Выборы и их последствия

Мама… Тело пронизывало болью, не оставляя ни одного живого места. Снаружи он был почти не ранен: лишь в пыли и грязи, да с взлохмаченными волосами. Мальчик стоял, тяжело дыша и не веря в то, что видит перед собой. Мама… Мама… Растерзанная, в крови и абсолютно чужая. Смотреть на неё было страшно, но ещё страшнее — слышать глухим звоном в ушах то самое слово, которым он когда-то называл чудовище, медленно тлевшее, словно брошенная в огонь бумага. Санеми не помнил, как именно нашёл её. Не помнил, в какой момент в небольшом теле зародилось столько силы. Он не помнил, как почти перегрыз её шею. Шею, за которую когда-то держался, когда его, маленького и глупого, брала на руки мама. Мама… Нет теперь у него матери. Он сам, собственными руками убил её, уничтожил, превратил её тело в прах. Позади послышался глухой топот ботинок, а затем сбившийся от дыхания крик. Санеми не поворачивался: знал, кто за спиной. — Что ты наделал? Санеми зажмурился. Голос, до боли похожий на голос его младшего брата, доносился будто сквозь толщу воды. Дальше последовали удары по его спине, шее, голове, рукам и ногам. Санеми ощущал удары, но больно не было. Ничего не способно было достать его со дна, на котором он оказался, потеряв голос, зрение и чувства. — Что. Ты. Наделал? Как ты мог? Голос продолжал доноситься из-за плеча, сопровождаемый ударами по телу Шинадзугавы. Генья никогда не мог побороть его в шуточной битве. Всегда уступал силе, и даже сейчас, когда противник стоит, словно статуя, без малейшего сопротивления, — брат не может его покалечить. Удары один за другим оставляют следы на коже, но ни один из этих ударов так и не сопровождается болью. Ничего нет, ничего не чувствуется. Мама почти до конца истлела, исчезла, словно её и не было никогда. Солнце ещё не успело прогреть землю, но чудовище в обличье дорогого человека уже успело сгореть. Значит, дело было совсем не в солнце. Это он её убил — своими собственными руками. — Убийца! Убийца! Убийца! Уже неважно, кто он, — Санеми смотрел на опустевшее место, засыпанное песком и грязью. Следы борьбы и крови всё ещё виднелись на не до конца высохшей земле, не давая забыть ни на секунду то, что произошло этой ночью и закончилось к раннему восходу. Брат позади обессилел от крика и слёз, прекращая серию хаотичных ударов по телу Санеми. Теперь он просто выл, как волк, и изнурённо упал на колени, повторяя одно единственное слово… Мама. Но проклятый демон, напавший на его братьев и сестёр, лишь носил её облик. Санеми не мог понять, почему и в какой момент это произошло — когда чудовище, принявшее лицо дорогого человека, переступило порог их дома и обрушилось желанием убить на его семью. Санеми всегда знал, что зло существует. Оно возвращается домой с запахом сакэ и поднимает руку на тех, кто не способен дать отпор. Оно бродит по ночным улицам, высматривая несчастных, готовых отдать последнюю йену в обмен на ещё один день жизни. Оно скрывается во тьме, жаждая крови и плоти тех, кто остался без защиты и не успел найти убежище за стенами собственного дома. Но он и представить не мог, что однажды зло поселится в теле его матери. Той самой женщины — хрупкой и доброй, с бесконечно любящим сердцем. Даже тогда, когда настоящее зло возвращалось из питейного дома и с яростью обрушивало удары на её лицо, она не переставала оставаться человеком, полным тепла и сострадания. Почему она превратилась в… это? Генья рыдал уже беззвучно, обессиленно сидя на грязной земле. Вокруг постепенно начали проясняться звуки всё чётче и громче. Возникла