Выборы и их последствия

Если бы время уже близилось к рассвету, то… Он бы обязательно закончил начатое и убил проклятое создание. Кровавые иглы летели в разные стороны, желая найти свою цель в его шее или животе. Однако у мудзановского отродья никак не получалось ранить Шинадзугаву смертельно. Его руки и даже лицо уже были покрыты мелкими царапинами разной степени глубины, но Санеми упорно не обращал на них внимания. Демоница оказалась сильной и совсем не мудрено, что дело поручили столпу. Её магия крови могла бы впечатлять, если бы сама по себе она не вызывала отвращения и ненависти. И если бы у него было немного больше времени — он бы обязательно отрубил голову с особым, мучительным наслаждением. Ведь большую части жизни Санеми ненавидел их всей своей сутью, а именно эта демоница… Именно эта тварь вызывала внутри испепеляющую злобу, какую он в себе замечал лишь в те дни, когда потерял мать. Когда убил её собственными руками, потому что иначе было нельзя. Тогда, помимо сожаления и потери, было много ненависти не только на демонов, но и на весь мир. И сейчас Санеми замечал нечто похожее. Сил ещё было достаточно, чтобы продолжать загонять чудовище в угол, но один взгляд за спину определил лишь один единственный путь — отступать. Канаэ лежала почти без сознания, еле шевеля бледными губами и истекая кровью. Ей нужна была помощь, и если он продолжит бой, он её потеряет. Именно мысли о потере заставили его лихорадочно продумывать пути отступления. — Ш-ш-ш, — зашипела тварь, улыбаясь кровавой улыбкой, — твоя девка — столп? Какая слабая… — Заткнись! Ему было неинтересно, о чём там говорило это отродье. Весь бой она старалась вывести его из себя своими гнилыми словами о нём, о Канаэ и о детях, которых с удовольствием обратит в таких же демонов. Он слушал вполуха и только для того, чтобы держать удар и предугадывать её планы. — Столпами я ещё не лакомилась, — снова послышался противный скрежет её голоса, — будет приятно обглодать её косточки… — Я же сказал тебе, — Санеми перерубил одного из демонических детей, — за-ткнись! Нужно было отступать и перенести Канаэ туда, где ей помогут. В одиночку было сложно держать удар, продумывать пути отхода и при этом обоим остаться в живых. Мелкие демоны всё нападали и нападали, пытаясь пробиться сквозь его защиту и добраться до Канаэ. Санеми яростно отбивал удары и постоянно оглядывался через плечо. Канаэ какое-то время пыталась встать. Она заваливалась на бок и жмурилась от боли, но упорно сжимала в окровавленных пальцах свою катану. Наверняка хотела помочь ему и пыталась встать только ради этого. «Дурёха, — тревожно подумал Санеми о ней, — какая же дурёха. Лежи и не двигайся, ты теряешь кровь!» Отвлечься на неё и крикнуть эти слова было невозможно. Санеми злился и стискивал зубы. Он старался не думать о том, по чьей вине Канаэ находится на грани жизни и смерти. Шинадзугава решил отложить эти мысли в паре с самобичеванием и ненавистью к себе на потом. Сейчас нужно было выжить им обоим. — Я зна-а-аю, как тебе будет больно, — улыбка демоницы разрезала всё её бледное лицо, — оставь девочку в покое… дай ей умереть достойно, став пищей для меня и моих детей. Санеми пропустил это мимо ушей, обратив внимание на почти незаметную пробоину в стене. Трусливо сбегать в разгаре сражения ему ещё не приходилось, однако ситуация ухудшалась с каждой секундой, ведь Канаэ уже не подавала признаков жизни, и даже болезненный стон за спиной перестал доноситься. — Эй, уродина, — крикнул Санеми демонице, — с чего ты решила, что это твои дети? Ты просто создала бездумную свору кровавых мешков, а теперь мнишь себя их мамочкой? Слова прозвучали издевательски. Он постарался вложить в них всё своё отвращение и насмешку и не прогадал: тварь разозлилась и стала метать свои иглы бездумно и хаотично. Она визжала, словно мгновенно сама стала ребёнком, у которого забрали любимую игрушку. Игрушку. Санеми бросил взгляд в то место, где Канаэ оставила найденную ею куклу, предположив, что её хозяйка или потерялась, или уже была съедена. Шинадзугава решил действовать наугад: ситуация и так усугублялась слишком быстро, не время было продумывать тактику до