Выборы и их последствия

Сколько Шинобу помнила, отец всегда создавал впечатление ответственного господина и уважаемого человека. Таким он и был, Масанобу Кочо, — таким и вспоминали те, кто его знал. Шинобу с тоской в сердце вспоминала об отце: она очень скучала и порой ощущала эту детскую тягу — найти утешение в крепких объятиях любящего папы, услышать его заботливый голос и попросить совета. Что бы он сказал, будь он жив сейчас? Но если подумать, будь её отец жив — никакой Минато Кочо не был бы костью в горле. Шинобу устало прислонилась лбом к холодному дереву своего стола. Она сидела в своём кабинете, не решаясь начать то, что запланировала ещё со вчерашнего дня по совету мистера Такеды. Открыть архивы и просмотреть все сложенные в доме вещи их с Канаэ покойного отца. До этого момента в этом не было необходимости. Аптека, где раньше их семья продавала травы и настои, теперь была пристанищем для лаборатории, где Шинобу занималась изготовлением лекарств. Уже не на продажу, а для лечения раненых истребителей. — Всё, соберись, — Шинобу хлопнула ладонями по столу, встав со своего места. Соприкоснуться с вещами отца было чем-то трепетным, давно забытым. Она вновь будет видеть тщательно сохранённые её матерью любимые книги отца. Его письма, личные вещи. Грусть давила на плечи, бередя и без того не зажившие от потери семьи раны. Мамы и папы уже достаточное время не было в живых, но память о них всё ещё сопровождал ноющий ком в горле и в сердце. Она вышла из своего кабинета, накинув на плечи хаори. Девочки были заняты стиркой и генеральной уборкой палат, так что поиском Шинобу собиралась заняться одна. Это и к лучшему. Побыть наедине и погрузиться в воспоминания о родне — это то, что она себе давно не позволяла. Томиока тоже предлагал свою помощь. Как только они вышли из управы после разговора с господином Такедой, он сразу заговорил о том, как готов принять участие в поисках нужных бумаг или оказать любую другую помощь, которая потребуется Шинобу. Она отказалась — но на этот раз не потому, что не хотела принимать его помощь. Просто в вопросах, касающихся почивших родителей, ей нужно было остаться наедине с собой. Шинобу дошла до дальних комнат поместья, где располагались массивные шкафы. Они до потолка были заставлены различными вещами, которые было жаль выбросить, но и в быту они не сильно пригодились. Там же и стоял шкаф со старыми книгами, разными бумагами и архивными документами, которыми в своё время занималась мать. — С чего бы начать… — Кочо оглядела шкаф, уперев руки в бока. Взгляд прошёлся вдоль деревянных полок, где покоились безликие тома с потрёпанными страницами. Наверняка старые справочники, книги с рецептами ядов — что-то устарело, что-то не используется уже давно, так как знания хорошо уложились в голове. Шинобу даже стало интересно пролистать то, к чему она не прикасалась много лет. Но времени на это было не так много. Нужно искать нечто, что поможет в деле с инспектором. Примерно десять лет назад. Смех Шинобу разносился по всему саду их уютного поместья. Весна расцветала в самом разгаре: повсюду витали ароматы гортензии и хризантем. Воздух был чист и наполнен утренним солнцем. Шинобу обожала это время: когда утро уже успело прогреться от весенних лучей, а отец ещё не успел уйти в свою аптеку, где пробудет до вечера. — Масанобу, осторожнее, у неё закружится голова! — Мама сидела на крыльце и мыла глиняные чашки. Масанобу будто и не слышал причитаний своей жены. Их и причитаниями сложно было назвать. Так, немного журила его за слишком активные игры на свежем воздухе. Канаэ бегала босыми ногами по мягкой влажной траве и хохотала. Ей было весело наблюдать, как отец подбрасывает вверх хрупкое тело её семилетней сестры. — Па-а-а-апа! — кричала Шинобу, заливаясь смехом, — Выше! Выше! Масанобу подбросил её ещё выше и, схватив, закружил на вытянутых руках. — Девочки, вам пора переодеваться и садиться за письмо, — мама поднялась, закончив с перемыванием чашек, и тепло улыбнулась смеющимся дочкам. — Всё верно, но, — Масанобу с важным видом посмотрел сначала на дочек, а затем на супругу, — сегодня я бы хотел взять их с собой в аптеку. После этой фразы Шинобу и Канаэ восторженно заулыбались, умоляющими огромными глазами смотря на мать. Харуно никогда не была против, чтобы отец брал их с собой на работу. В конце концов, Шинобу давно проявляла интерес к лекарствам и травам. Уже в юном возрасте то и дело задавая вопросы о свойствах того или иного растения. Что до Канаэ — старшая интересовалась почти всем, и аптечное дело отца не было исключением. — А письмо? — обманчиво строго спросила Харуно, уперев руки в бока. — Позанимаются там, — пожал плечами Масанобу, — что скажете, девочки? Он обратился к обеим дочерям, заранее зная их ответ. — Да! — крикнули Канаэ и Шинобу в один голос. Мать не стала возражать. Не было такого дня, когда Харуно Кочо возражала бы против обучения дочерей ремеслу, которым занимался их отец. В аптеке, как и всегда, было светло, уютно и приятно пахло травами и лекарствами. Масанобу отправил девочек за стол, на котором располагались препараты, керамические ступки, марлевые