резкая боль в руках и пальцах, на скуле зиял глубокий порез. Ощущения медленно, но мучительно возвращались в тело, но Санеми не собирался унимать проявившуюся боль. — Убийца… ты чёртов убийца, — всхлипывал Генья, — ты мне не брат, — сказал он то, о чём наверняка будет жалеть. Санеми медленно обернулся, бросая взгляд на скорченное тело своего младшего брата. Вернее, того, кто больше себя таковым не считал. Генья видел, что произошло, он видел, кто забрался в их дом. Но всё равно предпочёл просто назвать его убийцей. Что ж. Значит, он убийца. И никого по-настоящему так и не спас. Он ведь пытался: знал, что должен, как старший брат, как вынужденный глава семьи, как защитник своей матери. Но тело её истлело по его вине, и по его вине пострадали его братья и сёстры. Что с ними будет теперь? Санеми не знал: может, они уже все мертвы, ведь он не появлялся в доме с того часа, когда демон ворвался в их жилище. И теперь вряд ли когда-нибудь вернётся. Санеми вздрогнул всем телом, как ото сна, видя перед собой широкую дорогу. Он бежал что было сил, только теперь осознавая, что всё это время мчался вперёд с маленьким телом на руках. Это была Рико: испуганная, вся в пыли и грязи, почти без сознания от ужаса и голода. Демоница не обращалась с ней, как с ребёнком: она лишь использовала её как приманку. Ещё одно доказательство того, что не было в этих тварях ничего, даже остатка человеческого. Шинадзугава не помнил, в какой момент он послушался Канаэ. Она приказывала ему отступить, забрать ребёнка и убежать вместе с девочкой в безопасное место. Он впервые услышал сталь в её голосе: бескомпромиссное ожидание исполнить её просьбу, нет, — приказ. — Ма… ма… — хрипло и почти беззвучно шептала девочка на его руках. Санеми стиснул зубы: это слово снова звенело в ушах. — Держись, мелкая, — пробасил Санеми, ускоряясь ещё быстрее. Он не чувствовал ни усталости, ни жажды. Путь к дому, где они с Канаэ нашли временное убежище, был дальним, даже несмотря на быстрый бег Шинадзугавы. Дорога пролегала через весь исследованный ими лес, тянулась вдоль реки и уходила вглубь нескольких заброшенных деревень, когда-то полных жизни, до строительства фабрики. Рико обмякла в его руках: потеряла сознание или просто уснула, обессилев. Санеми покрепче перехватил тело девочки, чтобы успеть и не допустить ужасного. Иначе спасать будет некого. Тогда все старания Канаэ будут зря, а этого он никак не мог допустить. Как и того, чтобы оставить её там, в битве с демоном, одну. Он обязательно донесёт Рико как можно быстрее и вернётся обратно. Только бы успеть. Он титаническими усилиями пытался отогнать навязчиво рвущиеся в голову образы окровавленной и мёртвой Канаэ. Если он всё же не успеет, если она погибнет, что тогда? Он рявкнул сам себе, чтобы голос в голове замолк. Санеми никогда не допустит смерти Канаэ, только не её. Но голос упрямо напоминал ему о самом главном: он уже допускал чужие смерти и особенно — самых близких. Он уже был причиной, по которой Канаэ чуть не лишилась жизни, получив почти смертельную рану из-за него. Он совершил в этой жизни достаточно промахов, чтобы перестать так смело обещать самому себе, что на этот раз жизнь Канаэ Кочо не оборвётся по его вине. Неизвестно, сколько прошло времени, пока Шинадзугава летел как ветер с ребёнком на руках. Дом Химено-сан, что однажды помогла им с Канаэ, уже виднелся между ветхими заброшенными домами. — Эй, кто-нибудь! — закричал Санеми, ещё толком не добежав до нужного дома. Но это помогло: одна из дочерей хозяйки выбежала на крыльцо, заметив бегущего к ним