мелочей. Он ринулся к игрушке, мгновенно схватив её и вновь переводя внимание орущего демона на себя. — Не твоя вещица? — Он тряс куклой, зажимая её в левой руке, а правой раскидывал обращенных детей, перерубая им шеи. — Откуда это у тебя? — Глаза демоницы налились багровым цветом. Санеми крутанул игрушкой в воздухе, зло усмехаясь. — О, так она твоя? — Он прищурился. — Хотя… больше похоже на вещицу того, кто тебе был дорог, да, подлая тварь? Она заверещала, разбрасываясь кровавым оружием, но оно не долетало до цели. Санеми применил седьмой стиль дыхания, совершая серию атак в прыжке, перерубая всех мелких демонов вокруг. Непредсказуемая траектория ударов вывела демоницу из себя ещё сильнее, отчего она вновь начала разбрасываться кровью, чтобы создать мелкие копии своих помощников. Эта заминка была как раз вовремя. Санеми одним большим прыжком преодолел расстояние до Канаэ и, схватив её тело, мгновенно ускользнул сквозь пробоину в стене, пока ярость застилала глаза чудовища. Он бежал что есть силы, сам не зная куда именно. Санеми крутил головой в разные стороны, пытаясь найти взглядом что-то, напоминающее аптеку или хотя бы гостиницу. Ничего не было похоже на то, что он искал, и пришлось стучаться в первый попавшийся дом, находящийся на приличном расстоянии от логова демона. — Откройте! — голосом, не терпящим возражений, кричал Санеми, попутно обрушивая серию ударов по двери. Плевать, что самый разгар ночи. Плевать, кто за этой дверью. Счёт шёл на секунды, и если что-то не предпринять… Если ничего не предпринять, то… он её потеряет? Дверь внезапно открылась, а на пороге стояла испуганная женщина, держащая в руках керосиновую лампу. — Нужна помощь, — на выдохе проговорил Санеми, сжимая в руках потерявшую сознание Канаэ. — Она умирает. Женщина мгновенно отступила назад, пропуская вглубь дома названных гостей. Санеми оглядел пространство, пытаясь понять, куда именно ему стоит положить девушку, истекающую кровью. — Сюда, — хозяйка дома указала ему в дальний угол гостиной. Там стояла широкая кушетка, укрытая то ли одеялом, то ли какими-то вещами. Санеми быстрым движением сгрёб мешающую ткань на пол и аккуратно уложил Канаэ на предложенную кушетку. Она дышала прерывисто и почти незаметно. Однако она дышала, и это хоть как-то помогало Санеми держать себя в руках и не вырвать себе все волосы на голове. — Мэй, Хикари, сюда, — крикнула хозяйка, подбегая к кушетке с кувшином воды в руках. Из-за угла выбежали две молодые девушки, по виду дочери хозяйки дома. Ни одна из них не была похожа на лекаря, и Санеми с болью перевёл взгляд на Канаэ. Та лежала неподвижно: бледная, как смерть, и почти бездыханная. Бок, в который её ранил демон, продолжал истекать кровью, и даже пол под кушеткой уже был запачкан несколькими крупными каплями. Её тёмные волосы спутались и тоже были запачканы. Ресницы чуть подрагивали, то ли от ветра, то ли она пыталась вынырнуть из болезненного обморока. — Позовите Акихиро-сама. Скажите, что это очень срочно! — крикнула женщина, попутно выжимая тряпку в воде. Девушки исчезли из поля зрения так же быстро, как и появились. Женщина, что открыла ему дверь и без лишних вопросов впустила в свой дом, молча протирала лоб Канаэ холодной водой, попутно осматривая её тело. Санеми не знал, куда деть самого себя. Он вдруг разом ощутил себя бесполезным настолько, насколько это было возможным. Не зная, куда деть свои руки, он то зарывал их в свои волосы, то поправлял одежду, то складывал на груди, тревожно озираясь. — Что случилось? Он вздрогнул, выныривая из мыслей. Хозяйка дома с тревогой смотрела на него снизу вверх, зажимая рану Канаэ чистой тряпкой. — Демон, — выпалил он, не думая о том, поверят ему или нет. — Ранил её. По моей вине. Он добавил последнюю фразу сквозь тесно сжатые зубы. Злость на себя уже давала о себе знать, выжидая момент накрыть с головой. — Снова она, — безнадёжно прошептала женщина. — Стольких уже погубила. Санеми вскинул брови, мысленно благодаря волю случая постучать в дом, где при слове «демон» не будут в недоверии качать головой. Многие стараются закрывать глаза на то, что несёт угрозу. О демонах говорили как о легенде или дурной