Выборы и их последствия

Шинобу вернулась в поместье и некоторое время просто стояла на пороге, не решаясь зайти внутрь. Всё складывалось до нелепого непонятно: чего она на самом деле хотела, отдавая в руки своего родственника это письмо? Если смотреть отвлечённо — она поступила странно. Но если заглянуть внутрь себя — по-другому она и не могла поступить. Она перевела взгляд в сторону гостиной, где её ждал Томиока. Мысль о том, что он здесь, её успокаивала. Шинобу слегка улыбнулась, предугадывая его встревоженное лицо, и сделала шаг в сторону комнаты, где он её ждал. Отчего-то тревожное сердце колотилось ещё сильнее, чем перед встречей с Минато в момент передачи письма. «Как странно, — подумала она, — почему так волнующе? Почему именно сейчас я ощущаю себя так?» Будто зайдя в гостиную, её ждало что-то иное, неизведанное в отношениях с хаширой воды. Она вошла в комнату, ожидая увидеть его там же, где Шинобу подарила ему короткий поцелуй. Однако вопреки ожиданиям Томиока сидел возле кофейного столика, держа в руках чайник свежезаваренного чая. — Аой принесла ещё чай, — сказал он, когда увидел вошедшую Шинобу. Кочо кивнула, проходя дальше, и опустилась рядом, тщательно скрывая дрожь в собственном теле. Близость с Томиокой была особенной, нескрываемой. После того разговора между ними, Шинобу всё ещё не могла поверить в эти изменения. Неужели он испытывает столько же чувств, сколько и она испытывает к нему? — Получилось отдать письмо? — спросил Томиока, наливая в её пиалу горячий чай. Кочо приняла дымящийся напиток в свои дрожащие пальцы. «Да что со мной такое?» — Получилось отдать прямо в руки, правда… он мог выбросить его прямо там. Я не стала дожидаться его действий и просто ушла, — на одном дыхании ответила Шинобу. — Ясно. Голос Томиоки был спокоен, и сам он излучал спокойствие и уверенность, даже несмотря на суматоху, случившуюся несколькими минутами ранее. Он был взволнован, когда только пришёл, зол, когда говорил с Минато, но прямо сейчас на его лице светилось блаженное спокойствие. И немного радости. «Интересно, это потому, что я рядом с ним?» — подумала про себя Шинобу, сжимая пиалу в руках. — Я был в управе. Рассказал нашему знакомому чиновнику о письме и о твоём отце. После этого Такеда нашёл в архиве кое-что, что может сыграть на руку Минато. Поэтому я пришёл сюда, — он поднял на неё серьёзный взгляд, — хотел отговорить тебя от встречи с Минато, но опоздал. — Что господин Такеда нашёл в архивах? — нахмурилась Кочо. Томиока сложил руки на коленях, выпрямляясь. Он был серьёзно настроен и, судя по всему, ожидал, что сказанное расстроит её. Что заставит пожалеть о переданном письме и о решении рассказывать такие детали своему кузену, давая ему в руки оружие против них самих. — Твой отец хотел разделить наследие со своим братом, а позже — с племянником. С самим Минато. Эта пометка стояла в архивных документах, но до сегодняшнего дня их никто не трогал. Шинобу кивнула. Вопреки ожиданиям, написанным на лице Томиоки, она не испугалась и не расстроилась. Не пожалела о собственном выборе и не побоялась последствий, последующих за ним. Будь что будет. Она устала бояться и ожидать всего самого плохого. Госпожа Томоэ, её наставница, верно сказала о том, сколько сил она вкладывала в то, чего ещё не произошло. Зависеть от лжи, от мыслей и действий других людей, от обстоятельств, на которые мало чем можно было повлиять, — она устала. Пусть случится так, как случится, и что с этим делать — она разберётся. Шинобу не могла понять, отчего и по какой причине поменялось её отношение ко всему этому. Даже к самому Минато, к обстоятельствам, к угрозе потерять всё, что ей было важно. Не могла облечь это в слова. В чём же была причина? — Шинобу? — снова этот голос, полный едва скрываемой нежности. Откуда в нём эта нежность? Неужели она стала причиной его открытости? Кочо подняла взгляд, вынырнув из задумчивости, и встретилась с ним: Томиока сидел напротив и неотрывно смотрел на неё, наблюдая. — Да? — почему-то шёпотом спросила она. — Что бы ни произошло. Как бы ни поступил Минато, я — рядом. Я хочу, чтобы ты об этом помнила и никогда не забывала. Кочо смотрела на него, не понимая, почему не может перевести взгляд. Тело наполнилось такой всепоглощающей щемящей теплотой, какую она никогда не ощущала по отношению к другому человеку. Он говорил, а собственное сердце замирало. Томиока был так спокоен, так уверен в том, о чём говорит. Шинобу совсем не понимала, в какой момент вдруг исчезла вся тревога, все страхи и сомнения относительно хрупкого будущего. Будет ли у неё дом? Нет, не так. Будет ли у неё поместье — никто не знает наверняка. Но будет ли у неё дом? Несомненно. Совершенно новое для неё открытие — полагаться на кого-то, вверяя в его руки собственное сердце. — Вы так добры, Томиока-сан, — сказала Шинобу, опуская