сита, мерные чашки и глиняные сосуды. За этим столом Масанобу учил дочерей правильно размельчать корни имбиря, цедить сок стеблей и дробить порошки. Пока посетителей аптеки не было, он сидел с ними, наблюдая, как Шинобу кропотливо учится всему, что он ей говорил. Канаэ чаще наблюдала и иногда подсказывала. Живой интерес в её глазах тоже был заметен, однако не так, как у младшей сестры. Канаэ любила разговаривать с посетителями, отчего они чаще расплывались в улыбке и с охотой возвращались за новыми лекарствами, спрашивая у хозяина, как там его чудесные дочки. — Пока никого нет, давайте я покажу вам, как делать травяной порошок от кашля. Отец отодвинул массивный деревянный стул от рабочего стола, куда мигом залезли и поместились две девочки. Шинобу тут же схватила в руки ступку, прижимаясь к холодной стенке своей маленькой щекой. — Сначала берём корень солодки, — Масанобу достал из запасов нужные ингредиенты и погрузил их на стол, — Канаэ, держи сушёный имбирь и положи его на мерные весы. — Да, папа, — прощебетала девочка, с интересом рассматривая содержимое тряпичного кулька, в котором был имбирь. Масанобу заботливо потрепал по голове обеих дочерей, с нежностью наблюдая за их действиями. Внезапный звон колокольчика оповестил их о зашедшем в аптеку посетителе. Масанобу с улыбкой обернулся к входной двери и опешил, широко распахнув глаза, когда узнал в лице вошедшего своего брата. — Саэ? Шинобу и Канаэ тут же обернулись, проследив взгляд отца. Они были так погружены в интересное занятие, что сами не услышали звон оповещающего колокольчика. На пороге аптеки стоял мужчина средних лет, потрёпанный и озлобленный. Его лиловый взгляд слишком сильно был похож на взгляд их отца, Масанобу. Однако вместо привычной доброты и мягкости взгляд этого мужчины источал злобу и отвращение. — Ты… ты, — мужчина, пошатываясь, подошёл ближе, — Как ты посмел прислать мне эту вонючую бумажку?! Шинобу замерла, а Канаэ прижала младшую сестру к себе. Девочки были напуганы, что не укрылось от внимания их отца. — Саэ, ты не в себе. Зачем ты пришёл? Мужчина злобно хмыкнул, вскидывая ладонь, в которой был скомканный лист бумаги. — Ты прислал мне это, чтобы в очередной раз ткнуть меня носом? Показать, какой ты благородный ублюдок? Все и так знают, какой Масанобу святой, так чего ты снова лезешь в мои дела? Мужчина источал ненависть, кричал и шатался. Он был немного пьян, но на силу в его теле это никак не влияло. Масанобу быстро оглянулся через своё плечо, где сидели дочери. Канаэ с Шинобу были напуганы и всё, что могли сделать, — это прижаться друг к другу и наблюдать. — Саэ, всё не так. Я хочу помочь. Ты же мой брат, ты же… — Чёрта с два! Ты, — мужчина ткнул пальцем вперёд, указывая на Масанобу, — снова пытаешься показаться хорошеньким! Не нужна мне твоя помощь! Масанобу медленно подошёл ближе, желая успокоить брата. Он поднял ладони в примирительном жесте, но в этот же момент шатающийся Саэ бросил в его лицо скомканную бумагу. — Забирай свои подачки! Ты мне никто! Вы все считаете меня лишь грязью под своими ногами, так пусть так и будет! — Я хочу помочь тебе и Ми… — Замолчи! А если сунешься ещё раз, — Саэ перешёл на злобный шёпот, цедя слова сквозь зубы, — я спалю твоё, твоё, — он выделил это слово ещё раз, — поместье вместе со всеми обитателями. После этих страшных слов он бросил взгляд в сторону двух дрожащих девочек за спиной аптекаря. Масанобу вскинул брови, явно не ожидая услышать такие слова от родного брата. Он двинулся в сторону Саэ, но тот с отвращением в последний раз оглядев стены аптеки, вышел за порог так быстро, что оповещающий колокольчик лишь жалобно пискнул. — Папа, кто это? — подала голос Канаэ, обнимая сестру за плечи. Масанобу устало сжал переносицу, с грустью опустив плечи. Он медленно поднял закатившийся смятый листок бумаги с пола и сунул его в белый карман своего аптечного кимоно. Он сжал губы, явно раздумывая над ответом своим дочерям. До этого дня никто не врывался в их аптеку так внезапно. Не угрожал, не приходил, пахнущим сакэ и не говорил на повышенных тонах. — Это… один запутавшийся в себе человек. Вряд ли девочки поняли смысл сказанных отцом слов. Они были просто рады, что страшный мужчина, угрожающий страшными словами, ушёл. И они надеялись, что больше он не вернётся. Настоящее время. Шинобу вынырнула из внезапно проявившегося воспоминания. Она уже и забыла, как однажды, в один из дней к ним в аптеку пришёл человек. Он угрожал им и был очень зол на их с Канаэ отца. Мог ли это быть отец Минато? Вполне. Скорее всего, это и правда был он. Значит, его звали Саэ. Шинобу не припоминала ту встречу до сегодняшнего дня. Хотя она очевидно оставила след в её памяти: страшный человек, пахнущий сакэ, угрожал спалить их поместье. Он пришёл, разозлённый тем, что отец хотел ему помочь. Принёс какую-то бумажку, которую впоследствии кинул в лицо своему брату. Шинобу задумчиво просмотрела полки, тщательно прокручивая в голове то воспоминание. Потом отец ничего и никогда не говорил о том случае. Не упоминал, чем именно хотел помочь своему брату. — Что-то тут не то… Она подвинула массивный деревянный стол к высокому