Выборы и их последствия

Он почти бежал — слишком быстро для обычного визита в место, где его сейчас вряд ли ждали. После разговора с Урокодаки Томиока не слишком долго выжидал, пока учитель скроется за несколькими поворотами, уходя к себе домой. После сказанного вслух хотелось поскорее встретиться с Кочо. Но больше всего хотелось выбить из своей головы и сердца романтическую дурь, которой в его жизни не место. Разговор с Кочо наверняка его отрезвит. Она выслушает его, повергнется в шок и сразу отвергнет любую идею относительно их персон и глупой перспективы быть вместе. Быть вместе. Томиока зажмурился, на какое-то мгновение переставая видеть дорогу под своими шагами. Он попытался представить, каково это — быть вместе с Шинобу: не бояться своих чувств и позволять себе проявлять их по отношению к этой девушке. Какими бы были их отношения, будь всё иначе? Фантазировать об этом не было смысла. Он уже практически дошёл до поместья, когда большими усилиями воли заставил себя перестать раскручивать свою больную фантазию. Ворота Поместья бабочки привычно открылись с лёгкой руки Аой. Она уже не так удивлялась его приходу, приглашая его привычным жестом вглубь коридоров. До всего произошедшего он был здесь нечастым гостем, а если и заходил — вызывал удивление у помощниц. — Госпожа кормит рыб, — Аой указала в сторону сада. — Можете подойти к пруду или подождать внутри. Будете чай? — Спасибо, — он вежливо кивнул. — Я лучше найду её там. Разговор вне поместья, возможно, был даже лучше. Молчаливые свидетели в виде рыб его не пугали. В этом же саду она его поцеловала, что, конечно, добавляло особых переживаний. Но делать нечего, ждать и оттягивать момент совершенно не хотелось. Шаг за шагом — и вот её хрупкая фигурка показалась за зарослями гортензий. Шинобу задумчиво смотрела вниз, наблюдая за рыбьей трапезой. Её чуткий слух уловил приближение Томиоки, отчего она тут же обернулась и встретила его вежливой улыбкой. Строго говоря, именно так она улыбалась каждому вошедшему гостю в Поместье бабочки. Лишь совсем недавно Гию начал удостаиваться того, в чём Шинобу никогда не отказывала остальным хашира и истребителям. — Томиока-сан? Что-то забыли? Он и правда появился на пороге слишком быстро после своего последнего визита. Прошло не больше двух часов, а он снова тут. Будь Шинобу романтичной натурой, сразу бы догадалась, в чём дело. — Нет. Пришёл поговорить. Шинобу высыпала остатки рыбного корма в пруд и, отряхнув ладони, повернулась к нему всем телом, с любопытством вглядываясь в его лицо. — Что-то случилось? Или вы из-за поцелуя переживаете? И этот вопрос окончательно выбил почву у него из-под ног. Как? Как она могла говорить об этом так спокойно, так буднично? Томиока вернул себя в реальность простым ответом: просто ей всё равно, а ему нет. Поэтому для неё это проще некуда — обсудить неловкую ситуацию с поцелуем, а для него — потеря твёрдой почвы под ногами. И это ещё раз косвенно доказывало её знание о его чувствах. Урокодаки проницателен, но и Кочо не промах. Если заметил он, маловероятно, что это осталось для неё секретом. — Я хотел сказать, что… тебе не о чем беспокоиться, — начал он, продолжая смотреть ей в глаза. Она вопросительно выгнула бровь, молча наблюдая за его попытками собрать слова воедино. — Как только моя помощь перестанет быть нужна… помощь с отыгрыванием роли твоего жениха, — он перевел взгляд на пруд, — я больше не буду здесь появляться. Только по необходимости. Тишина заставила его вслушаться в окружающую обстановку: где-то причитала Аой, слышался звук шуршащей листвы и кустарников, даже лосось в пруду, оказывается, шумел, выплывая на водную гладь. Тишина была ответом со стороны Шинобу, которая продолжала смотреть на него вопросительно. — Больше… не будете появляться? — Кочо повторила вопрос, будто не расслышала. — Нет. Чувства не будут для тебя помехой, — сказал он, фактически напрямую признаваясь в своей стыдной влюблённости. Кочо перенесла вес с ноги на ногу, заворачиваясь в своё хаори и опустив взгляд вниз. Воздух вокруг них загустел — верный признак её растущего неприятия. Гию ощутил себя идиотом, правда пока не понимал — почему. Очевидно, она злилась. На его чувства? На то, что посмел сказать ей об этом, тем самым обнажив такую неловкую правду? — Заботитесь о моих чувствах, значит, — проговорила она, поднимая взгляд. — Какой вы благородный, Томиока-сан. — Вовсе нет, — выпалил он. — Просто могу представить, как это может быть для тебя неловко. Мне с трудом даются наши