Шинадзугаву. Санеми позволил себе секундное ликование. Сейчас он передаст ребёнка в руки женщине и вернётся. Вернётся к ней. — Что случилось? — Дочь хозяйки, имени которой Санеми не помнил, тут же подлетела к нему, чтобы забрать Рико, — это… это… Девушка забрала ребёнка и, вглядевшись в её лицо, явно опешила. — Да, пропавший ребёнок. Она истощена и без сознания, но жива, — Санеми резко выдохнул, пытаясь выровнять дыхание для обратной дороги, — заберите и зовите своего лекаря. — На последнем слове Санеми собрался бежать обратно. Но стоило ему сделать шаг в сторону, откуда он и прибежал, — как в глазах тут же помутнело. — Шинадзугава-сан, — позади послышался голос выбежавшей на крик хозяйки дома, — вы ранены! Тело перестало слушаться. Он и не знал, что ранен. Какая чушь — он не может быть раненым, ему нужно скорее вернуться к битве. Вернуться к Канаэ, помочь ей, не допустить страшного. — Акихиро-сама! Помогите… Санеми уже не слышал остального. Пальцы онемели, а ноги перестали чувствовать почву под ногами. Какой позор — упасть обессиленным на пороге чужого дома. Как это случилось? Почему? Шинадзугава пытался противиться окутывающему его облаку забвения. Он пытался вспомнить, в какой момент получил ранение. А получил ли? Или он просто трус, который падает в обморок, как изнеженная девица? Шинадзугава ненавидел себя, а сейчас — особенно. Это чувство уже было ему знакомо — не ощущать ничего и одновременно с этим не иметь сил противостоять оцепенению. Он упал ладонями на пыльную землю, удерживая тело, чтобы окончательно не свалиться. Где-то позади слышался голос Химено и её дочери. Они суетливо пытались помочь девочке, одновременно зовя на помощь старика-лекаря, который жил через дом от них. Санеми не нужна была их помощь — он и сам был в состоянии справиться. Нужно лишь снова встать на ноги и продолжать идти. — Сынок. Нет. Нет. Он не мог слышать этот голос, он ведь не сумасшедший? Шинадзугава вскинул яростный взгляд вперёд, и в груди что-то рухнуло. Образ далёкий и почти расплывчатый становился всё чётче с каждой секундой. Санеми попытался зажмуриться, потрясти головой, но ничего не вышло. Перед ним стояла его мама — именно такая, какой он её помнил. Не в теле демона, не с ухмыляющейся зубастой мордой и отвратительной усмешкой. Прежняя — хрупкая и невысокая, с добрым и искренним взглядом. — Санеми, — прошептала она одними губами, а затем сказала чуть громче, — сынок, я здесь. — Нет! — крикнул он, пытаясь отогнать видение, — уходи, это не ты. Но женщина, так похожая на его давно умершую — нет, убитую его собственными руками — мать, никуда не исчезала. Она смотрела на него всё тем же мягким, полным любви взглядом. Санеми вспомнил, как злился на неё уже после того, как сбежал. После её смерти он не раз думал, что всё могло сложиться иначе, будь она хоть немного менее доброй при жизни. Она всегда приносила себя в жертву другим: принимала удары, заботилась о тех, кто не заслуживал её заботы. И всегда, всегда смотрела с той же нежностью. И теперь он невольно задавался вопросом: что бы она сказала тогда, если бы знала, что смерть ей подарит её собственный сын? — Посмотри на меня, Санеми, — голос возвращал его обратно, как бы он ни пытался не слушать и уйти в свои мысли. Шинадзугава поднял взгляд наверх. Туда, где стояла женщина, протягивая руку в его сторону. Он не знал, что ей было нужно. Зачем она явилась к нему сейчас, когда всё, что он должен сделать, — это встать на ноги и бежать что есть сил. Бежать туда, где всё ещё существовала опасность потерять последнее, что было ему