шкафу, чтобы начать искать хоть что-то с самого верха. Кочо забралась на стол, снова внутри себя обронив парочку нелестных слов по поводу своего малого роста. Пыльные верхние полки напоминали, что к этому шкафу не подходили уже долгое время. Сначала в руки попались старые рецептурные книги. Содержимое этих справочников сильно устарело, и Шинобу поспешила отложить их в дальнюю сторону. Где-то были найдены старые тетради с пометками на полях. В почерке узнавалась рука мамы, и Шинобу ощутила, как к горлу подкатывает болезненный ком. Мама… всегда так внимательно просматривала рецепты лекарств. Она была поглощена работой в поместье с тех самых пор, как их семья связала себя с истребителями. Врачебное дело и помощь пострадавшим — вот чем она жила, когда не стало их отца. Шкаф медленно, но верно начинал пустеть: все старые справочники, книги, разные бумаги после просмотра были сложены на пол, но ничего полезного или сколько-нибудь напоминающего нужное — не находилось. Шинобу уже начала отчаиваться, когда нащупала в самом углу сколоченной из дуба коробки большую шкатулку. Она с трудом вытащила её, чуть не уронив, и спустилась вниз. Внутри оказались письма. Сердце ускорило свой ритм. В шкатулках обычно хранились дорогие сердцу вещи. Что-то важное, памятное. Пусть там не будет того, о чём говорил господин Такеда: никаких нужных бумаг или аптечного учёта, но, возможно… письма отца к матери, когда их семьи только решили заключить союз? Начало новой любви, начало рождения их семьи… что может быть дороже этого? Кочо почувствовала себя слишком впечатлительной и сентиментальной. И пусть. Внутри действительно была парочка писем к матери. Шинобу читала их, сидя на полу, и уголки губ непроизвольно тянулись вверх, когда образы мамы и папы всплывали в голове. Живые и улыбчивые. Молодые и влюблённые. Отец писал, какой Харуно была прекрасной. Писал обещания о том, что их дом будет самым светлым местом на земле. Писал о том, как рад, что именно она станет его невестой. Шинобу смахнула слезу. Она почти забыла, каким отец был при жизни — не просто их с Канаэ папой, но и мужчиной, который умел любить так сильно, что это чувство пропитывало каждое его слово, обращённое к матери. Им, несомненно, повезло стать супругами. Такое, к сожалению, бывает нечасто — в условиях договорных браков и жутких правил, из-за которых Шинобу никогда не хотелось вступать в брак. Родители были исключением. Полюбив друг друга так сильно, у них получилось построить прекрасную семью. Шинобу помнила, как была разбита её мать, когда отца убил демон. Часть её сердца навсегда перестала существовать, сделав её закрытой и очень-очень тревожной. Она отложила письма и опустила взгляд на дно шкатулки. Оставалось ещё одно письмо, которое она не прочитала. На дне, в самодельном конверте, оказался помятый, разглаженный клочок бумаги. Неужели это? Она достала лист дрожащими пальцами. Может, ей не стоит это читать? Она сжала лист в руках, но всё же медленно развернула. Это и правда было то самое письмо, что её отец когда-то писал своему брату.

***

— Господин Томиока! Гию открыл один глаз, а затем второй. Звонкий и такой узнаваемый голос доносился через открытое окно. Он не сразу поверил, что Шинобу Кочо сейчас стоит за его воротами и пытается докричаться до него. Это не часть его очередного сна с её участием, — это обстоятельство не на шутку взволновало. Судя по светлым лучам солнца — сейчас едва ли было позднее утро. Птицы проснулись совсем недавно, а восход ещё не успел достаточно прогреть воздух. Гию поднялся, наспех умывшись холодной водой из подготовленного кувшина и натянув одежду. — Кочо? — вместо приветствия сказал он, раскрыв массивную дверь ворот. Шинобу стояла перед ним — заметно взволнованная и словно не сомкнувшая глаз всю ночь. Похоже, так оно и было: под её глазами легли характерные тени. И всё же Кочо не выглядела ни подавленной, ни печальной. Это обнадёживало — значит, бессонница была вызвана не слезами и не мучительной болью. Томиока сделал шаг назад, пропустив гостью внутрь. Шинобу была здесь уже второй раз, но волнение от этого едва ли было меньше. Она всё ещё ощущалась немного чужеродно на его территории: не потому, что он не хотел её видеть, дело в другом: здесь вообще мало кто бывал, кроме него и Урокодаки, в очень редких случаях. — Я разбудила вас? — спросила она с лёгкой улыбкой. Томиока и забыл, что проснулся мгновение назад. — Пустяки. Что-то случилось? Они прошли в самую просторную комнату, в которой был лишь маленький низкий столик с глиняным чайником и единственной пиалой. Томиоке вдруг стало немного неловко от отсутствия второй чашки или налитого чая. Здравый смысл подсказывал отпустить неловкость и резкую вину, ведь он не ждал гостей, особенно так рано. Но это была Шинобу, и рядом с ней хотелось вести себя так, чтобы и она чувствовала себя комфортно в его доме. — Признаться, я… не до конца понимаю, зачем пришла именно к вам, Томиока-сан, — она обняла себя за плечи, будто хотела согреться, — просто нашла кое-что в старых бумагах и захотела поделиться этим именно с вами. Томиока заинтересованно вскинул бровь. — Нашла что-то, о чём говорил Такеда? Шинобу молча протянула ему сложенный пополам конверт. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, когда Томиока принял его из её рук. Это маленькое действие снова взволновало его, но внешне он никак не подал виду. — Это совсем не то, о чём говорил господин. Данная находка вряд ли нам в чём-то поможет, просто… это так странно. Мне бы хотелось, чтобы вы это прочли. Гию внимательно рассмотрел сначала конверт, затем вынул оттуда его содержимое. Смятая бумага: несколько раз разглаженная, явно пережившая ни один год. Края от времени пожелтели, а где-то даже надорвались. Но, несмотря на потрёпанную временем бумагу, текст всё ещё можно было прочесть без труда. Пробежав быстрым взглядом по тексту, Томиока начал читать письмо. «Мой дорогой брат. Я пишу это и не знаю, как именно повлияют на тебя мои слова. Наших родителей уже нет с нами — это тяжёлое и печальное обстоятельство. Но именно оно помогло мне яснее понять: мы всё ещё можем оставаться семьёй друг для друга. Я знаю, что наши родители поступили несправедливо. Поместье и аптека достались мне одному. Тебе — лишь малая доля. Я не виню тебя за ту злость и ненависть к нашей семье. Я бы, наверное, злился так же. Но, Саэ, я не просил об этом решении. Я не хотел быть тем, кто получит всё, оставив тебя с пустыми руками. И я хочу это исправить. Я предлагаю тебе постоянную денежную помощь: для тебя и твоей семьи. Столько, сколько посчитаешь нужным. Предлагаю тебе нашу аптеку. Разделять между нами прибыль, работать плечом к плечу. Я не хочу терять брата. Я хочу, чтобы твои дети не знали нужды, чтобы у нас с тобой всё было поровну. Подумай. Пожалуйста. Твой брат, Масанобу» Закончив чтение, Томиока опустил руку с письмом и взглянул на Кочо, которая внимательно смотрела на него, ожидая реакции. Гию пытался уложить в голове то, о чём только что прочитал в этом давнем письме. Очевидно, Саэ — это отец Минато. Значит, отец Кочо хотел ему помочь и, преисполненный братскими чувствами и несогласием с решением их родителей, хотел исправить сложившуюся ситуацию. Интересно… — Это письмо подтверждает, что твой отец был порядочным человеком, — Гию протянул письмо обратно в руки Кочо, — Но ты права, это вряд ли как-то поможет нам в борьбе с инспектором или Минато. Шинобу поджала губы, опуская взгляд. Гию снова уловил в себе желание прижать её к себе: обнять и утешить, хоть как-то помочь, чтобы она почувствовала себя лучше, хоть немного. — Нам не поможет, но… это доказывает, что с отцом Минато когда-то поступила несправедливо его же семья. Это заставило меня задуматься. Я всю ночь не смыкала глаз и думала, думала, думала… Кочо сжала в руках письмо. Она и сама будто не замечала, как начала мерить шагами комнату в его доме, параллельно рассуждая вслух сама с собой. — О чём? — Томиока попытался вернуть к себе её внимание. Шинобу остановилась и вновь на него посмотрела. — Что Минато прав — поместье с какой-то стороны и его тоже. Ему просто не повезло стать сыном Саэ, а не нашего с Канаэ отца. Вся его жизнь — будто череда несчастливых случайностей, и тот факт, что наши бабушка и дед решили по какой-то причине обделить своего младшего сына, совершенно жесток по отношению к Минато. Томиока понимал ход её мыслей, но совершенно не был с ней согласен. Да, семья когда-то поступила несправедливо: причина неизвестна, но даёт ли это право самому Минато так бесчестно и отвратительно отравлять жизнь своих сестёр? Угрожать им, шантажировать. Натравлять инспекторов, отнять поместье полностью. Чем он, в сущности, тогда отличался от несправедливых предков, которые когда-то обделили его отца? Желать отобрать всё, только потому, что ни одна из сестёр не пожелала связать с ним узы брака, — по меньшей мере подло. Ни он, ни его отец не участвовали в том, чтобы поместье процветало. Минато просто хотел отнять всё готовое, не трудясь подумать о судьбе тех, чья жизнь была связана с поместьем напрямую. — Это не даёт ему права поступать как подлец, — Гию сжал кулак, вспоминая лицо Минато. — Но объясняет… — начала Шинобу, но Гию её остановил. — Не объясняет. Шинобу, он не имеет права отнимать у вас ваш дом. Томиока опомнился в тот момент, когда понял, что держит Кочо за плечи. Ему так хотелось уберечь её от потери дома, защитить от несправедливости. Пусть Минато Кочо хоть в тысячу раз будет прав в своём желании отомстить, вернуть себе то, что считает своим по справедливости, — Гию не был с этим согласен. Томиока отчётливо понял, что готов сражаться вместе с Шинобу ради того, чтобы сберечь то, что ей дорого. Её глаза широко распахнулись, а во взгляде смешалось так много чувств: от яркого удивления и неловкости до… благодарности и нежности. Томиока вдруг понял, что впервые в жизни назвал её по имени. — Вы… так хотите продолжать нам помогать? — спросила Шинобу, не отрывая от него заворожённого взгляда. Томиока не отпустил рук с её плеч. Напротив, он придвинулся к ней ближе, словно хотел укрыть Шинобу в своих объятиях. — Дело не только в том, что я хочу помочь, — сказал он хрипло, — всё зашло слишком далеко. Сначала она вскинула брови, и Томиока с волнением решил, что Шинобу отреагирует