взгляд в чашку, — мы с Канаэ в долгу перед вами. — Вовсе нет, — тут же выпалил Томиока, сморщившись от её слов. Она подняла взгляд и увидела, как мгновенное неприятие отразилось на его лице. Реакция на слова про долг? Занятно. Однако Шинобу и правда не знала, как отблагодарить человека, который сражается за то, что лично ему не так уж и важно, — наравне с ней. — Ты ничего мне не должна. Ни ты, ни Канаэ. Шинобу лишь кивнула, не в силах спорить с уверенностью и искренностью, которые так ярко прямо сейчас проявлял Томиока. Отчего-то она ему безоговорочно верила. Они молчали какое-то время, сидя рядом друг с другом. В этом молчании не было прежней напряжённости. Всё между ними стало иначе, но с какого момента? Шинобу задумалась. Когда она стала осознавать свои чувства и, что важнее, — когда перестала их прятать, бояться, считать чем-то неправильным? Когда поняла, что он тоже испытывает к ней… — Шинобу. Снова её имя из его уст прозвучало так трепетно, что по коже пробежали мурашки. — Д-да? — О чём ты думаешь? — Томиока смотрел на неё выжидающе. Всё это время она глядела перед собой, сжимая пиалу с уже остывшим чаем, погружённая в собственные мысли. Всё это время он наблюдал за ней и наверняка надумал себе всякого: что её молчание продиктовано сомнениями, желанием снова его оттолкнуть. Ведь всё их общение, начиная с самого знакомства, — было таким. Шинобу знала это по себе. Рассуждая обо всех этих изменениях, она вдруг поняла, что всё скоро, так или иначе, закончится. Минато или выиграет в их бескровном сражении, или проиграет, но всё в итоге приведёт к тому, что их липовую помолвку больше не будет иметь смысла «играть». Потому она внезапно для себя выпалила весьма логичный вопрос. — Что будет потом? Когда всё закончится, — Шинобу вновь посмотрела ему прямо в глаза, — когда не будет смысла больше нам с вами притворяться, что мы помолвлены. Что потом? Томиока нахмурился. — Потом… Снова это тяжёлое ожидание. Она хотела услышать от него определённых слов и боялась, что он их не скажет. — А чего хочешь ты? — спросил Томиока, посмотрев на неё. Шинобу ухмыльнулась, желая скрыть подлое волнение. — Нет-нет, Гию-сан, так не пойдёт, — она ткнула его в плечо указательным пальцем, — я первая задала вопрос. Чего я хочу — вы обязательно узнаете, но сначала об этом скажете вы. Голос приобрёл прежние нотки иронии. Она улыбнулась краешками губ, желая показать, что примет любой его ответ относительно их будущего. Но на деле сердце колотилось как бешеное. Как бы была зла Шинобу из прошлого, узнай она, что именно её заставляет чувствовать Томиока Гию сегодняшнего дня. Она заметила, как щёки Гию покраснели. Зрелище непривычное, странное, но заставившее её в удивлении раскрыть рот. Его взгляд опустился вниз, на собственные сжимающиеся пальцы. Он будто хотел подобрать слова и всё не знал, какие именно. Типичная ситуация для хаширы воды, — подумала Шинобу, едва скрывая рвущуюся наружу улыбку. — Я бы хотел быть с тобой. Вот так просто сказал ей о том, чего она больше всего хотела и чего чудовищно боялась услышать. Шинобу едва могла дышать от услышанного, не говоря о том, чтобы сказать что-то в ответ. Во рту всё пересохло от волнения. Ей бы воды, но попросить об этом не было сил. Все силы уходили на то, чтобы совладать с собой и не начать плакать от накатившего трепета. — Вот так, — сказала она хрипло, пряча взгляд и красные щёки, — надо же. Неожиданно услышать такое от ледяного столпа. Томиока улыбнулся, пододвигаясь ближе. Кажется, её колкие фразы на него уже не действовали. Жаль, это было её единственным оружием против его чар. — Твоя очередь, — послышался его голос у самого уха. Прячась от его взгляда, она и не заметила, как Томиока оказался так близко к ней. Через ткань собственной одежды она ощутила его тепло. Пальцы рук, лежащие на коленях, сжали ткань хакама. Он наверняка заметил её смятение и даже не собирался помогать, отпрянув чуть дальше. Каков наглец. Когда она придёт в себя, обязательно ему отомстит. — Кажется, вы и сами знаете ответ. Я уже имела неосторожность говорить вам, что всё происходящее между нами для меня совсем не игра. Она говорила это, отвернувшись от него, ощущая затылком его взгляд и телом — его присутствие. На последнем сказанном слове её голос заметно дрогнул, и, будто испугавшись собственной откровенности, она решилась обернуться. Как только она обернулась, губы ощутили нежное прикосновение. Томиока не стал ничего комментировать, проговаривая свой ответ на всё, что она сказала, одним уже знакомым для них обоих действием — поцелуем. Тёплые губы Томиоки оказались такими же нежными, каким был его голос минуту назад. Шинобу не успела отстраниться — да и не хотела. Её веки сами собой опустились, а пальцы, всё ещё сжимавшие ткань хакама, медленно разжались, чтобы осторожно коснуться его рукава. Хашира