть как-то и это значило, что пришлось бы есть её сырой. Тошнота подкатила к горлу, и даже свежий воздух не помог выбить зловоние чешуи, которое уже сидело в носу и впиталось, казалось, в руки.              — Тогда что ты хотел сказать? — прочистил горло, сбивая с себя спесь.              Хёнджин облизнул губы и выдохнул:              — Бери на одну порцию больше.              Феликс резко помотал головой.              — Лучше бы ты остановился на рыбе.              Хван закатил глаза.              — Я серьёзно.              — Я тоже. Как ели, так и будем, — отрезал Ликс, не желая больше продолжать этот разговор. Но Хёнджин не был бы собой, если бы просто промолчал.              — Тебе мало. Ты расходуешь больше энергии.              — Я успеваю восстанавливаться.              — Тебе не хватает даже этого минимума.              — Тебе тоже.              — Мне не нужно, Ликс, — вкладывая больше смысла, но застеленный нарастающей злостью разум не собирался вникать.              — Мне тоже.              Феликс мог продолжать отнекиваться и перебрасываться фразами сколько угодно, всё равно настояв на своём. Но от того, что сказал Хван, сердце ухнуло и стрелы отрицания до ран вонзились в тело.              — Тебе надо выжить.              Карамель глаз застыла, остекленела, и в ней стал править холод. Такой мертвящий и убивающий, будто бы Ли выбросили в воду и он начал в ней захлёбываться.              — Тебе тоже. Разве нет?              Хёнджин просто смотрел. Молчал. И эта тишина, прерываемая постоянным шумом воды, затмилась забурлившей кровью и страхом.              Сердце стало бояться.              — А тебе нет? — с нажимом повторил, впиваясь пальцами до боли в собственные ладони и желая услышать уже хоть что-то, а не видеть эти пустотой наполнившиеся глаза.              Такие родные, смотрящие на него с любовью так, как было в прошлом. Но в них теперь что-то надломилось и кануло в бездну.              — Не говори, что не думал об этом, — тихо, полосуя Феликса и нажимая на шаткий спусковой крючок.              Всего одной фразой выстрелил и насквозь пробил его, заставляя затрястись.              — Откуда ты вообще можешь знать, о чём я думаю? Откуда ты знаешь, что в моей голове?! — Ликс сжал кулаки, пытаясь сбросить дрожь. Но она не уходила, а страх уже кусал его: с ног до головы следы оставил из-за этого смирения. Будто Хёнджин уже знал, когда умрёт. — Какого хера, ты несешь?!       Он поднялся и навис над своей разбивающейся любовью. Но она не дёрнулась, продолжая смотреть в ответ и разогревать внутри панику. Она Феликса слишком неожиданно обвязала и стала душить. Ему нужно было хоть что-то получить в ответ, а не этот покой, который обдавал ужасом.       — Ты лежишь с переломом, а я чиню всё что можно, почти не сплю, потому что боюсь, что мы сойдём с дистанции, бегаю, как собака, из стороны в сторону с приборами и снимаю показатели, чтобы точнее проложить маршрут, думаю над тем, сколько мы проведём здесь времени и сколько еды нам надо, трясусь над твоей ногой, потому что страшно, что инфекция расползётся быстрее и мы не успеем. Мне страшно, что я проснусь, а тебя больше не будет, — глаза заблестели, и губы дрогнули, — Я делаю это, потому что мы должны вернуться. Оба. Вместе. А ты просто говоришь мне «тебе надо выжить»?! Ты серьёзно блять? Мне это нужно?!              — Феликс… — начал Хёнджин, но голос его был тут же перекрыт.              — Если бы не мысли о тебе, я бы в первый же день сдох, — Ликс сделал вдох глубже, ведь с каждой секундой в нём разбивался самоконтроль, и осколки летели прямиком в воду. — Я верил в то, что ты жив, искал тебя, держался за реальность, потому что в ней всё ещё был ты, — Хван, казалось, не дышал. Просто слушал, и Ли ни единую эмоцию прочитать не мог, словно говорил сейчас с пустотой. — Так почему ты сейчас… Зачем ты мне сейчас говоришь это? Для чего?              — Ты сам знаешь, как всё будет. Я не хочу, чтобы потом тебе было ещё больнее. — Хёнджин вытянул руку и положил на щёку, обжигая касанием и стирая брызнувшую соль. Ли приластился к ладони, в размазанной пелене пытаясь отловить контуры любимого лица.              — Нет. Мы оба выберемся, — процедил, желая вбить это в сознание Хвана. — Заканчивай это всё.              — Ликс, послушай меня, пожалуйста, — тепло руки не успокаивало, а убивало, вытягивая наружу всю боль. — Каковы шансы у человека выжить под водой?              Феликс резко дёрнул головой, пытаясь отстраниться от прикосновения и вопроса одновременно. Но ему не позволили. Губы сжались в тонкую полоску. Он не хотел слышать. Не хотел понимать, к чему это ведёт.              — Так и у меня они сейчас такие же, — грустная улыбка на лице Хёнджина раскромсала сердце живьём.              — Ты уже выжил один раз! — выпалил Феликс, хватая его за запястье. — И сможешь ещё раз со мной.              Он ждал ответа, хоть какого-нибудь кивка и реакции. Но Хёнджин ничего не сказал. Он просто смотрел на него, и в этой тишине, длившейся всего пару секунд, что-то неуловимое дрогнуло в воздухе. Как будто сама реальность на миг качнулась, но всё стало на свои места, когда пальцы провели по щеке, отгоняя ненужные мысли.       Феликс разбивался от них и заново переживал шторм.       — Ты ведь сам мне говорил, что всё будет хорошо, — внутри всё опасно треснуло. Это Ликс умирал, и груз потянул его на дно. Колени подкосились, больно ударяясь о доски. — Ты мне нужен, Джинни. Очень нужен.              Срываясь на шёпот, на мольбу, на просьбу прекратить, ведь и так слишком плохо.              — Ёнбок-и, — после шипения вторая рука легла на щёку, и за закрытыми глазами Феликс видел их в прошлом.              Гуляющими вдоль пляжа с переплетёнными пальцами и разделёнными на двоих планами, когда пухлые губы прижимались к щеке и целовали. Он хочет обратно — туда, где было хорошо. Феликс мечтает вернуться в Папеэте в тот бар и встретить Хёнджина вновь, чтобы прожить с ним заново эти все месяцы и в один момент свернуть. Сказать: «Нет», — чтобы они не очутились здесь.              — Не говори этого. Не заставляй меня это слышать, пожалуйста, — просил Ли.              Он позволял себе эту минутную слабость, это падение с высоты собственного гнева прямо в бездну отчаяния. Его руки нашли холодные, неподвижные пальцы Хёнджина и накрыли их сверху, пытаясь согреть, вдохнуть в них жизнь, передать свои силы, лишь бы он жил.              Леденящий холод кожи пугал. Но стоило поднять опущенные веки, как его накрыло волной жара — жгучего, душащего, подступающего к горлу комом.              — Борись со мной, а не против меня, умоляю.              Хёнджин ничего не сказал. Он потянул на себя Феликса и прижался обветренными губами к его лбу. Успокоение и самый сильный удар одновременно. Берег, который ускользал из-под пальцев и за который так отчаянно пытался цепляться.              Ликс зажмурился, и в этот миг в песне ветра, в его сквозящем по парусу шуме, прозвучали слова. Негромкие, будто их произнесли не вслух, а прямо в самом центре его сознания:              «Я всегда на твоей стороне, Ликси. И всегда буду с тобой.»