на его слова привычным раздражением. Не так поймёт и спросит своим ироничным и колким тоном, почему бы ему в таком случае не отказаться от дальнейших вмешательств. Но она быстро поняла, что он имел в виду. Её взгляд смягчился, и одно только это заставило его заметно улыбнуться, подходя ближе. — Что именно зашло далеко? — спросила она почти шёпотом. В последние дни, — да что там! — всегда всё между ними было крайне сложно. Её предвзятость, его непонимание, сложные чувства. Влюблённость с его стороны едва ли облегчала задачу найти общий язык. Томиока вдруг нашёл в себе силы сделать то, чего боялся. Честное слово, порой он всё чаще убеждался в мысли о том, что рубить головы демонам куда проще, чем разбираться с собственным сердцем. — Шинобу… — Вы зовёте меня по имени, Томиока-сан. Как странно! Тон её голоса стал игривым и мягким. Кочо никогда не говорила с ним так. Томиока ощутил, как в горле моментально пересохло от нахлынувшей по всему телу нежности. Кажется, если когда-нибудь Шинобу снова будет говорить с ним холодно, по-злому колко и не захочет иметь с ним что-то общее — он больше никогда не будет пытаться снова с кем-то сближаться. Потому что терять эту связь, оказывается, очень больно. Ему бы не хотелось снова ощущать её холод. Томиоке отчаянно хотелось сближения — абсолютно чуждая ему потребность, если подумать. — Если тебе это неприятно, я перестану… — Нет-нет, всё в порядке. Мне, — она стала говорить ещё тише, — мне радостно слышать своё имя от вас. Последнее слово, сказанное ею, растаяло между их губами. Томиока не понял, в какой момент поцеловал её. В какой момент его пальцы скользнули в её волосы. Он всё ещё слишком ярко помнил их поцелуй в её кабинете: самый яркий, самый чувственный в его жизни. Они теряли контроль одновременно, падая с высоты, находя в объятиях друг друга спасительную опору. Гию запомнил каждое мгновение того поцелуя. Но в том, что происходило сейчас, он чувствовал больше нежности, больше нужды и больше… доверия. Такого нужного и важного доверия с её стороны. Неужели она правда больше не оттолкнёт его? Шинобу осторожно приоткрыла рот, впуская в себя тепло его языка. Гию уловил, как через это волшебное движение их поцелуя они соединились, стали ближе друг к другу. Её пальцы уверенно скользнули в его растрёпанные после сна волосы, перебирая пряди и словно изучая их на ощупь. От этих прикосновений по его спине пробежала дрожь. Теперь Гию ощущал себя полностью в её власти. Да, это он держал её тело возле себя: сжимал крепче, обнимал и затягивал в пучину их ласки, но именно Шинобу прямо сейчас могла сделать с ним всё, что пожелает. Она прижалась теснее. Его губы перенеслись вдоль линии её челюсти, проходя путь до виска. — Шинобу, — повторил он её имя прямо возле её уха, — Шинобу… Гию хотелось, чтобы она почувствовала хотя бы часть того, что ощущает он сам рядом с ней. — Зачем… — ловя воздух, шептала Кочо, — зачем мы это делаем? Томиока отпрянул, чтобы посмотреть ей в глаза и убедиться в том, что всё происходящее её не пугает, не отвращает, не делает больно или неприятно. Вопреки страху, во взгляде девушки читался искренний вопрос. И он сам бы хотел знать на него ответ. — Разве мы с вами не собирались «играть» влюблённую пару на глазах других людей? Гию легонько коснулся губами её лба, выравнивая собственное дыхание. — Разве это всё ещё игра? — улыбнулся он. В этом простом диалоге и было признание. Томиока с замиранием сердца ждал её реакции на собственный ответ. Кочо совершенно точно не целовала его против своей воли. Значит ли это, что она чувствует то же самое? Или, может быть, похожее? Он вспомнил слова Узуя. «…В нашем деле нужен кто-то, ради кого мы рискуем жизнью. Не просто ради человечества — это всё чушь. С такими мыслями долго не проживёшь», — тогда Томиока думал о том, что в таком случае он из тех, кто долго и не проживёт. Какой смысл в его жизни? Он выжил только благодаря храбрости и самоотверженности своего друга, а сам он ничего из себя не представлял. Но что, если это не так? Вдруг он тот, кто может быть нужен кому-то? Нужен ей? — Нет, — произнесла Шинобу, и Томиока успел ощутить колючий холод от этого слова, — Нет, Томиока-сан. Не игра. Не для меня. Они поцеловались вновь. Ещё медленнее и нежнее, чем это было до признания. Губы Кочо были мягкими и податливыми. Томиока улыбнулся: редкий случай — она не против, чтобы он взял инициативу на себя. В какой-то момент они снова забылись, потеряв счёт времени в объятиях друг друга. Будто и не было никаких проблем: ни Минато Кочо с его несчастной жизнью, ни ушлого инспектора с проверками, ни любых других сложностей. Но всё же Шинобу в какой-то момент мягко остановила их, но по-прежнему оставалась в его руках. — Я покажу письмо Минато. Мне бы хотелось, чтобы он знал о том, каким человеком был мой отец. Папа хотел помочь своему брату и его сыну. Томиока кивнул, не став спорить. Велика вероятность, что раскрытие подобной истории для Минато не окажется сюрпризом. А если окажется — ничего не поменяет. Но на то Гию и здесь, рядом с ней, — он обязательно поможет и будет рядом, какие бы повороты в этой истории их ни ждали.