воды своим внезапным действием будто проверял: правильно ли он понял, не ошибся ли, не оттолкнёт ли она его снова? Но Шинобу, вопреки всему их прошлому опыту, не думала отталкивать. Напротив, она слегка наклонила голову, отвечая, позволяя себе провалиться в это чувство, которому больше не сопротивлялась. Его ладонь легла ей на затылок, а другой рукой он накрыл её пальцы, лежащие на его рукаве. Именно в тот момент, когда она начала забывать, где они находятся, Томиока резко замер. Он отстранился первым, и только потом Шинобу услышала: по коридору, рядом с сёдзи гостиной, в которой они сидели, кто-то шёл. Наверняка кто-то из помощниц, кто мог зайти к ним сюда, удостоверившись, что больше для них нет никаких указаний. Шинобу и Томиока одновременно отпрянули друг от друга. Кочо торопливо поправила воротник, которого никто не трогал, а Томиока отодвинулся на почтительное расстояние, схватив чайник и сделав вид, что проверяет, осталась ли в нём вода. — Госпожа Кочо, — раздалось из-за сёдзи, — ужин почти готов. Шинобу бросила на Гию быстрый взгляд. Тот сидел неестественно прямо, глядя в одну точку на столешнице, и его уши — она заметила это даже при тусклом свете — пылали алым. «Как же мы нелепо выглядим», — подумала она, и на губах сама собой расцвела улыбка. — Хорошо, — ответила она ровным голосом, удивившись собственной выдержке. За закрытыми сёдзи послышались быстрые удаляющиеся шаги. Шинобу приложила прохладную ладонь к пылающей щеке, желая вернуть самообладание. — Останетесь на ужин? — Останусь. Короткий диалог, после которого наступила тягучая тишина. Слова, сказанные так быстро, скорее служили прикрытием для чего-то нового и неизведанного. Того, о чём догадывались оба. Томиока никогда не оставался в поместье так поздно, да и никто, если это не раненый истребитель, не оставался. Они поднялись одновременно. Шинобу направилась к выходу из гостиной, чувствуя его шаги за спиной. Каждый нерв в её теле звенел, как струна. «Что со мной происходит?» Она знала ответ. И этот ответ пугал её не меньше, чем радовал. Они направились в столовую, где Шинобу всегда ужинала вместе с Канаэ и девочками. Войдя внутрь, нос учуял множество аппетитных запахов свежеприготовленного риса с тушёными овощами, отчего внимание Шинобу переключилось на сводящий от голода желудок. Блюда уже были расставлены, но, подозрительно, всего на две персоны. — Где девочки? — спросила Кочо, обращаясь к Аой, наливающей чай. — Мы уже поужинали, госпожа Кочо, — виновато ответила Аой. Шинобу кивнула, отмечая, что сейчас с Томиокой они снова останутся вдвоём. Она наивно полагала, что напряжение снизится в компании помощниц и их весёлого щебетания между собой. Но она ошиблась. — Приятного аппетита, — сказала Аой и вышла, притворив за собой сёдзи. Шинобу взяла палочки, но едва притронулась к рису. Кусок в горло не лез. Она пыталась сконцентрироваться на еде, но на самом деле её мысли были где-то далеко — а точнее, совсем рядом, возвращаясь к тому, кто сидел напротив неё. Томиока тоже почти не ел. Он медленно помешивал суп, задумчиво глядя на тёмную гладь бульона. Она заставила себя проглотить немного риса и овощей, но вкуса не почувствовала. Внутри всё кипело. Каждое движение Томиоки, каждый его взгляд отзывались в ней горячей волной. «Почему я пригласила его остаться?» — спросила она себя в сотый раз. На самом деле она знала почему. Отрицать это было бы глупо. Слишком долго она подавляла в себе это желание, слишком долго убеждала себя, что оно неуместное. Но сейчас, когда вся ложь вокруг них начала рассыпаться, когда между ними больше не было стены из притворства и невысказанных слов, Шинобу наконец позволила себе признать: её тело отзывается на него совершенно определённо. Если это должно будет случиться — если она готова была переступить черту, за которой возврата нет, — то только с ним. Аой пришла убирать посуду. Шинобу смотрела, как её верная помощница ловко собирает тарелки, и думала: заметила ли Аой что-то необычное? Их молчание? Напряжение, висящее в воздухе? Но Аой была слишком хорошо воспитана, чтобы задавать вопросы или, тем более, показывать своё любопытство явно. Тишина стала плотнее. Шинобу сидела неподвижно, уставившись на опустевший столик. Она сжала пальцы в кулаки под столом, собираясь с духом для слов, которые ещё ни разу в жизни не произносила. — Томиока-сан. Он поднял на неё взгляд, в котором не читалось привычного спокойствия. Он тоже это чувствует и знает, о чём Шинобу хочет его попросить. — Гию, — поправил он тихо. Она судорожно сглотнула. — Гию, — повторила она, — останьтесь сегодня? Со мной. Томиока смотрел на неё, не отрываясь, и совершенно точно испытывал тот же спектр чувств, что и у неё. Это немного успокаивало. — Хорошо, — его голос сорвался, и он замолчал, прочищая горло. — Я хочу остаться. Аой успела подготовить