встречи, особенно… сегодняшний поцелуй… — Я поняла! — прервала его Шинобу, отступая на шаг назад. Когда она отдалилась, сделав расстояние между ними достаточно видимым и ощутимым, ему вновь стало паршиво. Невзаимные чувства ранят не хуже демонов, — он скривился от этой мысли, желая убить в себе посредственного поэта на корню. — Это всё? — Шинобу развернулась в сторону своего поместья, всем видом показывая, что разговор для неё уже в тягость. Впрочем, его ответ она уже не слышала, потому как скрылась за закрывающимися сёдзи. Томиока стоял посреди пустующего сада, буравя взглядом гортензии и не понимая, как именно случилось, что он позволил разгореться этой привязанности так сильно, что её холодность и игнорирование ощущались тугим осколком в сердце. Домой он вернулся уже в сумерках. Всё это время предпочитал махать катаной на берегу знакомого озера и стараться не думать о делах, не относящихся к миссии истребителя демонов. Мышцы тянули и болели — такая нужная сейчас боль могла хоть немного занять мысли. Гию рассчитывал заснуть и крепко проспать всю ночь, ни о чём не переживая хотя бы в этот промежуток. Он упал на футон, полностью не раздеваясь, хотя не делал так почти никогда. К чистоте спального места он относился со всей строгостью, но, очевидно, сегодня не тот день, чтобы следовать своим правилам. Он опустил перетруженное предплечье на лицо, прикрывая им глаза и лоб, чтобы полностью погрузиться в непроглядную тьму. Но строгий звук чьего-то стука в ворота заставил его распахнуть глаза и подняться. Кто мог прийти к нему в такой час? Да в общем-то, плевать. Хоть сам демон. Томиока был готов встретить нежелательного гостя взмахом катаны, только бы закончить поскорее с проблемой и уснуть. Он накинул на плечи хаори и вышел к воротам, вдыхая прохладный ночной воздух. Он им чуть и не подавился, когда, открыв двери, увидел перед собой Шинобу Кочо. Она стояла, сжимая в руках край своего белого хаори, и по виду сильно смущалась. Гию и не помнил ни одного момента, когда видел её такой: с ярким румянцем на щеках и отводящим в сторону взглядом. Возможно, в момент их поцелуя? Но там он был сосредоточен на своём смущении, почти не замечая ничего вокруг. А тут она стояла перед ним такая… невероятная. Ему захотелось сгрести её в свои объятия, чтобы показать всю степень его привязанности. — Теперь мне нужно поговорить с вами, Томиока-сан. — Прошу, входи, — он отошёл от порога, пропуская внутрь свою гостью. Видеть её в своём дворе, а затем и в стенах дома было чем-то запредельным. Ему не стоило запоминать этот момент, чтобы не прокручивать бесконечно в своих размышлениях. Размышлениях о том, как это было бы — будь они вместе. Когда они расположились на татами напротив друг друга, Томиока заметил, как напряглись её плечи. — Когда вы сказали о своих чувствах ко мне сегодня — я растерялась. Мне стало так неловко, что единственным выходом в этой ситуации было бежать скорее от вас подальше, — с виноватой улыбкой начала говорить Кочо. Томиока кивнул. Он и без этих слов понимал, что неловкость — лишь мягкое название для всего спектра стыда, который может ощущать человек, столкнувшись с кем-то, кто признаётся в любви. При условии, что эту любовь испытывающий стыд человек — не разделяет. — Понимаю, — ответил Гию. Неужели она пришла извиниться за стыд? Порыв благородный, вот только ситуация от этого становилась хуже. Ему и так придётся долгое время гасить в себе эти чувства, а она совершенно не помогает ему начать. — Но правда в том, что… — она запнулась, а затем продолжила: — Что вы мне нравитесь, Гию-сан. Слова вроде бы понятные для любого человека. Однако, когда Гию их услышал, он совсем их не понял. Вернее, понял, но не поверил. Вернее, поверил, но не в свою адекватность. Как она, Шинобу Кочо, собственной персоной могла сказать подобное ему? Он… нравится ей? Затянувшееся молчание начинало давить, и Кочо, неловко кашлянув и покраснев ещё больше, снова заговорила: — Это ни к чему не обязывает, просто хочу, чтобы вы знали. Собственное сердце ускорило ритм, но на этот раз весь ворох чувств не заставлял его хотеть провалиться в бездну. Она сидела напротив и смотрела на него с немым вопросом и даже с некой надеждой, которую было так приятно увидеть. Значит, ей не всё равно. Значит, он тоже ей не безразличен. Значит, они могут быть вместе? — Шинобу… Он прошептал её имя одними губами, забыв вложить звучание голоса. Но так тому и быть. Гию молча поднялся со своего места, чтобы в пару шагов оказаться возле неё, торопливо поднимавшейся с