дорого. Он зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули белые круги. Но видение не исчезало. Он открыл глаза — она всё ещё была здесь, всё так же смотрела на него с той болезненной, невыносимой нежностью, которую он заслуживал меньше всего на свете. — Зачем ты пришла? — спросил он осипшим голосом, — чтобы напомнить мне, кто я? Чтобы сказать, что я чудовище? Я и сам знаю. Убийца. Да. Он убийца. Где-то далеко в сознании мелькнул вопрос: говорит ли он с кем-то наяву или уже лежит на земле в луже собственной крови, теряя жизнь. Предсмертная агония может быть жестока, посылая ему образы давно умершей женщины, в глаза которой было невозможно смотреть. Ведь тогда он вспоминал её демоническое обличье и ярость захватывала его ещё сильнее, вслед за ненавистью, которая и так сидела глубоко внутри, никогда не покидая. Ненависть выжигала в нём всё живое. Он ненавидел демонов. Ненавидел их лживые лица, их клыки, их бесконечную жажду чужой крови. Но больше всего он ненавидел тех, кто становился демонами из-за собственной слабости. Он много времени потратил на то, чтобы ответить себе на вопрос: почему она. Почему его мать стала демоном в ту ночь? Её обратили против воли или… — Это из-за неё, — прошептал Санеми, глядя в пустоту. — Из-за твоей проклятой доброты. Ты подставлялась под удар и никогда не жаловалась. Ты прощала его и старалась видеть в нём хорошее. Ты ушла тогда и… Демон выбрал тебя, чтобы обратить. Его ты тоже могла бы оправдать? Голос дрожал от ярости. Санеми хотелось услышать от неё правду о произошедшем в ту проклятую ночь. Но сам понимал, что перед ним всего лишь призрак. Плод его воображения. Предсмертный образ потери. И сейчас, глядя на её призрачное лицо, он всё равно позволил этой ярости выплеснуться. Но мать продолжала смотреть так, как и в дни, когда была жива: с любовью и трепетом, с нежностью и тоской. Санеми хотелось выть: почему ты не злишься? Почему ты не кричишь? Он ненавидел добрых и наивных. Слишком мягких, слишком милосердных, ведь мир, в котором они существовали, был совсем не таким. Милосердные давали надежду, а потом эта надежда превращалась в пепел. Милосердные покидали его, оставляя гнить в одиночестве. Он хотел бы ненавидеть и Канаэ. Хотел бы оттолкнуть её, сказать, что её мягкость — это слабость, что она сгниёт заживо, если не научится быть жёсткой. Он так и делал — пытался, старался оттолкнуть, но ничего не вышло. Что сейчас с ней? Шинадзугава вновь сделал попытку подняться с земли, но тело не слушалось. — Она умрёт, — вырвалось у него прежде, чем он успел остановить себя. — Она умрёт. Как ты, — он говорил сквозь зубы, не имея возможности кричать во всё горло. Если умрёт Канаэ — это будет его вина. Если она пострадает — это он не уберёг её. Снова. Если она превратится в… — Я не хочу снова убивать того, кого люблю. Санеми произнёс это почти беззвучно, всё это время ощущая в горле противный болезненный ком. Произносить вслух подобные вещи было непривычно, хоть он и не был уверен, что сказанное было озвучено в реальности. Может, он уже давно мёртв. Как и Канаэ, так и не дождавшаяся подмоги. А потом он почувствовал тепло. Мать коснулась его щеки. Прикосновение не было призрачным, вопреки ожиданиям, ведь и не было понятно, кто перед ним. Её ладонь не была мертвецки холодной и твёрдой, как у покойницы. Прикосновение было таким, как и в детстве, — живым и любящим. — Не пытайся найти повод вновь утонуть в ненависти, Санеми. Он молчал, всё ещё слушая и пытаясь встать с земли. Её пальцы гладили его скулу, и Санеми чувствовал, как слёзы скатываются