баню, даже не спрашивая Кочо. Иногда её предусмотрительность пугала Шинобу — девушка будто читала мысли. Но сейчас Кочо была благодарна за то, что не придётся отдавать распоряжения дрожащим голосом. Они пошли в баню по очереди. Шинобу первой погрузилась в горячую воду, позволяя теплу разгладить мышцы, которые свело от напряжения. Она смотрела на своё отражение в тёмной воде и не узнавала себя. Глаза блестели, щёки горели, и всё тело дрожало. Она вымылась тщательнее обычного, выбирая самое нежное мыло, самое душистое масло для волос и кожи. Дрожь в руках уже почти прошла, но всё из-за того, что руки были заняты делом: натирали кожу, смывали мыльную воду. Шинобу знала: как только выйдет из бани, всё начнётся вновь. Выходя наружу, она тут же столкнулась с Томиокой, держащим в руках пушистые полотенца и сменную юкату. Аой позаботилась о госте. Они неловко посмотрели друг на друга, не решаясь разойтись в разные стороны. — Аой показала комнату, где я могу переночевать, — начал Томиока, заметно краснея. Шинобу кивнула. Конечно, Аой не могла сделать иначе. Предложить комнату гостю — естественно и правильно. Она ведь не могла догадаться, что Шинобу не прочь, чтобы гость остался ночевать в её комнате. — И как вам выделенная комната? — хрипло спросила она. — Неплоха. После его ответа они стояли в неловком молчании, переступая с ноги на ногу. Шинобу собрала все внутренние силы, чтобы проговорить слова, вертящиеся у неё на языке. — Если вам вдруг не захочется ночевать в комнате, которую вам показала Аой, вы можете прийти ко мне. Каждое слово впивалось в кожу. Ей было до безумия неловко и стыдно за сказанное. Никогда в своей жизни она не показывала свою симпатию мужчине так явно. Во многом потому, что Томиока — первый, к кому она испытывает так много. Приглашать мужчину в свою спальню — вот где верх бесстыдства. Но на самом деле ей было плевать. Неловко в моменте, но в общем-то — плевать. Она пожалеет, если не скажет о своих намерениях. «Слава богам, Канаэ не в поместье», — пронеслось у неё в голове. — Я приду, — сказал Томиока, сжимая в руках полотенце и юкату, — даже если бы ты об этом не сказала. У тебя всегда есть возможность меня прогнать, — с лёгкой улыбкой добавил он. Шинобу тихо выдохнула, отпуская напряжение. Вот. Она сказала, а он не оттолкнул. Сковывающий страх перестал давить на плечи. Они разошлись в разные стороны. Томиока направился в баню, а Шинобу на дрожащих ногах — к себе в комнату, где она наверняка этой ночью совсем забудет про сон. Внутри всё было также, как и обычно, но теперь хотелось всё улучшить. Благовония были разожжены, створки окон чуть сдвинуты, впуская в комнату свежий воздух и аромат ночного цветения садовых растений. Шинобу мерила шагами комнату. Уходя в дальний угол, возвращаясь на середину и сворачивая к противоположной стене. Минуты текли так медленно, что она едва не сходила с ума. Томиока хоть и сказал, что придёт, мог ведь передумать, верно? Шинобу терзала себя сомнениями, мыслями, догадками и ещё больше — страшными картинками, всплывающими в голове. В конечном итоге она решила успокоиться. Никакие переживания и мыслительные закручивания самой себя не помогут и не сделают ей лучше, — уж это она знала наверняка. Кочо присела на прохладный татами, сложив руки на коленях. Сделала несколько глубоких вдохов, медленно выдыхая. Острый слух уловил какое-то движение со стороны коридора. Сердце пропустило удар, а в следующее мгновение послышался тихий шорох раздвигаемых сёдзи. Это был он — Томиока Гию. Одетый в домашнюю юкату, с влажными волосами, собранными в бессменный хвост, и краснеющими щеками после банных процедур. Видеть его таким было непривычно, странно и до нелепого мило. Шинобу почувствовала, как краешки её губ медленно поднимаются в лёгкой улыбке, — она не смогла сдержать её, ведь впервые, кажется, видит Томиоку, её хаширу воды, таким… домашним. — Вы пришли, — сказала она улыбаясь. Томиока вошёл в её спальню, заметно смущаясь и не решаясь пройти дальше. Он остановился возле порога, наверняка ожидая от неё того, что Шинобу передумает и прогонит его в гостевую комнату. — Если ты вдруг передумаешь… — Я скажу вам об этом сразу, Гию-сан, — мягко прервала его слова, — не передумала. И вряд ли это случится. Всё, что сейчас происходит, совпадает с моими желаниями. После её слов взгляд Томиоки заметно смягчился. Он сделал несколько шагов к ней навстречу — сначала робких, а затем уверенной поступью приблизился почти вплотную и сел напротив. — С моими тоже, — прошептал Гию, беря её за руку. Он поднёс её кисть к своим губам и прижался ими к коже. Шинобу тихо выдохнула, наблюдая за тем, как Гию медленно, словно наслаждаясь, ведёт дорожку из поцелуев до её предплечья. Шинобу не знала, куда деть глаза — то ли наблюдать, то ли отвернуться, спрятать пылающие щёки. Не выдержав нахлынувших