***

Прошло несколько недель с тех пор, как Канаэ начала приходить в себя. На радость старику-лекарю, тело Канаэ восстановилось почти без последствий, и можно было сказать, что хашира цветка снова готова к сражениям ради спасения человечества. На радость старику, но на злость Шинадзугаве, который то и дело отпускал ядовитые комментарии по поводу глупой, нет, идиотской идеи Канаэ снова зайти в логово демоницы и на этот раз довести дело до конца. Санеми много раз спрашивал себя за эти дни, пока Канаэ восстанавливалась и не имела возможности выполнить задуманное, почему бы ему самому просто не пойти и не убить демона? Пока есть возможность и пока бедовая девчонка в лице Канаэ Кочо не может ничего с этим сделать. Ответ был до смешного прост: он пообещал ей не мешать в её цели. Сделал он это под влиянием чар Канаэ, не иначе. Наступил тот день, когда Кочо решила, что ждать смысла больше нет — пора исполнять задуманное. — С чего ты вообще решила, что эта девчонка ещё жива? Прошло уйма времени, — Санеми, облокотившись о косяк полуразрушенной стены, сверлил взглядом спину Канаэ. Они вышли ещё на рассвете. Покинув дом госпожи Химено, отблагодарив хозяйку и её дочерей и пообещав вернуться с хорошими вестями по поводу демона переправы. Канаэ решила, что стоит вновь исследовать заброшенный дом, что служил убежищем для демоницы. Они оба были уверены в том, что там уже никого нет и чудовище покинуло место. Нашло себе более закрытое место от глаз истребителей. Канаэ в первую очередь искала следы похищенной Рико, но ничего, кроме обломков и следов прошлой борьбы, ожидаемо найдено не было. — Просто верю, — отозвалась Канаэ, рассматривая какую-то разбитую фигурку, — разве вы не слышали о хвалёной интуиции сестёр Кочо? Она обернулась и широко улыбнулась ему, ожидая реакции на свою остроумную шутку. Она вообще в последнее время пыталась слишком часто шутить, будто задабривала его или хотела сгладить острые углы в их общении относительно миссии. Санеми всё ещё был против всех её решений, но ничего сделать с упрямой девицей не мог. — Слышал об упрямстве, как у носорога. Хотя думал, что это касалось лишь младшей, — хмыкнул он, складывая руки на груди. — Я умею удивлять, — подмигнула она. — Это точно. Кочо отвернулась, продолжая разглядывать обломки, внимательно смотря под ноги. Санеми сверлил её спину взглядом и размышлял, в какой момент их общение стало таким… на грани? Наверное, после того, как они впервые поцеловались? Или началось ещё раньше? Санеми не знал, но то, что происходило между ними, не ощущалось чем-то неправильным. Это было даже пугающе правильно. — Скорее всего, она ушла дальше в леса, — голос Канаэ послышался из-за полуразрушенной стены, — туда, наверное, забрала и Рико. Санеми стиснул зубы. — Советую тебе смириться с тем, что девчонки больше нет. Демоница наверняка сожрала её ещё в те дни, когда ты лежала без сознания. Её надежды играли с ней злую шутку. Демоница, чья магия крови была связана с созданием кровавых отпрысков, наверняка уже давно расправилась с похищенным ребёнком. Глупо было верить, что судьба будет к девчонке благосклонна. Шинадзугава опасался, что жестокая правда слишком ранит Канаэ. Он мысленно одёрнул себя. Канаэ — истребитель, к тому же хашира. Она уже сталкивалась и со смертью, и с потерями. С подобным разочарованием тоже справится. Просто Санеми хотелось уберечь её от… всего. Это открытие порой злило его, ощущалось чуждым. Канаэ стала для него слишком важной, ценной. Стала той самой уязвимостью, которая в конечном итоге могла бы его погубить. Почему он допустил её так близко к себе? — Санеми-сан? Санеми поднял взгляд, выныривая из глубокой задумчивости на звук её голоса. Канаэ стояла напротив, сцепив руки за спиной. Он вновь не заметил, как утонул в собственных размышлениях, потеряв счёт времени. Это ещё одно обстоятельство, которое он приобрёл вместе с нежелательными чувствами к Кочо. Он стал слишком много думать вместо того, чтобы действовать. — Нашла что-нибудь? — Он попытался выглядеть непринуждённо. — Нет. И это только подтверждает мои мысли. Никаких свежих останков, следов крови, клочков одежды. Демон может быть в близлежащем лесу, поэтому, — она улыбнулась ему, — я хочу отправиться туда сегодня на закате. Шинадзугава хмыкнул и повёл плечами. Бесполезно повторять одно и то же — значит, проще согласиться. — Как скажешь, госпожа хашира, — саркастично ответил Санеми, — отправимся на закате. — Вы можете остаться зде… — Исключено. После некоторого времени, проведённого в разрушенном доме, плотного ужина в местной киссатэне и чистки катан, они отправились в лес. Теперь эта миссия снова была похожа на те привычные, будто из прошлой жизни, где он высматривал в темноте лесной чащи убогое нечто, которое заслуживало лишь одного — смерти. Канаэ двигалась рядом, желая поскорее встретиться с демоницей и передать ей слова отца, который сошёл с ума от горя. Как иначе объяснить эту идиотскую просьбу? Санеми уповал на благоразумие Канаэ и беспощадность демоницы, которая попросту