примете. Но никогда — как о реальной угрозе. — Мои дочери приведут того, кто поможет лучше, чем я. Наш лекарь, он, — она на мгновение замялась, — он постарается спасти её. — Что я могу сделать? — спросил Санеми с надрывом в голосе. — Поручите мне что угодно. — Пока ничего не ясно — сложно что-либо поручать. Будьте здесь и слушайте всё, о чём скажет Акихиро-сама. Он кивнул, смирившись с собственной беспомощностью. В такие моменты его кулаки зудели от желания разорвать кого-нибудь в клочья. Мысль вернуться в то логово и закончить начатое соблазнительно мелькнула в голове. Однако нельзя было оставлять Канаэ. В любой момент могла потребоваться помощь или любое другое его участие. Он должен остаться рядом. Особенно он. Тот, из-за кого она и лежала здесь, умирая. Санеми вспомнил слова, которые сказал ей перед боем с демоном. О своём недоверии, которое она восприняла как неуважение. Канаэ впервые говорила с ним так отрешённо и грустно, будто совсем потеряла надежду на то, чтобы быть с ним, придурком, в одной команде. Санеми ненавидел себя за те слова, за то, что причинил ей боль. И за то, что есть немалая вероятность, что эти слова окажутся последними, которые она услышала от него. Дверь в дом с шумным скрипом отодвинулась, и внутрь вошёл невысокий старик с повязкой на один глаз. — Акихиро-сама, — хозяйка спешно поднялась на ноги и поклонилась вошедшему, — помогите этой девушке. Старик молча подошёл к Канаэ. Он взял её бледную руку и сжал пальцами вены на запястье, одновременно с этим осторожно поднимая окровавленную ткань с её раненого бока. — Молодой воин сказал, что девушку ранил демон, — встревоженно прошептала хозяйка, обращаясь к старику. — Её зовут Канаэ, — Санеми сделал неуверенный шаг в сторону кушетки. — Она… она истребительница. Старик обернулся к нему и едва заметно кивнул. Затем быстрым и очень точным движением разорвал ткань её формы, почти наполовину оголив торс Канаэ. Рана выглядела хуже, чем Санеми себе представлял. Рана от лезвия должна была выглядеть иначе, однако ранение, полученное от кровавого ножа демона, было рваным, широким и очень глубоким. — Сердце очень медленное, — старик почти прошептал, отпуская тонкое запястье Канаэ. — Химено, — он обратился к хозяйке, — несите одеяла, повязки, иглы и спирт. Старик обратился к Санеми как раз в тот момент, когда тот уже хотел взмолиться о просьбе поручить ему помощь. Канаэ нужно было уложить на спину и приподнять её ноги. Помочь промыть рану и удалить все сгустки крови. Механические, отточенные движения, которые были ему знакомы. Он принялся исполнять каждое поручение с точностью и молчанием, думая лишь о том, что девушка становится всё бледнее. Ранение очень быстро стало выглядеть лучше — старик промыл её водой, очистил и принялся останавливать кровь. Когда повязка и плотная тампонада были наложены, всё вокруг вдруг разом стало тише. Суета из-за первой помощи оказалась достаточно громкой, но теперь Санеми мог услышать, как за окном стрекочут светлячки. Старик вытирал запачканные кровью руки тряпкой и задумчиво смотрел на спокойное лицо Канаэ. Сейчас она выглядела спящей: болезненный спазм на лице будто сошёл, хоть к щекам пока и не вернулся румянец. — Она очень слаба, — прохрипел старик. — Потеряла много крови, и лишь боги знают, получила ли заражение. Рана очень плоха, и как только кровь остановится, мне нужно её зашить. Санеми сглотнул. — Что мне сделать, чтобы она скорее пришла в себя? Старик вновь обернулся на лежачую девушку, будто проверяя, на месте ли она. — Быть рядом. Она ведь очень дорога вам, молодой господин? — Старик кивнул на его катану. — Вы тоже истребитель. Но её ранение совсем выбило вас из колеи. Санеми не стал спорить или пытаться объяснить, что его тревога продиктована лишь виной и беспомощностью. Первым порывом было отрицание того, что сказал этот лекарь. Канаэ ему дорога? Вот уж глупость. Он просто поступил как идиот, вот и чувствует свою ответственность. Вот только подобный внутренний голос лгал. Дело было отнюдь не в чувстве вины и не в ответственности. Вернее, не только в них. — Нужно немного подождать и наблюдать. Кровь остановится, но это лишь полпути. — Я буду