чувств, она отвернулась, устремив взгляд к открытому окну. Сквозь темноту ночи она увидела яркую луну и очертания любимых цветов, высаженных по периметру поместья. Кочо желала сосредоточить на них своё внимание, чтобы не утонуть в ощущениях, но Гию мягко коснулся пальцами её подбородка, возвращая взгляд. — Прошу, не отворачивайся от меня, — прошептал Гию. — Пожалуйста. Шинобу кивнула, собирая всю волю, что была сейчас ей подконтрольна. Она никогда не думала, что мужские прикосновения могут быть настолько бережными и чувственными. Представляя себе подобные отношения между мужчиной и женщиной, она едва ли верила, что это может вызывать в ней так много трепета. Он потянулся к завязкам её ночной юкаты, но остановился, ожидая позволения. Шинобу прикусила губу и коротко кивнула, хотя сердце колотилось так, что рисковало выскочить наружу. Пояс скользнул вниз, и ткань распахнулась, обнажая её чувствительную после бани кожу. Прохладный ночной воздух коснулся груди и ключиц, отчего она вздрогнула. — Шинобу, — выдохнул он её имя, — ты такая красивая. И прежде чем Шинобу успела что-либо ответить, Гию столкнулся с ней губами, захватывая в медленный поцелуй. Дрожащие пальцы медленно вплелись в его ещё влажные волосы, распуская хвост. Чёрные пряди упали на плечи, касаясь её лица, и Шинобу улыбнулась, чувствуя щекотку. — Как банально, Томиока-сан, — прошептала она, касаясь его груди дрожащей ладонью, — говорить девушке, с которой хотите провести ночь, что она красива. Он улыбнулся ей в губы, продолжая самозабвенно целовать её щёки, спускаясь к шее. Тёплый язык Томиоки коснулся кожи там, где бился пульс. Маленькое действие, рождающее в теле Шинобу колоссальные ощущения. Если близость с мужчиной так приятна, то теперь понятно, откуда такое огромное количество предметов искусства, посвящённых любви и страсти. Он снова вернулся к её губам, мягко раздвигая их и целуя уже глубже. Из груди вырвался стон, отчего Томиока стал целовать её ещё быстрее. Томиока подхватил её под спину и положил на татами. Юката окончательно распахнулась, обнажая её тело почти полностью. Шинобу вдруг стало до безумия стыдно — она хотела прикрыться, спрятаться, но Гию мягко коснулся её запястья, останавливая. — Если тебе не комфортно, ты можешь меня остановить, — прошептал он, — но если ты не передумала, то не стоит скрываться. Ты самая красивая. Всегда была такой. Он рассматривал её, едва не открыв рот от изумления. Это очень льстило и добавляло уверенности Шинобу. Он вёл взглядом по её лицу, шее, груди, животу. Провёл ладонью от плеча до бедра, едва касаясь — так легко, что Шинобу покрылась мурашками. Томиока прикрыл глаза и прильнул губами к щеке. Шинобу не знала, чего ожидать. Желание затмило разум, и тело требовало того, о чём вряд ли имело представление. Кочо чувствовала тягу, разливающуюся по венам, и эта потребность существовала вопреки её насмешливому уму, привычке контролировать каждое своё движение и каждое слово. Сейчас контроль ускользал сквозь собственные пальцы, и происходило это ещё быстрее с каждым новым прикосновением хаширы воды к её телу. Гию навис над ней. Его дыхание сбилось, но он держался вопреки явному волнению. — Я… буду аккуратнее, — шептал он, гладя её ладонями. — Всё хорошо, Гию-сан, — ей захотелось его подбодрить, — мне кажется… в любом случае это будет приятно. Гию слабо усмехнулся и наклонился ещё ниже, касаясь носом её скулы, вдыхая запах. Губы Томиоки снова нашли её шею, и Шинобу выгнулась непроизвольно, когда его зубы слегка прихватили кожу у ключицы. Она запустила пальцы в его распущенные волосы, гладила по влажным прядям, чтобы занять руки и хоть как-то помочь себе не раствориться в этих ощущениях, окончательно потеряв контроль. Кончики его губ коснулись груди — сначала совсем слегка, потом чуть настойчивее, когда язык провёл по напряжённому соску. Шинобу вцепилась в татами свободной рукой, прикусила губу, чтобы не издать лишнего звука. Но следующий же вдох вырвался со стоном, когда он повторил движение, уже с другой стороны. — Я думал, — выдохнул он ей в кожу, — о тебе. От интенсивности ощущений хотелось плакать. Это были бы приятные слёзы, но их нельзя было допустить. Томиока счёл бы это неправильно, а объяснять не хотелось. Не сейчас. Не хотелось терять момент. Гию потянулся к её юкате, которая уже почти сползла, и аккуратно развёл её в стороны, обнажая тело Шинобу полностью. Он медленно провёл ладонями вниз — от плеч до талии, от талии до колен, словно хотел запомнить каждый изгиб. Шинобу выдохнула сквозь стиснутые зубы, когда его пальцы задержались на внутренней стороне бедра. — Посмотри на меня, — попросил он. Шинобу раскрыла глаза, встречаясь с глубокой синевой его взгляда. Он никогда ещё не смотрел на неё так. Так жадно, с такой любовью. А затем она ощутила его пальцы между собственными ног. Они