татами. Кожа на её щеке была нежной и мягкой — такой, какой он себе представлял, когда фантазировал об их прикосновениях. Глаза, такие глубокие, аметистовые, смотрели на него не так, как он привык замечать. Теперь во взгляде Шинобу не было усмешки. Не было злой иронии и попытки задеть — лишь безоговорочное доверие и… симпатия. Гию почувствовал себя таким счастливым, что было даже страшно привыкнуть к этому ощущению. Потому что без него будет совсем паршиво. Намного паршивее, чем до знакомства с таким счастьем. — Поцелуйте меня. В тот первый раз, кажется, не считается? Как вы думаете, Томиока-сан? Её голос имел привычные ноты лёгкой усмешки. Это делало её той самой Шинобу Кочо, которую он знал. И она ему безумно нравилась. Нет. Он любил такую Шинобу. Гию наклонился, чтобы найти её губы. Прикосновение вышло очень мягким и почти незаметным. Он коснулся её губ на одно короткое мгновение, будто проверяя, не оттолкнёт ли она его. Не одумается ли, не назовёт сказанное ошибкой. Этого не произошло, и в следующее мгновение Гию поцеловал её по-настоящему. Его ладонь осторожно легла ей на щёку, большой палец коснулся кожи под скулой. Сначала прижался своими губами к её, но в следующий же миг медленно углубил поцелуй, давая возможность отстраниться в любую секунду. К его счастью, Шинобу не отстранилась. Напротив, пальцы сжали ткань его хаори у груди, подавшись к нему всем телом. Кочо приподнялась навстречу, сокращая и без того малое расстояние, и его дыхание сбилось от того, насколько близко она была. Гию ощущал её дыхание, её осторожную дрожь, и сам он тонул в своих ощущениях, не замечая, как его пальцы скользнули к затылку Шинобу, зарываясь в волосы. Гию никогда не умел говорить о любви. Не был знаком с этим чувством по отношению к девушке и долгое время не позволял ему разгореться. Но сейчас, в этом неспешном и трепетном поцелуе было всё: страх потерять, желание сохранить, благодарность за то, что она здесь. Он приподнял её на руки, не разрывая поцелуй и не выпуская из своих объятий. Хотелось остаться в этом мгновении навечно. И как только Шинобу чувственно застонала ему в губы, он всё понял. Раскрыв глаза и уперевшись взглядом в потолок, Гию захотелось выть. Всё это было сном — жестоким, чудовищно реалистичным и до боли не сбывшимся. Лучше бы он вовсе никогда не просыпался.

***

Идиот. Дурак. Самодовольный зазнавшийся кусок камня. Шинобу шла, завернувшись в собственное хаори так тесно, что ткань сдавливала грудную клетку. А может, это обида вперемешку с гневом смыкала капкан — всё это было не так важно, потому что Кочо хотела только одного: исчезнуть, зарыться в работу и больше никогда и ни при каких обстоятельствах не видеть хашира воды. Даже мысленно имя его произносить не хотелось. Себя она тоже считала полной дурой. Как можно было так беспечно потерять контроль, чтобы даже такой глухой к чужим эмоциям человек заметил всю её отвратительную симпатию? Которую она, к слову, поняла и заметила лишь сейчас. Всё это время те странные реакции, глупая дрожь, странное сердцебиение и сбившееся от волнения дыхание возле хашира воды — не причина быстро прогрессирующей болезни сердца, а… проклятая симпатия. Симпатия до того нелепая и непонятная, что впору было выть от бессилия. Тем более сейчас, когда для чёртового Гию Томиоки это не было секретом и он посчитал себя достаточно в своём уме, чтобы заявиться в поместье и… снисходительно пообещать ей не мучить её своим присутствием. Забота о её чувствах. — Вот же… скотина! — Шинобу со всей силы ударила ладонью по кухонному столу. Рука покраснела и запульсировала, но ни эта боль, ни повернувшиеся в сторону раскрытого окна на кухне помощницы не заставили Шинобу хоть сколько-нибудь прийти в себя. Гнев накрывал с головой, и хуже всего было то, что Томиока… прав. Факты куда противнее оценок. Она может сколько угодно называть его кретином. Бить в гневе стены и попавшиеся под руку предметы. Оценивать его эмоциональный интеллект на уровне коровьего навоза, но все эти оценочные суждения — всего лишь сотрясение воздуха. Факты заключались в следующем: Он действительно ей нравился. Она безответственно решила не контролировать свои проявления симпатии. Хашира воды это заметил и прознал. Посчитал приемлемым и правильным предупредить её, что как только проблема с поместьем закончится — он не станет мозолить ей глаза. Что тут можно было сказать? Идиот прав. Его доводы ни с чем не в конфликте, по крайней мере, точно не со здравым смыслом. И будь она на его месте, поступила бы также. Разве