здесь. Сидеть и ждать. Никуда не уйду, — отчеканил Санеми, не поворачиваясь к обратившемуся к нему голосу. Старик кивнул и вышел из комнаты. После него зашла хозяйка и, с тревогой оглядев Канаэ, обратилась к Санеми: — Я могу вам постелить здесь. И принести еды. На этот раз Шинадзугава обернулся к хозяйке, и острый, почти хищный взгляд смягчился. Во всей этой суматохе он забыл поблагодарить всех, кто сейчас им помогал. Говорить спасибо и растрачиваться на подобные слова не было в его привычке. Но сейчас всё было иначе, как и он сам; всё вокруг него поменялось в одно лишь жестокое мгновение. — Я даже не спросил ваше имя, когда ворвался в ваш дом, — стыдливо пряча взгляд, проговорил Санеми. Хозяйка улыбнулась, по-матерински смягчила взгляд. — Химено Айто, господин, — она сцепила руки перед собой. — Позвольте узнать ваше? Он поднялся на ноги и поклонился ей. Сделал это немного несуразно и порывисто, но совершенно искренне. — Санеми Шинадзугава. — Зовите, если понадоблюсь, Санеми-сан. Я или мои дочери — в соседних комнатах. Акихиро-сама сказал ждать, когда кровь остановится. Шинадзугава вновь повернулся к Канаэ и опустился на колени возле кушетки. — Спасибо. Я буду здесь. Хозяйка бесшумно удалилась из комнаты, оставляя его одного с Кочо в тёплом свечении керосиновых ламп. Дыхание раненой было почти незаметным, но оно было и давало надежду на то, что всё в конечном счёте будет хорошо. Она поправится, и он обязательно извинится за свои слова, поганый язык и желание оттолкнуть её подальше от себя. Санеми не заметил, как сжал её тонкую ладонь в своих жёстких мозолистых руках. Он впервые касался её кожи. На ощупь она была такой же, как и сама Канаэ — нежная, мягкая и сияющая в свете зажжённых ламп. Он словно во сне заворожённо наблюдал за её едва заметно поднимающейся грудной клеткой. Пульс на тонкой коже шеи бил в такт, успокаивая бешеный страх за её жизнь. Он очнулся в тот момент, когда уже поднёс её бледную руку к своим губам и прижался ими у самого запястья. Неожиданный и очень странный порыв, о котором он будет думать позже. Не сейчас.

***

В стенах его дома становилось шумно всякий раз, когда Минато возвращался обратно взбешённым. Обычно это происходило после любой встречи с ненавистными родственницами, в особенности с одной — Шинобу Кочо. И когда злость с головой накрывала Минато, сёдзи в его доме закрывались с противным хрустом вместо лёгкого шороха. Пол скрипел и ходил ходуном, посуда гремела, а створки окон захлопывались, словно от ветра. Покосившийся старый дом Минато был свидетелем его плохого настроения и шумно подыгрывал ему в этой злой мелодии. — Ещё посмотрим… — шептал он самому себе. А сам ходил из угла в угол, продумывая свои дальнейшие шаги. Это поместье было для него больше, чем возможность наконец-то начать жить иначе: как и полагается, достойнее, чем сейчас. Заполучить поместье было его долгом. Обещанием и достойной расплатой с тем, кто однажды поступил как предатель. Минато впился ногтями в ладони, ощутив прилив ещё большей злости. Так случалось всякий раз, когда он вспоминал рассказ матери о том, как должна была сложиться их судьба. Примерно десять лет назад. Их дом находился в самой шумной части деревенской окраины. С самого утра и до поздней ночи за окнами Минато можно было слышать взрослые перебранки, шум тележек и скрип колёс по неровной дороге. Соседями были не самые приятные люди, но и они не питали симпатии к семье Кочо. Вернее, к старшему главе семьи, который то и дело пропадал в питейных домах и проигрывал вырученное на рынке зерно в карты. Минато и сам не испытывал привязанности к отцу: ему по душе было находиться рядом с матерью, которая, к слову, в нём души не чаяла. — Масанобу был совсем не таким, — горько причитала его мама. — Брат твоего отца был достойнейшим из Кочо. Всё из-за этой… Её лицо исказилось злой гримасой. Так происходило всякий раз, когда мать вспоминала тот роковой день, когда Минато ещё не появился на свет. Он знал эту историю наизусть, но каждый раз, словно скороговорку, повторял беззвучно за матерью слово в слово. — Если бы твоим отцом был Масанобу… мы бы не нуждались ни в чём. Не пришлось бы работать днями