изучающе провели линию от внутренней стороны бедра к самому входу, где она уже чувствовала прохладу от собственной влаги. — Всё хорошо? — напряжённо спросил Гию, продолжая ласкать её. — Да, — прошептала она, чувствуя, как нестерпимо краснеют щёки, — продолжай. Шинобу не знала, что тело может отзываться так — волнами, от самой макушки к кончикам пальцев, заставляя выгибаться, кусать губы. Когда удовольствие становилось совсем нестерпимым, Кочо цеплялась пальцами за его предплечье. — Продолжай, — выдохнула она, ощутив, как Гию замедляет ласку. Он добавил второй палец, углубляя его внутрь. Томиока шептал что-то успокаивающее, чего Шинобу уже не разбирала. Звуки расплывались, комната будто качалась, а луна за окном превратилась в размытое пятно. Кочо видела, что ему тяжело сдерживаться. Об этом кричало его тело: напряжённые плечи и скулы, сбитое дыхание и явное, осязаемое её бедром возбуждение, которое он и не пытался скрыть. Но он не торопился и, должно быть, ждал, когда она сама потянется к нему. — Я хочу, — прошептала она, подавляя очередной стон от его движений пальцами, — Гию, пожалуйста. Гию закрыл глаза на мгновение, а затем кивнул, замедлив собственные движения. Шинобу ощутила, как он медленно вытащил пальцы, отчего внутри появилось свербящее ощущение пустоты. Томиока приподнялся, чтобы развязать пояс своей юкаты и скинуть её с себя окончательно. Кочо неотрывно наблюдала за его медленными движениями. Да, было неловко и стыдно, — кому бы не было? Первый опыт таких отношений заставлял её нервно сглатывать всякий раз, когда она лишь на мгновение задумывалась о том, чем именно они сейчас займутся. Однако она специально не уводила взгляд, то и дело подмечая, как красив Томиока. — Самое притягательное в вас, Томиока-сан, — то, что вы совершенно не осознаёте собственной привлекательности, — проговорила она, закусив губу и заливаясь румянцем. Гию усмехнулся, но промолчал. Наконец, когда вся одежда была оставлена на полу где-то сбоку, его тело вплотную приблизилось к ней, и дрожь окончательно схватила за горло. — Ты боишься? — прошептал он, целуя её шею. — Н-немного. Но всё в порядке, продолжай. Гию замер на мгновение, вглядываясь в её лицо: искал малейший намёк на сомнение. Шинобу не сомневалась, и Томиока в этом удостоверился. Он осторожно развёл коленом её бёдра, устраиваясь между ними. Её руки взметнулись и опустились ему на плечи — Шинобу чувствовала, как они напряжены. Взгляд устремился в потолок. Качающиеся тени деревьев и садовых растений, отражающиеся через окно, занимали ум хотя бы на мгновение. Горячая и твёрдая плоть коснулась между её ног, и Шинобу непроизвольно задержала дыхание. Томиока толкнулся внутрь медленно и сразу остановился, давая ей привыкнуть. Тянущая и глубокая боль пронзила нутро. Шинобу прикусила губу, и Гию тут же бросил на неё встревоженный взгляд. Его забота сглаживала боль. В груди разливалось трепетное тепло. — Всё хорошо, — прошептала она, проводя ладонью по его щеке, — продолжай. Только медленно. Он скользнул ещё глубже, и на этот раз боль отозвалась сильнее, разбавляемая остатками желания, что он вызвал в ней минутами ранее. Томиока двигался неторопливо, каждый раз на дюйм, каждый раз выжидая, когда боль, отражаемая на лице, сгладится. — Прости, — прошептал он, — я не хочу делать тебе больно. — Не стоит извиняться. Шинобу потянулась и поцеловала уголок его рта, и от этого жеста он тепло улыбнулся. Томиока продолжал двигаться, всё глубже и глубже, растягивая её своими движениями. Тихий стон вырвался из горла — не от боли, а от неожиданной глубины ощущений. Чувство было странным, непривычным и очень приятным. Кочо обвила ногами его талию, неосознанно подтягивая ближе. — Так хорошо? — спросил он осипшим голосом. — Да, — выдохнула она. Гию замедлился ещё, почти останавливаясь, и принялся целовать её лицо — скулы, переносицу, спускаясь ниже, к губам. Шинобу гладила его по спине, чувствуя под пальцами влажную от пота кожу. Ей не хотелось, чтобы это заканчивалось. Хотелось, чтобы этот неторопливый и сладкий ритм длился вечно. Она не достигла пика, о котором читала в книгах. Профессиональной литературы, конечно. Она же врач. Где-то на середине удовольствие остановилось ровным плато. Шинобу знала, что это нормально — для первого раза. Ей было достаточно того, что уже происходило: его бережных рук, его сбитого дыхания у её виска, того, как он шептал ей слова поддержки и нежности. — Могу я… — Д-да… — выдохнула она ему в губы, ловя краткий миг накатившего удовольствия. Она лишь догадывалась, о чём он хотел её спросить. И угадала. Томиока ускорил ритм, зажмуриваясь от наслаждения. Только этот вид заставлял её сжиматься внутри, что добавляло ощущений и его телу. Его хриплый стон прокатился по комнате с глубоким выдохом. Несколько мгновений он не двигался, тяжело дыша, а затем осторожно вышел и лёг рядом, притягивая её к себе. Шинобу пошевелилась, ощущая тупую пульсацию внизу живота и тепло, разливающееся по всему телу. Было немного больно, ломило мышцы, но улыбалась она искренне. — В следующий раз тебе будет приятнее, — с лёгким сожалением в голосе проговорил он, гладя её плечо. — В следующий раз? — спросила она, поднимая на него хитрый взгляд. Но сама прекрасно знала, что готова, нет — она хочет, чтобы следующий раз обязательно случился. Желательно, не один.