что не стала приходить к нему в поместье, важно обозначив, что ей всё известно и она «может не переживать». Шинобу глухо зарычала. Что ж. Если так, то она выжмет из его помощи всё, что только возможно. Вызвался сам? Прекрасно. Отличный повод заставить его отыграть роль влюблённого женишка по всем фронтам. Заставить его страдать от неудобств — вот будет её благодарность в ответ на его «заботу о чувствах». — Госпожа, всё в порядке? — Аой встревоженно обратилась к Кочо, заходя на кухню. — Более чем, — Шинобу натянуто улыбнулась, ощутив, как натягивается блуждающий нерв. — Не могла бы ты принести мне бумагу и перо? Хочу написать кое-кому. Аой кивнула и исчезла из поля зрения, выполняя просьбу. Шинобу решила написать своей наставнице. Попросить совета, поговорить, да даже просто заняться тренировками. Ей нужен был кто-то, кто смог бы сейчас в полной мере закупорить дыру под названием одиночество. Канаэ была на задании и вряд ли появится в ближайшее время. К тому же, Канаэ тоже переживала из-за текущей проблемы с поместьем. Они, несомненно, были поддержкой друг другу, но Шинобу нужен был кто-то, совершенно не вовлечённый в эти неприятные дела. Она медленно и тяжело выдохнула, уронив голову, которая начала гудеть от напряжения. Кочо облокотилась на столешницу, повернувшись к раскрытому окну, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха. И чуть не поперхнулась. Во дворе шнырял уже знакомый ей инспектор, что несколькими часами ранее посещал их поместье вместе с ненавистным Минато. — Какого… чёрта, — прошипела Шинобу и побежала к выходу. Выбежав на крыльцо, Шинобу окликнула инспектора, не заморачиваясь правилами приличия. В конце концов, заявившись сюда без спроса и приглашения — самое натуральное игнорирование любых правил приличий. — Что вы здесь делаете? — строго поинтересовалась Шинобу, подходя ближе. — К вашему сведению, меня зовут Кобаяси Макото. Не представился ранее, прошу извинить. Тон инспектора был почти издевательским. Он стоял посреди каменной дорожки, продолжив нагло рассматривать каждый уголок в поле его зрения. — Ваше имя — не тот вопрос, который меня в данный момент сильно терзает, инспектор. Шинобу постаралась вложить в голос вежливость, но раздражение брало верх, и мнимая доброжелательность таяла на глазах. Инспектор это заметил, противно ухмыльнувшись. Он склонил голову набок, остановив взгляд на развешанных белоснежных простынях. Мужчина кивнул сам себе, будто в чём-то мысленно убеждаясь. — Кочо-сама, — протянул он с лживой мягкостью, — чем именно вы и ваша сестра занимаетесь в этом поместье? Ведёте ли какую-либо деятельность, о которой городским властям следовало бы знать? Шинобу выпрямилась, скрестив руки на груди. Тоном ещё более ледяным она попыталась ответить чётко и понятно: — Это не допрос, уважаемый инспектор. И вы находитесь на нашей с сестрой земле. Без спросу и предупреждения, к слову. — О, я всего лишь интересуюсь, — Кобаяси развёл руками, но взгляд его оставался цепким. — До меня дошли слухи, что здесь… лечат людей. Принимают пострадавших. Оказывают лечебную помощь. Она выдержала его взгляд. — Мы помогаем знакомым. Тем, кто просит о помощи. Это не больница. — Значит, у вас нет медицинской регистрации? Учёта пациентов? — Повторяю, — её губы тронула тонкая улыбка, — это не больница. Инспектор медленно прошёлся вдоль дорожки, внимательно рассматривая выглядывающую часть сада. — Знаете, Кочо-сан, всё, что делается скрытно, обычно скрывается не без причины. А причины, как правило, не самые невинные. Такое поместье… — он обвёл взглядом фасад, сад, окна, — в руках молодых, незамужних девушек… слишком легко может превратиться в гнездо беззакония. Ярость поднялась горячей волной, отзываясь в висках глухим стуком. — Вы переходите границы, инспектор, — тихо произнесла она. — Я всего лишь предупреждаю, — без тени смущения ответил Кобаяси. — А уважаемый Минато-сан, к слову, предлагает вам весьма разумное решение. Сознаться во всех возможных нарушениях сейчас — куда безопаснее, чем ждать, пока они будут обнаружены, скажем, мной. Он остановился у ворот и, прежде чем выйти, добавил, не оборачиваясь: — Примите его предложение, пока это поместье ещё можно удержать в ваших… хрупких женских руках. Он скрылся за дверьми ворот слишком быстро, не дожидаясь ответа от Кочо. Его и не было. Шинобу стояла неподвижно ещё несколько секунд. Бессилие — вот единственное слово, способное хотя бы частично описать ту бездну, в которую скатывалась её душа. На ненависть уже не осталось сил.