и ночами. Вот посмотри, сынок, как кожа на руках потрескалась! Она подносила к его лицу свои руки: морщинистые, с потрескавшейся кожей. Сама она была ещё совсем молода, но руки выдавали в ней постоянную работницу местной прачки. Минато было жаль маму, ему бы хотелось утолить все её печали и найти столько сокровищ, чтобы купить самый красивый дом, о котором она мечтала. Однажды он рассказал ей об этой мечте, и она горько рассмеялась. Её смех не был злым. Это не было насмешкой над его детской мечтой. Просто мама уже ни во что не верила, ведь при непутёвом муже они хоть и держались на плаву, но то и дело переживали неудачу за неудачей. — Когда я вырасту, я заработаю нам на дом! — сказал он ей, пытаясь приободрить. — Боюсь, никаких денег не хватит, сынок. Разве что отнять то огромное поместье, в котором мы могли бы с тобой жить, не будь та девка Харуно такой ушлой! Она говорила в шутку, но лицо не выдавало веселья. Минато уже не раз слышал о том поместье. Даже видел его своими глазами, когда отец взял его с собой на рынок и бахвалился, что он бы мог там всем заправлять. В своём малом возрасте Минато не до конца понимал всей сути произошедшей с его семьёй истории. — Меня готовили в жёны Масанобу, — мама раскладывала овощи и будто говорила с собой. — Всё уже почти было готово, пока он не встретил… ту девицу. Минато слушал и видел, как меняется лицо матери, как она едва сдерживает гнев и слёзы и как беспомощно смотрит в сторону спящего отца, который пришёл лишь под утро с привычным запахом сакэ от своего тела. Когда он стал постарше, то понял суть рассказываемой матерью истории. Она должна была выйти замуж за старшего сына Кочо, ведь договорённость между их семьями существовала уже не один год. Всё в последний момент поменялось по причине, которую никто не стал скрывать: Масанобу встретил девушку, в которую искренне влюбился. Девушка была из хорошей семьи и была более выгодной партией для семьи Кочо. — Перед моими родителями откупились предложением выдать меня за твоего отца, — с отвращением причитала мама. — Младший братец Масанобу… дурная о нём была слава, но отец согласился. А потом всё стало ещё хуже: отец Минато разругался со своей семьёй и был лишён всех привилегий. Поместье Кочо и небольшая аптека перешли Масанобу. Ребёнком Минато мало понимал всю трагедию произошедшего, но повзрослев, ощутил всю несправедливость и ужас произошедшего. Какое же было счастье узнать, что из-за беспечности Масанобу, а затем и матери семейства, у него появился реальный и справедливый шанс заполучить то, что по праву должно было достаться его матери, а затем и ему. Как бы по-другому сложилась его жизнь, если бы… Фантазировать и сожалеть не было смысла. Нужно было действовать. Минато считал себя благородным человеком, оттого решил предложить дражайшим сестричкам сделку: брак с ним мог бы сгладить все неприятные углы сложившейся ситуации, однако… Однако сёстры оказались подлыми гадюками, не желающими поступать по совести и идти на компромисс, принимать его руку помощи. Он ни капли не верил в предстоящую свадьбу младшей Кочо, точно знал, что тот агрессивный тип заявился к нему домой с подачи тех же сестёр. А потому действовать он будет в рамках существующего закона, который, к счастью, точно будет на его стороне. Минато мало что знал об организации, в которой работали сёстры. Чиновник из управы не стал вдаваться в подробности, говоря, что семья Кочо занимается медицинской помощью. Однако он точно знал, что в поместье вряд ли может заявиться человек с улицы. В стенах дома всегда кто-то был: раненые, подозрительно потрёпанные пациенты. Минато давно задавался вопросом, чем именно заняты родственницы. И этот вопрос также вызвал заинтересованный блеск в глазах у инспектора управы. Кочо зашёл, чтобы подать жалобу. Под глазом багровело пятно. Скула болезненно пульсировала. Человек, напавший на него, не действовал долго — ударил разок, бросив фразу, которой сам себя выдал. Идиот. Минато был даже рад подобному развитию событий. Если сёстры не желают поступать по совести, если отвергают протянутую им руку, значит, выбирают путь силы. Инспектор встретил его без особого энтузиазма. Он