***

Скомканная бумага с грубым шелестом прокатилась по полу. Минато яростно шагал по комнате своего ветхого дома, где каждая половица скрипела так, будто внутри он был не один. — Мерзавка! По стенам прокатился его яростный голос. Минато был зол, как никогда. Он понятия не имел, почему не выбросил проклятый клочок бумаги, что всунула ему в руки его сестрица. Он мог бы кинуть проклятое письмо ей в спину или выбросить на землю. Да даже по пути к своему дому в любой момент мог избавиться от письма, которое не хотел читать. Но не сделал этого. И это так сильно его злило, что ему хотелось рушить стены собственного дома. Во многом виновата даже не сама Кочо-младшая. В конце концов, она понятия не имела, кем являлся Саэ Кочо. Каким человеком и — что важнее — каким отцом он был. Она выросла с золотой ложкой во рту, в окружении добротной обстановки и без постоянного наблюдения за несчастными родителями. А его родители были несчастны. В особенности его мать. И всё из-за проклятой семьи, в которой родилась и выросла Шинобу Кочо. Минато ненавидел их всех. И меньше всего на свете хотел вспоминать о ком-то из них. Масанобу был жутким лицемером. Так ему говорил собственный отец, и всё это лишь подтверждалось в самой истории. Как может честный человек сначала подарить кому-то надежду, а затем жестоко её отнять? Ведь именно так Масанобу Кочо поступил с его матерью. Примерно пятнадцать лет назад. Минато прятался за тонкой стенкой, разделявшей и без того маленькую комнату с местом, где мама накрывала на стол. Пальцы дрожали, а сам он жмурился и старался вслушиваться в глухой скрип колёс повозок за окном, нежели в то, что происходило дома. Ему было спокойнее, когда они оставались с мамой вдвоём. Когда отец уходил из дома — Минато мог говорить чаще, ходить чуть громче, чем привык. И мама его была сговорчивее, чем при отце, хоть и причитала больше. Мальчик давно привык, что отца не было дома большую часть времени. Нет, он не работал. Чаще всего пропадал в питейных домах. Во всяком случае, так говорила мать. Приходя обратно, он пах сакэ и чаще всего был рассержен. Когда Минато слышал, как от входных дверей доносятся чьи-то шаркающие шаги, внутри него скручивался неприятный узел и не ослаблялся до тех пор, пока отец не уйдёт из дома вновь. Но сегодня всё было не так с самого начала. Отец был дома весь день, и к вечеру его накрыла сильнейшая злость, которая могла обрушиться и на маленькую голову его сына. Потому он сидел тише воды за стенкой и старался быть таким же незаметным, как паутина в углах их ветхого дома. — Как же я устала, Саэ… — голос матери надрывно всхлипывал, — день за днём жить надеждой на то, что ты обратишь внимание на свою семью. Минато поёрзал, устраиваясь чуть теснее к стене. Сквозь тонкую ткань его одежды он почувствовал холод и мгновенно обнял себя за плечи, в попытке согреться. — Какая ж ты непроходимая дура… — Саэ хрипло закашлялся, а после смачно прочистил горло. — Я ж тебе каждый распроклятый раз твердил… Я пытался сделать всё, всё, что ты просила, слышишь?.. А тебе вечно мало! Вечно всё не так, всё не устраивает… — он зло усмехнулся. — Так проваливай тогда отсюда… катись к чёрту вместе со своим щенком! За стеной послышался скрежет ножек стола о половицу. Минато предположил, что мать, бесшумно расплакавшись, резко встала из-за стола, за которым они ужинали. — Неужели тебе и правда плевать на меня? На сына? Масанобу бы такого… — Твой драгоценный Масанобу… да он же гнильё поганое. Такой же, как мой папаша, — лицемерная крыса, чтоб их обоих перекосило… Думаешь, с ним бы ты горя не знала, а?.. Ха! Ошибаешься, дражайшая жёнушка… крепко ошибаешься. Даже не смей на это надеяться, слышишь? Не надейся! Минато зажал уши ладонями, чтобы не услышать это имя вновь. Имя его дяди и настоящего проклятия их семьи. Мама отчего-то верила, что будь Масанобу его отцом — они жили бы иначе. Но сам Минато в это не верил. Даже в своём небольшом возрасте он догадывался, что всё, о чём говорила мать, — лишь её пустая фантазия, чтобы хоть немного успокоиться. Будь Масанобу таким хорошим, каким она его считала, допустил ли он такое с его собственным братом? — Ты даже не пытался просить его о помощи! — кричала мать. — Мы еле сводим концы с концами. Моих заработков не хватает! А ты не можешь унять свою гордость, чтобы попросить у брата