***

Канаэ не приходила в себя около двух дней. Крепко спала и даже не шелохнулась, когда пожилой лекарь зашивал ей бок. Всё это время сам Санеми почти не спал, следил за перевязками, дежуря у постели, в которую хозяева дома предложили её перенести. Шинадзугава мог часами смотреть на неё. Следить за дыханием, рассматривать подрагивающие ресницы и в который, чёртов раз, проклинать себя за несдержанность и грубость по отношению к хашира цветка. Хотелось сделать всё, чтобы она поскорее пришла в себя. Хотелось взять её в охапку и унести подальше от всех демонов и опасностей, лишь бы знать — с ней всё будет в порядке. Когда Санеми ловил себя на подобных желаниях и мыслях, напрашивался до безумия нелепый и нежелательный вывод, который даже мысленно проговаривать не хотелось. Он и не проговаривал, предпочитая найти причину лишь в своём травмированном мозгу и желании контролировать. Вот только как объяснить самому себе наличие почти животного страха за жизнь Канаэ Кочо. Истребители и так мрут, как мухи. Хашира или зелёный новичок — разница лишь во временном промежутке. В конечном итоге всех их ждёт ранняя смерть, если с отродьями Кибуцуджи и самим Мудзаном не расправиться на их веку. Счастливчики, уходящие со своих постов хашира, конечно, есть, но это исключение, а не правило. И исходя из их довольно жестокой реальности, стоит ли так реагировать на чужую смерть по достаточно предсказуемым причинам? Санеми не знал ответа на вопрос, понимая лишь одно: смерти Канаэ он не допустит. Плевать на причины. За спиной послышался звук раздвигаемых сёдзи. Санеми устало обернулся, силясь сфокусировать мутный взгляд из-за бессонной ночи. Сегодня ему снились кошмары, и он благоразумно решил вовсе перестать засыпать, наблюдая за медленным и поверхностным дыханием не приходящей в себя Канаэ. — Шинадзугава-сан, — прошептала вошедшая в комнату хозяйка, — пришёл Акихиро-сама. Вы можете пока поесть с нами. За всеми размышлениями он и не заметил, как взошло солнце. Обычно с утра приходил лекарь и слушал сердцебиение Канаэ, меняя повязки и обрабатывая зашитую рану. Шинадзугава заворожённо и молча смотрел за механическими действиями лекаря, не пропуская ни малейшего шага и редкого слова старика. — Я не голоден, — хрипло бросил Санеми и, вспомнив правила приличия, добавил: — Спасибо. Останусь тут. Ел он раз в день, и ему хватало, чтобы держать глаза открытыми и следить за спящей Кочо. Хозяйка понимающе кивнула и отошла в сторону, пропуская в комнату старика-лекаря. Санеми поднялся с пола, чтобы поклониться и отойти в сторону от постели. Уже выученные движения, повторяющиеся несколько дней. — Она не приходит в себя, — проговорил Санеми в спину лекаря, пока тот осматривал раненую. — Как долго она пробудет… спящей? Старик молча сжал запястье Канаэ, проверяя ритм сердца и одновременно рассматривая её бледное лицо. — Как я уже сказал, она потеряла много крови, Шинадзугава-сан. Ей потребуется время, чтобы набраться достаточно сил и проснуться. Вчера он говорил то же самое, и на какое-то время слова старика его успокоили. До самого заката Санеми верил в то, что всё будет хорошо. А ночью ему приснилось, что она не очнулась. Что все старания были напрасны и бледное лицо Канаэ так и не озарилось привычной улыбкой. После резкого пробуждения он вслушивался в её дыхание и почти поверил в кошмар из сна: если не очнулась сейчас, не очнётся никогда. — Она выживет? — вопрос сорвался с губ, а тело окатило ледяной волной ожидания. Старик наконец-то обернулся к нему, встретившись с ним понимающим взглядом. — Мы с вами делаем всё возможное, Шинадзугава-сан. После этих слов он вернул взгляд к Канаэ и продолжил своё дело. Окровавленные бинты и тампонада полетели на пол. Запах спирта из подготовленного бутыля заполонил всю комнату, вытесняя запах свернувшейся крови. Санеми попытался рассмотреть рану со своего расстояния так, чтобы не мешать лекарю. Мимолётно поймав нужный участок раненого тела, он облегчённо выдохнул — на этот раз шов выглядел куда лучше, чем днём ранее. Вслед за облегчённым выдохом последовало такое привычное неприятие к самому себе. — Если бы не я, она бы расправилась с демоном и осталась невредимой, — сквозь зубы прошипел он сам себе. Но даже слишком тихо сказанные слова едва ли пройдут мимо ушей в практически глухой тишине комнаты. Лекарь услышал это, на мгновение остановившись обрабатывать шов. — Может и так. А может, погибла бы, как и все остальные до неё, — не поворачиваясь, ответил старик. Санеми поднял голову, всматриваясь в сутулую спину лекаря. Семья в этом доме знала о демоне, а хозяйка даже упомянула о других жертвах. Лекарь тоже, судя по всему, знает, от какой раны спасает Канаэ. Вернее, в каких условиях она могла её получить. Санеми вдруг понял, что эти люди могли что-то знать о демоне. Что-то, что помогло бы ему уничтожить её, стереть в пыль эту тварь, что почти отняла у него… Стоп. Шинадзугава тряхнул головой, не продолжая поток зашедших не в то русло мыслей. Он уже собирался спросить у старика о демоне, как его прервал внезапный вопрос: — Вы… не убили её? Вопрос он понял с первого раза: разумеется, старик спрашивал о демоне, а вот интонация, с которой он задал этот вопрос, показалась Санеми слишком… личной? Он даже не знал, как объяснить собственную реакцию. Лекарь спрашивал о демоне так, словно не хотел услышать положительный ответ. — Нет. Но обязательно доберусь до этой твари позже, можете не сомневаться. Санеми ответил, вкладывая в свой голос отвращение и ненависть, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что он исполнит обещанное. Он не видел выражения лица лекаря, но отчего-то отчётливо представил, как тот поджал губы и проглотил болезненный ком, сжимающий горло. Санеми был плох в понимании чужих эмоций, но почему-то именно сейчас был уверен в своих домыслах. Шинадзугава решил не оставлять вопрос на потом. Плевать, что он покажется жестоким, заговорив об очевидно болезненном для старика, лечившего Канаэ. Ему нужно знать, как убить эту тварь. Нужно. И нет способа лучше, чем узнать значимые факты о демоне заранее, а не в самом бою. — Вы знаете что-то о демоне? — бросил он вопрос в спину. И ожидал, что старик надолго замолчит. Санеми не стал его торопить, в непохожей для себя манере набравшись терпения. — До того… — старик запнулся, но, набрав в грудь воздуха, продолжил: — Она не всегда была демоном. Санеми молча слушал, не прерывая начатую речь сразу возникшими в голове вопросами. Какое-то время тому назад. Ад начал происходить задолго до того, как в месте, где они жили и строили свои семьи, появился демон. Когда Акихиро мог видеть двумя глазами, он и не предполагал, что к закату его собственной жизни он снова переживёт потрясение куда хуже, чем начавшуюся Реставрацию Мэйдзи больше двадцати лет назад. Акихиро жил своей обычной жизнью деревенского травника, воспитывая дочь, которая выросла в настоящую красавицу. Мана — значащее «любовь» имя — так они с женой назвали свою девочку. Боги подарили им лишь одного ребёнка, забрав с собой остальных троих, что родились после. Мана росла трудолюбивой и вежливой. Обожала отца и мать, да и сама была любимицей всей деревни. И по мере взросления дочери Акихиро замечал, как остальной мир стремительно меняется. Их деревня, что сама по себе была не слишком большой и многолюдной, стала постепенно редеть. Старики — уходить, а молодые люди — перебираться в города. Всё стало совсем хуже, когда на другом берегу реки построили фабрику. Акихиро уже тогда предположил, что кажущееся благо для их маленькой деревни обернётся куда большим злом, чем кажется на первый взгляд. Но тревоги пришлось отложить на потом, ведь повзрослевшая Мана вышла замуж и объявила своим любящим родителям, что скоро сделает их стариками. Акихиро был рад, ведь поседевшие пряди на голове намекали, что жизнь постепенно идёт к своему закату. Мана родила девочку и поселилась вместе с семьёй в той же деревне, радуя родителей частыми