склонился над кипой документов, едва удостоив посетителя беглым взглядом. — Жалоба, — произнёс Минато, кладя аккуратно сложенный лист бумаги на край стола. — Угу, — отозвался инспектор, не поднимая головы. — Нападение? Порча имущества? Пьянство? — Нападение, — раздражённо и сквозь зубы отозвался Кочо. Скрип пера продолжал царапать бумагу. Казалось, повреждённое лицо Минато, его разбитая губа и едва заметная дрожь пальцев не производили на чиновника ни малейшего впечатления. Впрочем, Минато не ждал сочувствия. Он пришёл не за жалостью. — Нападавший известен? — вяло поинтересовался инспектор. — Человек мне неизвестный. Однако… — Минато позволил себе небольшую паузу, будто хотел подогреть интерес слушателя. — Полагаю, он действовал по просьбе. Инспектор едва заметно хмыкнул. — Кто-то из питейного дома? Минато тут же понял, почему инспектору абсолютно плевать на разворачивающуюся трагедию: он считал, что это очередная местная разборка не поделивших сакэ пьянчуг. Он бы почувствовал себя оскорблённым, если бы время не играло против него и на подобные эмоции было место. Он, недолго думая, решил сразу и напрямую назвать своих обидчиков. — Скорее из лечебного поместья, — спокойно ответил Минато. — Ну или больницы, кто бы знал, что там у них. Звук царапающего бумагу пера прекратился. Чиновник поднял уставший взгляд, наконец заметив стоящего перед ним человека с фингалом под глазом. Он в недоверии выгнул бровь, смочив пересохшие губы. — У нас здесь лишь одна больница, с чего им потребовалось просить кого-то вас бить? — О нет-нет, я о поместье семьи Кочо, где живут молодые незамужние сёстры, — продолжил он как бы между прочим. — Они лечат, делают лекарства… вы разве не слышали? — Нет, — сухо ответил чиновник. — Да, я точно слышал. И видел. Когда заходил к ним, — Минато слегка коснулся пальцами припухшей щеки, будто напоминая о причине своего визита. — Однако насколько мне известно, «больница Кочо» нигде не на слуху. Тогда кто же все эти раненые? Инспектор откинулся на спинку стула, сцепил пальцы. — Вы уверены? — Видел своими глазами, — скромно ответил Минато. — В их поместье постоянно находятся люди. Раненые, истощённые, порой с… подозрительными травмами. Инспектор нахмурился. — Стоит проверить это поместье, — сказал задумчиво чиновник, обращаясь будто к самому себе. — Несомненно. Минато внутренне чувствовал, как что-то начинает складываться в его пользу. Справедливость восторжествует, и удача наконец-то будет на его стороне.

***

Данное самому себе обещание подумать о том, что случилось в поместье бабочки, напомнило о себе по приходу домой. Как только сёдзи закрылись с тихим шорохом, он протяжно выдохнул и прислонился к ним спиной. Вот уж чего Томиока не ожидал от этого визита, так поцелуя с Шинобу. Это случилось неожиданно и совершенно спонтанно. Причина до боли проста: Кочо сообразила мгновенно, увидев приближающегося к ним Минато, и решила использовать эту возможность с выгодой. Хитро и умно — в её стиле. Он бы по-доброму восхитился такой быстрой реакцией, если бы для него самого это ничего не значило. К сожалению, произошедшее лишь закрепило в его голове уверенность в нежелательных чувствах. Уже примерно в тысячный раз за последние дни, и теперь он точно, без всяких сомнений, может сказать, что влюблён в Шинобу. Томиока вздрогнул. Нет, сказать, в общем-то, пока не время. А может, и вообще не стоит на это рассчитывать. Он в первую очередь истребитель, и в делах любовных делать ему нечего. Всё это будет только мешать. Не говоря уже и о том, что Шинобу это точно не нужно. Теперь ему вдвойне хотелось решить проблему, с которой столкнулись сёстры Кочо. Когда угроза в виде Минато исчезнет, то для Томиоки не останется ничего другого, как вновь отстраниться и уйти на безопасное расстояние, как было всё это время до произошедшего. Его одинокая спокойная жизнь могла быть возвращена, но на пути к ней стоял чёртов Минато — как иронично. Для того чтобы дело двигалось, нужно отыгрывать отношения со всей вовлечённостью. Стать более убедительным. Да, в этом заключается самое важное дело. Нужно вложить как можно больше убедительности в свои намерения и чувства. Касаться