вынудит его и хаширу цветка не медлить с убийством. Они шли бок о бок, погрузившись каждый в свои размышления. Солнце почти скрылось за горизонтом, а лесная чаща всё больше становилась тёмной и пугающей. Шинадзугава слышал каждый шорох и улавливал мельчайшее движение в листьях и деревьях, но демона поблизости не ощущал. Пока они шли, он позволил себе подумать о том, что ждёт их с Канаэ потом, когда миссия закончится и проблемы, касающиеся поместья Кочо, исчезнут. Будут ли они общаться как раньше? Санеми мысленно поправил себя: как раньше — это никак? Ведь, в сущности, что их связывало до того, как он полез в дела семьи Кочо? Он часто избегал Канаэ, старался не обращаться за медицинской помощью по причине того, что мог пересечься именно с ней. Уже тогда, до всего случившегося последних недель, он старался отгородить себя от неё. Возможно, причина, по которой он поступал так, кроется в том же самом чувстве, что теперь оживает в нём всякий раз, когда он смотрит на неё. — О чём задумались, Санеми-сан? Шинадзугава неловко кашлянул, пытаясь скрыть чуждую ему неловкость. Эта девчонка ловко научилась улавливать ненужный момент. — Что именно сказал тебе старик? — Он тут же посерьёзнел и перевёл взгляд на неё, — Что именно ты должна будешь сказать этой демонице? Последнее слово он словно выплюнул. Гнев и ненависть до сих пор охватывали его всякий раз, когда он вспоминал их последнюю битву, когда Канаэ ранили. Гнев был направлен и на себя самого, ведь он по сей день не простил себе ту ошибку. Канаэ опустила взгляд, продолжая идти. Она крепко задумалась, наверняка решая, стоит ли рассказывать ему всё, учитывая, какую реакцию у него вызывает эта история. Санеми нужно было знать всё. Ради каких таких слов Канаэ решила рисковать собой, напрочь игнорируя все его попытки оградить её от опасности. — Для Акихиро-сама Мана была смыслом всей его жизни. Голос Канаэ стал грустным и подавленным. Видимо, она слишком близко воспринимала историю старика Акихиро. Санеми задумался: интересно, каким отцом был старший Кочо? Любящим и заботливым? Строгим и холодным? Агрессивным и ненавистным, как у него самого? Шинадзугава сжал кулаки при воспоминании об отце. — А потом она стала демоном, — продолжила Канаэ. — Для людей она теперь чудовище. Страшное, отвратительное создание, которое убивает и калечит. И они правы. Но для Акихиро-сама она всё ещё Мана. Даже став демоном, она не перестала быть для него дочерью. Он знает, что её уже не спасти. Но единственное, чего он желает, — чтобы её человеческая часть не осталась погребённой навсегда в теле демона. Чтобы перед тем, как она исчезнет, кто-то всё же попытался достучаться до неё. Сказал, что её помнят. Что её любили. Что отец до последнего вздоха будет тосковать по той девочке, которую потерял. Канаэ наконец подняла взгляд на него. — И я сделаю это, Санеми-сан. Я обещала. Даже если она не услышит. Санеми шёл молча, заворожённо глядя на неё. Она казалась ему такой хрупкой, упрямой и бесконечно далёкой от его собственной, пропитанной ненавистью и гневом натуры. Они вышли на небольшую опушку, окружённую болотом и тропами в другую часть леса. — Можем устроить здесь привал, — Санеми кинул небольшую сумку на землю и отряхнул руки, — а глубокой ночью поискать в той части леса, — он показал пальцем за свою спину. Они несколько часов бродили по лесу, но впереди им предстояло ещё больше неисследованной лесной территории. — Да, я соберу ветки, — охотно отозвалась Канаэ. Она кивнула сама себе и свернула в сторону леса, откуда они только что пришли. Санеми проводил её взглядом, удостоверившись, что в той части им нечего опасаться — там тихо и следов пребывания демонов они не обнаружили. Санеми опустился на корточки, выкладывая из сумки кресало и горсть сухих щепок, которые прихватил заранее. Он кропотливо занимался костром, но слух по-прежнему был обращён в сторону, куда ушла Кочо. Каждый треск ветки, каждый шорох листвы за пределами поляны — ничто не укрывалось от его ушей. Канаэ ушла в ту сторону, где лес стоял густой и совсем уж тёмный от опустившихся сумерек. Он бы лучше сам сходил за этими ветками, но она снова начнёт ставить ему в укор его чрезмерное недоверие к ней. Он и сам был не в восторге от этого. Совершенно чужое его натуре поведение злило и удивляло. Но с Канаэ, как он уже смирился, всё было иначе, даже он сам. Костёр разгорался и потрескивал, пока Санеми подбрасывал туда все запасы щепок. Внезапно с той стороны, куда ушла Канаэ, донёсся громкий треск. Слишком резкий и чуждый полуночной тишине леса и спокойной погоде. Санеми вскочил, быстрым движением схватив свою катану, и побежал в сторону доносившегося звука. Сердце ухнуло куда-то вниз. Шинадзугава влетел в густые кусты, раскидывая ветки плечами. И в следующий миг его просто припечатало к дереву. Спина больно и с характерным хрустом встретилась с жёсткой корой. Клинок Канаэ упёрся ему в горло, её рука — в грудь, и глаза её, полные холодной сосредоточенной ярости, смотрели прямо в его. Санеми замер, впервые ощущая себя