приходами в гости вместе с их внучкой. Акихиро считал себя счастливейшим человеком, хоть и стремительно теряющим здоровье. Фабрика на другом конце достроилась, а переправа, появившаяся словно из ниоткуда, послужила способом добираться до новых мест для работы оставшимся молодым людям из деревни. Место, в котором он прожил всю свою жизнь, стремительно опустело, превратившись из деревни, в которой некогда кипела жизнь, в рабочий посёлок, где останавливались работяги и появлялись всё новые лица. Мана тоже была вынуждена отправиться на фабрику — её дочь подрастала, и еды уже не хватало для их небольшой семьи. Акихиро и рад был бы помочь своей дочери и внучке, но сам лишился большей части работы. Кого лечить, если почти все или уехали, или не задерживаются? К тому же случилось горе: супруг Маны погиб, переплывая через переправу на другой берег. Все говорили: несчастный случай, свалился с края в воду и не смог выплыть. Акихиро, успокаивая горевавшую дочь, лишь подумал, что пьяные рабочие бывают очень жестоки к местным, стремившимся занять место на фабрике. — Оставь нам Акико-чан, — Акихиро с нежностью посмотрел на уже подросшую внучку. — Сегодня мне некуда идти, и я с радостью посижу с ней. — Спасибо, папа, — Мана оставила на его морщинистой щеке лёгкий поцелуй и упорхнула на фабрику. Так длилось несколько лет. Мана трудилась на фабрике и несла на своих плечах благополучие пожилых родителей и подрастающей дочери. — На фабрике теперь трудятся и дети. Акико-чан уже восемь, — Мана ласково потрепала по тёмной макушке сидящую рядом девочку. — Буду брать её с собой. Акихиро сморщился, будто съел кислый имбирь. — В этом нет нужды, дочка… — Папа, прошу, — перебила его Мана, ласково коснувшись его ладони через стол с накрытым обедом. — Вы с мамой еле сводите концы с концами, а в деревне работы не появляется. Будет лучше, если Акико поможет мне. С этого дня сердце Акихиро забыло о покое. Но в одну ночь он всё-таки крепко заснул. И проснулся от громкого, почти выбивающего двери, стука. За порогом открываемой с опаской двери стояла его дочь. Окровавленная и в слезах. Её некогда блестящие тёмные волосы сбились в рваный комок, перемешанный с грязью. Колени в ссадинах дрожали, а руки, грязные и окровавленные, тряслись в истерике. — Что… что случилось? — прошептал одними губами Акихиро. — Аки… Акико-чан… они… папа… Мана упала к его ногам в рыданиях, таких громких и горьких, что немногочисленные престарелые соседи из дальних домов пооткрывали двери. Он не знал, что произошло, но тело понимало всё заранее: тошнота и крупная дрожь захлестнули с головой, мешая опуститься на корточки и успокоить разрывающуюся на части от горя Ману. Сосед, такой же старик, как и Акихиро, попытался узнать, что случилось и где нужна помощь. Мана не прекратила рыдания, лишь трясущимся пальцем тонкой руки указала направление. Ночь была глухая и тёмная. Акихиро шёл позади того, кто вызвался помочь, сжимая в руках керосиновую лампу. — Вижу, — крикнул молодой сын соседского старика. — Сюда! Ноги почти не слушались, потому что ум уже подсказывал, что именно он там увидит. — Акихиро, тебе лучше не… — пытался остановить его сосед. Акихиро лишь мотнул головой, не отрывая взгляда от места, где лежали порванные вещи. Он вообще не заметил, как оказался там, куда его хотели не подпускать. Сначала взгляд зацепился за мелочи — клочок ткани, знакомый узор, тонкую ленту, которую завязывала ей его дочь. Лампа в его руках качнулась, огонь задрожал, и тени вокруг заплясали. Взгляд переместился на неё. Такую маленькую, хрупкую и тихую. Его внучка никогда не была громким ребёнком, в отличие от Маны, когда та была в её возрасте. Но сейчас маленькая Акико будто растворялась в земле. Лицо, испачканное грязью, было неподвижным. На бледной коже проступали тёмные пятна от синяков и грязной земли. Волосы спутались и прилипли к щекам. Воздух показался ему тяжёлым, как вода. — Акихиро, — слева послышались другие голоса. Старик не обращал