её чаще, может, даже самому поцеловать на глазах у всех? Им же нужны свидетели, которые с охотой подтвердили бы наличие открытой симпатии между истребителями, если об этом спросят. Вот только даже в самых фальшивых ухаживаниях он ничего не смыслил. Как можно быть убедительным в том, в чём не имеешь ни малейшего понятия? Томиока подумал о том, что было бы неплохо спросить о таком у тех, кто в этом понимает. На ум сразу пришёл Узуй Тенген. Гию мотнул головой, будто хотел разом вытряхнуть из головы эту идею. Ведь как только Тенген прознает — Томиока до скончания веков не сможет отделаться от назойливой компании столпа Звука. А всё, чего хотел Гию — это спокойствия и привычного одиночества. В одиночестве было понятно и хорошо. В одиночестве не было причин бояться что-то разрушить и причинить кому-то боль. Томиока с тяжестью в груди оглядел свой пустой тихий дом. Обитель одинокой души — не иначе. Он не раз задумывался о том, почему ему так важно строить непроницаемую стену между собой и остальными. Его учитель Урокодаки не единожды говорил, как важно в их деле держаться друг за друга: за товарища, за семью, за любовь. Томиока был с этим не согласен. У него уже были близкие люди: была любящая сестра, смерть которой произошла по его вине. Лучший друг, который должен был выжить вместо него. Сабито был сильным, смелым и более ценным для этого мира человеком, чем когда-либо мог быть Томиока. Его смерть — горестное недоразумение. А Гию был слабым. И ещё будучи ребёнком, он уяснил одно правило: «Никто не должен страдать из-за твоей слабости». Если он впустит кого-то в свою жизнь — судьба снова поступит жестоко и чудовищно неправильно. Потому что так уже было, и так случится вновь, если он снова войдёт в чью-то жизнь. Он не хотел бы этого для Шинобу. Благо было в том, что ей на него плевать, и это наверняка её и спасёт. Если он позволит своим чувствам взять верх — каков шанс, что она не пострадает? Что ему снова не придётся жить с разбитой душой и разорванным на куски сердцем? Стук в ворота заставил его вздрогнуть. Он вышел и сразу почувствовал присутствие своего учителя Саконджи Урокодаки. Только он стучал в ворота так неторопливо и громко. На пороге действительно оказался он, с небольшим кульком в руках. Внутри наверняка была выпечка или иные угощения, с которыми его учитель любил навещать товарищей и учеников. Это было нечасто, но всегда очень кстати. Разговаривать с наставником было приятно. Томиока с улыбкой подумал, что именно Урокодаки мог бы дать несколько хороших советов, держа при этом язык за зубами. — С тех пор как я ушёл на покой, ты совсем не заходишь, — улыбчиво сказал Урокодаки вместо приветствия. — Уже и забыл старика? Гию слегка улыбнулся и уважительно поклонился учителю, пропуская его внутрь. — Вовсе нет, Урокодаки-сама. На такой случай у Гию всегда хранился чай для любимого учителя. Он заваривал его всякий раз, когда в его доме появлялся этот единственный гость. Помимо него в этих стенах никто никогда не появлялся. Разве что Шинобу. Один раз на короткое время забегала к нему, чтобы выяснить причину его странного поведения. «А ведь с того дня всё и началось», — подумал он. Чай был разлит по небольшим чашкам, а на маленьком столе разложены ещё горячие пироги, приготовленные учителем. Они сели пить чай и говорить о насущном. Томиока с грустью подумал о том, что действительно давно не приходил к своему учителю, хоть и собирался. События последних дней слишком заполонили собой ум и время. Урокодаки говорил неспешно, как всегда. Спрашивал о миссиях, о деле столпа, о том, как ему в новой роли. Он был почти как отец — заботливо интересовался обо всём, что случалось в жизни учеников. Гию отвечал коротко и как всегда лишь по делу. Говорил о том, что демоны становились хитрее и смертоноснее, новички, прибывающие в их организацию, пропадают на миссиях в огромных количествах. А ответственность, давившая на плечи, ощущалась тяжёлым грузом. — Ты стал сильнее, — кивнул наставник, отпивая чай. — Я счастлив видеть, что ты не останавливаешься в своих умениях истребителя. Гию знал, к чему тот ведёт. Этот разговор время от времени возникал всякий раз, когда тема