помощи? — Идиотка! Послышался удар. Уже знакомый звук размашистой пощёчины. Когда Саэ выходил из себя, он часто поднимал руку на тех, кто был рядом. Будь то жена, сын или товарищ по стопке сакэ. — Я ходил к нему, слышишь?! Я, чёрт побери, пытался вправить ему мозги! А твой этот благородный Масанобу… тьфу! Только ржал мне прямо в морду, будто я грязь под его ногами. Взял и унизил меня, как последнего оборванца в кабаке… И после этого ты ещё смеешь на его сторону вставать, а? — Ложь! — Да? — Саэ злобно хохотнул, сплюнув себе под ноги. — Какая ж ты, к чёрту, наивная дура. Я ж припёрся к нему в аптеку пару дней назад. А там — две его дочурки торчат, и этот идиот давай перед ними хвост распушать, будто святой весь такой. Я хотел с ним по-нормальному потолковать… Пытался втолковать, что дело нашей семьи и меня касается тоже. А он? Ха! Он меня вышвырнул, как последнего пьянчугу с улицы. Ну и как тебе такое, а? Минато почувствовал, как внутри зреет нечто, похожее на глубокую, разрушительную злобу. Слыша этот разговор, он ловил себя на мысли, что не злится на отца. Не злится за его грубые слова, пощёчины и постоянный запах сакэ в их доме. Он злится на Масанобу. Его мать считала отцовского старшего брата святым. Считала, что отец никогда не предпримет попыток исправить их положение. Но на деле оказалось, что его отец пытался всё исправить, нашёл в себе силы пойти и поговорить с братом. И что же он? Просто унизил его. Минато чувствовал, как еле сдерживается от крика. Хотелось завизжать что есть мочи на весь дом, чтобы унять гнев, прорывающийся наружу. Всего этого не было бы, будь семья его отца хоть на толику добрее. — В-вышвырнул? — хрипло переспросила мать. После этого возникло молчание. Минато мог только предположить, что происходило за стенкой. Он представлял взгляд отца, направленный на мать. Он представлял, как мать теряет последнюю надежду, как разрушается безгрешный образ Масанобу Кочо, который когда-то должен был стать её мужем. Может, и хорошо, что не стал? Настоящее время. Минато сжал в кулаки волосы на затылке, рискуя вырвать их с корнем. Он согнулся над столом, опираясь на локти, и старался не смотреть в пыльный угол своего дома, куда закатилась несчастная смятая бумажка. Что там должно быть написано? О чём хотела поведать ему его раздражающая сестрица? Он почувствовал себя слабым и никчемным оттого, что не нашёл в себе сил просто избавиться от письма. Ведь, читая его, он будто предавал свою мать. Она так хотела им всем отомстить и так хотела, чтобы справедливость восторжествовала. После того разговора, когда отец рассказал о встрече в аптеке, его мать сильно изменилась. Она стала больше плакать, больше причитать, но отныне никогда не говорила о Масанобу так часто. И Минато с тех пор стало жить проще. Ведь в стенах их дома не витал идеальный призрак того, как «могло бы быть, но не сложилось». Нет, мама иногда могла сказать о своих сожалениях, — они никуда не делись. Но больше всего она говорила о другом. Теперь в стенах их дома были иные слова. И чаще всего они были о желании добиться справедливости. О чём Минато Кочо думал каждый день своей жизни. — К чёрту! Он поднялся на ноги и размашистым шагом приблизился к углу, быстро поднимая письмо с пола. Бумага шумно развернулась в его руках. Лист дрожал вместе с пальцами, отчего хотелось с яростным криком прекратить всё это действие. Минато шумно вдохнул и медленно выдохнул, читая письмо. Строчка за строчкой, а в голове возникали образы того, как это было. Наверняка тот день, о котором не так давно вспоминал сам Минато. Визит его отца к брату. Его унижение и попытки достучаться до родни, в которой не было ничего святого. И всё это так сильно отличалось от содержимого письма. Всё ровно наоборот. Минато дочитал письмо и сжал его в руке так сильно, что вздулись вены. — Не может быть… не может… не может этого быть! Голос становился тише, и в конце концов Минато начал беззвучно повторять одну и ту же фразу, меряя шагами широкую комнату. Всё, что он строил в своей голове относительно образа Масанобу, отличалось от того, каким он предстал в этом письме. — Ложь. Отвратительная ложь. Это она его написала! Да, точно. Минато шлёпнул себя ладонью по лбу. Какой же он наивный идиот, такой же, как его мать. Саэ, его отец, предупреждал о том, с какими отвратительными людьми в этой семье приходится иметь дело. Шинобу Кочо наверняка такая же, как и её покойный отец. Она врёт, унижает, подстраивает обстоятельства под себя. Это она написала письмо, чтобы выглядеть в этой истории бедной жертвой, а не той, кто подыгрывает несправедливости, которая однажды произошла с их семьёй. Минато злобно оскалился, выкидывая письмо подальше от глаз. С этого момента он будет поступать ещё безжалостнее. Он добьётся своего — и поместье обязательно будет его. Как и должно было быть с самого начала.