внимания, падая в беззвучные рыдания. Он не знал, кто это сделал, но мотив ему был до боли знаком — как и отец Акико, она стала жертвой изменчивой системы, которая поглотила и выплюнула лишь кости ни в чём не повинного ребёнка. Мана была бы дополнительной жертвой, если бы у неё не получилось сбежать. А может, ей просто позволили, чтобы та рассказала всем деревенским: не суйтесь на фабрику. Не ваша здесь территория. Слишком много голодных ртов нуждается в работе. Мир не перестал существовать после смерти единственной внучки. Акихиро проживал эту боль внутри, не давая повода заговорить с ним об этом кому бы то ни было. Мана была мертва изнутри: потеряв дочь, почти не выходила из дома, почти не ела и не пила. Акихиро вспомнил, каково это — быть лекарем, когда пришлось ставить на ноги собственную убитую горем дочь. Вот только на свете не было лекарства для разбитой и истерзанной души. Мана угасала на глазах, без собственных попыток выбраться. Сжимала самодельную куклу своей дочери и постоянно беззвучно рыдала, пока не оставалось сил и она не падала в вымученный сон. Так продолжалось несколько месяцев, пока Акихиро не проснулся от странного стрекота. Резкие и частые звуки, похожие на треск, не прекращались и в момент, когда он окончательно вынырнул из тревожного сна. Перед ним стояла его дочь. Мана не была похожа на себя. Тонкая, как высушенный стебель, она будто похудела сильнее и вытянулась в росте. Её кожа утратила тёплый человеческий оттенок и пугала своим сизым отливом. Вены проступали тончайшей сетью — тёмные, чернеющие на глазах. Такие вены Акихиро видел на мёртвых телах. Глаза его дочери потемнели, но приобрели странный алый оттенок. В глубине их не было ни узнавания, ни привычного веселья, который искрился до всего произошедшего с ней горя. Мана была похожа на хищника из страшных легенд. Он не понял, как вскочил и хотел приблизиться. Хищница в теле дочери метнула в него нечто, напоминающее тугой сгусток застывшей крови, и угодила в его глаз. Темнота и резкая горящая боль не позволили ему вспомнить, что происходило дальше. Он очнулся спустя несколько дней — чудом оставшись в живых, но без глаза. — Где она? — вскочил он, невзирая на жгучую боль. — Акихиро-сама, вам лучше не двигаться, повязка на глазу может разойтись… В тот день он узнал, что демоница, зашедшая в их дом, убила и съела его жену. Дочь Мана пропала и больше нигде не появлялась. Жители деревни корили демона, что сожрал почти всю семью, оставив в живых лишь Акихиро, тем самым оставив его в ещё более горьком одиночестве. Вот только сам старик отчего-то решил, что Мана не была съедена. Не была убита демоном. О его мыслях никто не знал — он ими попросту ни с кем не делился. Лишь в какой-то момент заметил, что кукла, которую сжимала в своём горе Мана, тоже исчезла вместе с ней. Санеми встрепенулся, когда после последнего произнесённого лекарем слова он услышал тихий, почти неслышный хрип. Он подлетел к постели, машинально и совсем не думая ни о чём в этот момент, схватил Канаэ за руку. Нежная бледная кожа была холодна, но пальцами он ощутил пульс. Внутри всё переворачивалось лишь от одного единственного осознания: она просыпается. — Санеми-сан… — еле слышно прошептала Канаэ засохшими губами. — Я здесь. Ты в порядке? Принести воды? Санеми мог поклясться, что выглядел со стороны как обезумевшая наседка. Он осудит себя за подобное позже, когда убедится, что Кочо будет жить. — Я… где… сестрёнка… Лекарь подвинул его, приподнимая голову ослабленной Канаэ. Та совсем чуть-чуть открыла глаза, наверняка не понимая, где находится. — Она ещё слаба и скорее всего не помнит, что произошло. Но она очнулась, а значит — жить будет. После слов старика в груди ослаб узел, до этого заметно стягивающий его грудную клетку. Протяжный выдох и расслабившиеся плечи, не отпускавшие напряжение за последние дни, дали понять Санеми одну простую вещь. Он влип окончательно, только что приобретя слишком явную мишень и личную уязвимость.