касалась его. — Быть Хаширой сложно и опасно. Ты должен опираться на других. И позволять им опираться на тебя. Нельзя постоянно действовать в одиночку. Томиока опустил взгляд в чашку. Он не был таким, как остальные столпы. Как даже те истребители, что ниже рангом. Его учитель был бы с этим не согласен, но Томиока знал печальную правду о себе: он слаб и недостоин считаться равным другим членам организации. Всё, чего он достиг, случилось по неизвестной, нелепой случайности. Ему повезло выжить, а достойному человеку не повезло умереть. Если кто-то будет на него опираться, как того желает Урокодаки, шанс на верную гибель стремительно повысится. — Я справляюсь. — Знаю, но ты держишься особняком. Даже со своим учителем, — Урокодаки по-доброму усмехнулся. — Но я не обижаюсь. За остальных не скажу. Тема себя исчерпала, как это происходило каждый раз, когда Гию немногословно отвечал на подобное. Возникло молчание, при котором они просто пили чай и размышляли каждый о своём. Но Гию медлил. Нужно было спросить то, о чём он думал перед самым приходом Урокодаки. Слова застревали в горле, будто он собирался признаться в чём-то постыдном. Наконец он выдохнул: — Урокодаки-сама… если… гипотетически… нужно дать понять окружающим, что ты любишь девушку. Какие знаки внимания будут… убедительными? Наставник замер. А затем очень медленно поставил чашку. — Убедительными для кого? — Для… посторонних. Чтобы не возникало сомнений. — Хм. Молчание стало каким-то звенящим. За окном шелестел ветер и доносился стрекот летних крылатых насекомых. На втором этаже дома где-то прошмыгнула маленькая мышь. — Ты влюбился, Гию? Томиока почти поперхнулся воздухом. — Нет. Дело не в этом. Я… помогаю одному человеку. У него… у неё трудности. И чтобы решить их, нужно сыграть роль. — Сыграть, — повторил Урокодаки с явным сомнением в голосе, которое он и не пытался скрыть. — В этом у меня, боюсь, мало опыта. Гию кивнул, будто и ожидал такого ответа. Но наставник вдруг добавил: — Хотя я давно наблюдаю за тем, как ты «играешь роль», даже удивлён, что ты спросил у меня о том, с чем прекрасно справляешься сам. Томиока насторожился. В груди отчётливо заколотилось сердце в ожидании и волнении. Ощущение было схоже с тем, когда кто-то выводит тебя на чистую воду. Говорит то, о чём ты хотел умолчать. Скрыть. — Шинобу — прекрасная девушка. Очень проницательная и умная, — продолжил Урокодаки будто невзначай. Сердце Гию дрогнуло, во рту пересохло даже несмотря на почти допитую кружку чая. Он ощутил, как к щекам приливает жар. — Урокодаки-сама… — Я хорошо знаю тебя, мой мальчик, — мягко перебил тот. — Ты стараешься быть закрытым и отстранённым, но твоя стена рушится каждый раз, когда я замечаю вас рядом друг с другом. К моему большому сожалению, это бывает нечасто, но… я успел заметить самое важное. Он не нашёл, что на это ответить. Гию признался себе совсем недавно. Это признание самому себе далось очень нелегко, даже мучительно. А его учитель… знал давно? Видел всё то, что Томиока сам в себе долгое время не замечал? Это было в какой-то степени даже немного унизительно. Неловко. Может, и Шинобу давно знает о его чувствах и поэтому так жестоко пытается отвадить его от себя с помощью сарказма, ироничных оскорблений и показной дистанции? Слова Урокодаки поселили в душе огромное количество сомнений, растерянности и желания вырвать из себя эти нежелательные чувства. Может, стоит поговорить с Шинобу и заверить её, что он не рассчитывает на взаимность? Пусть не переживает и не волнуется — он не посмеет поставить её в неловкое положение из-за своей глупой влюблённости. — Это и правда было так заметно? Всё ещё мимолётная надежда на то, что Урокодаки сказал это невпопад, теплилась в груди. Может, всё ещё не совсем потеряно и этот факт любви не к месту не зиял на его лице светящимся пятном, стоило им с Кочо оказаться рядом. — Пожалуй, да. Надежда окончательно разлетелась в пух и прах. После этого подтверждения Томиока ясно и твёрдо решил, что после встречи со своим учителем направится в поместье бабочки, чтобы расставить все точки и убедить Шинобу, что ей бояться нечего — он не будет рассчитывать на что-то невозможное.