растерянным: такое, пожалуй, с ним было впервые — так просто оказаться припечатанным, почти полностью безоружным. Через секунду Канаэ узнала его, и катана опустилась с его шеи вниз. — Санеми-сан? — выдохнула она, — вы чего? Я думала… — Показалось, — хрипло сказал он, прислонившись затылком к коре. Сердце молотило где-то в горле. — Подумал, что… а, неважно. Уголки губ Канаэ едва заметно дрогнули, а потом она рассмеялась. Звонко и весело, прикрывая рот ладонью. — Очень смешно, — саркастично отозвался Санеми, пытаясь не засмеяться сам. — Идём обратно, — улыбнулась Канаэ и кивнула в сторону кучи наломанных веток, — до того, как вы на меня напали, я успела собрать. Они расположились у костра, который, к счастью, успел немного разгореться. Канаэ бросила несколько сухих веток, отчего вверх взметнулись тонкие языки пламени. — Ночью придётся разделиться, — сказала она, шевеля горящие щепки длинной палкой, — лес большой, потому будет быстрее, если каждый исследует свою территорию. Санеми был с этим согласен, но на лице всё равно расползлась кривая улыбка. — Как скажешь. На какое-то время между ними воцарилось молчание. Санеми смотрел в огонь, но думал совсем о другом. Чтобы доверять Канаэ, ему нужно перестать быть наседкой. Перестать таскаться за ней, как сопливый мальчишка, который боится отпустить девчонку на шаг. Она истребительница, столп цветка. Она сильнее, чем он готов был признать и чему противился. Канаэ была в чём-то наивной, где-то слишком доброй — но это не противоречило её силе, и это пора было признать. Однако внутри всё равно всё сжимается, стоит ей уйти в темноту без него. Санеми ушёл глубоко в свои размышления и не заметил, как взгляд его оторвался от огня и переместился на её профиль. Канаэ сидела на земле, скрестив ноги, и смотрела на пламя. Блики от огня мерцали на её лице, освещая ровную кожу. Санеми смотрел, сам не замечая, что совсем не моргает, наблюдая за отражением костра в её глазах. Запах дыма смешивался с другим — цветочно-травяным. Он чувствовал его, когда они целовались. Воспоминание о поцелуе сразило его так внезапно, что пальцы резко сжались в кулак. Санеми ощутил, как кожа на лице побагровела. Он отвернулся, желая привести себя в чувства. — Вы снова о чём-то задумались, — послышался голос со стороны. Он хмыкнул, неловко срываясь на кашель. — Ни о чём, что стоило бы обсуждать. После этих слов Санеми спиной ощутил её приближение. Канаэ села совсем рядом, окончательно давая понять, что между ними теперь нет привычной дистанции. Раньше она могла побояться подступать к нему так близко. Он и сам бы этого не позволил — боясь, что девчонка Кочо непременно пустит корни ему под кожу. Уже поздно что-либо предпринимать. Санеми чувствовал тепло её тела сквозь ткань одежды — или это ему только казалось? Запах трав и цветов ударил в голову с новой силой, и он понял, что больше не может думать ни о чём другом. Он хочет поцеловать её снова. Однако он не успел ничего решить, когда Канаэ прильнула к нему ближе и, взяв пальцами за подбородок, развернула его лицо к себе. Это был их третий поцелуй — лёгкий и нежный, как сама Канаэ. Санеми выдохнул и подался вперёд, его рука легла ей на талию, и он притянул девушку ближе к своему телу. Где-то далеко снова искрилась мысль, что это совершенно идиотская идея — сближаться с ней. Ведь что, если он всё равно её потеряет? Как терял всех, кто был дорог. Поцелуй углубился, постепенно перетекая в нечто бесконтрольное, яркое. Канаэ вздохнула ему в губы, отчего по всему телу пробежал обжигающий импульс. Санеми совершенно потерял ход мыслей, разрушая внутри собственный запрет на близость с Кочо. Он аккуратно опустил её на землю. Жёсткая поверхность, прошлогодняя листва, близость костра, от которого по спине шло тепло, — всё это ушло и осталось ничем не значащим. Санеми навис над ней, опираясь на локоть, и продолжал целовать, сжимать пальцами второй руки её талию, позволять себе разрушать любые барьеры. Санеми совершенно точно терял голову, рассудок и контроль. Ещё мгновение — и может случиться непоправимое. Канаэ может не остановить его, уйти с головой в собственный порыв, и тогда всё между ними станет совсем по-другому. Шинадзугава ненавидел себя за то, что хотел сделать. Пугало и то, что, кажется, их желания совпадают, а значит, некому будет их остановить. Если он сам не соберёт собственную волю в кулак. Санеми резко отстранился. Рвано, тяжело дыша, он откинулся назад и сел, уперевшись ладонями в землю. Сердцебиение бешеным ритмом ощущалось во всём теле, губы горели, и он не мог заставить себя посмотреть на Канаэ. — Санеми-сан? — Хватит, — сказал он скорее себе, чем ей. — Всё. Не надо. Он провёл ладонью по лицу, сгрёб волосы назад и замер так, глядя в огонь. Канаэ не стала ничего отвечать. Она легко отстранилась, переводя взгляд и поправляя чуть взлохмаченные волосы. Санеми обязательно обо всём подумает и обязательно поймёт, как именно ему поступить со своими совершенно неуместными чувствами, которые вряд ли приведут Канаэ Кочо к чему-то хорошему.