по собственным щекам. — Ты сделал достаточно, — повторила она. — Я так тебя люблю, сынок. Я так горжусь тобой. Ты вырос таким, вопреки тому злу, что тебя окружало. — Гордишься? — выплюнул он слово в презрении, — странно слышать это от тебя. Он не видел, но был почти уверен: мать грустно улыбнулась, как делала всегда, будучи свидетельницей чужой боли и ярости. Грустная улыбка — почти застывшая маска на её лице. — Ты вынужден был убить меня. Потому что меня уже не было. Ты убил демона и продолжаешь бороться с ужасным злом, Санеми. Не доброта и не жертвенность послужили причиной потери тех, кого ты любишь. Почему же ты пытаешься бежать от тех, кто дарует это добро тебе, сынок? — Потому что оставят меня так же, как и ты. Его голос уже не звучал так злобно, как в начале. Уже не было ни ярости, ни отвращения. Он чувствовал лишь прикосновение матери, её руку на его щеке. Единственное ощущение, что осталось во всём этом странном небытии. И оно же напоминало ему, что он, скорее всего, ещё жив. — Этого ты никогда не сможешь знать наверняка, — сказала мать, и в её глазах блеснуло что-то, похожее на сожаление. Голос её продолжал оседать в голове, но сама она растворилась в воздухе. Исчезла, будто её и не было. Зрение прояснилось, и Санеми обнаружил себя на пыльной земле, пока кто-то пытался тормошить его за плечо. Неизвестно, сколько он просидел так, пялясь бесцветным взглядом вдаль и наверняка разговаривая сам с собой. Псих. Идиот. Совсем уже размяк от всего происходящего. Шинадзугава мог лишь надеяться на то, что сейчас на него не набросятся все оставшиеся жители деревни, чтобы связать и не отпускать из закрытой комнаты под присмотром лекаря. — Шинадзугава-сан, — доносился голос Химено, — Акихиро-сама почти здесь, он поможет… — Не нужно! — рявкнул он, но тут же смягчил голос, — всё в порядке. Мне надо… просто… Он собрал все силы, что у него имелись, чтобы встать на ноги. В конце концов, всё получилось, и Санеми быстрым шагом направился в сторону леса. — Вы ранены, подождите! — кричала какая-то девчонка позади. Шинадзугава лишь махнул рукой и ускорил шаг. А затем побежал.

***

Минато не спал всю ночь, то и дело переворачиваясь с бока на бок и вставая, чтобы пройтись по комнате. За окном не утихал шум: стук колёс повозок о неровную дорогу уступил место шуму переговаривающихся пьяных мужчин, выходящих из питейного дома напротив. Минато ненавидел свой дом. Покой здесь только снился. И снился лишь в те недолгие обрывки времени, когда всё же удавалось уснуть. Однако в эту ночь виной его бессонницы были не бессвязные крики пьянчуг. Не звуки борьбы нескольких неподеливших общую бутылку сакэ и даже не ранние рабочие передвижения повозок и тележек с рисом. Виной были бесконечные мысли о том письме, что Шинобу Кочо вручила ему в руки, прежде чем сбежать за закрытые двери своего — пока ещё своего — поместья. Минато не мог выбросить из головы те строки, якобы принадлежавшие Масанобу, его дяде. Его образ то и дело врывался в сознание всякий раз, когда Кочо закрывал глаза. Будучи ребёнком, он видел его лишь мельком, но даже тогда рядом с ним был его отец, что высказывался о брате совершенно определённо. Он — мерзавец. Он — причина всех бед, которые сопровождали всю жизнь Саэ, его жены и сына. Не мог Масанобу Кочо предлагать столько своему младшему брату, от которого, — это понимал даже Минато, — не было никакого проку. Никакой выгоды, кроме бед, которые мог за собой принести Саэ. Кому, как не Минато, было об этом знать. Масанобу был бы просто идиотом, так беспечно разбрасываясь обещаниями, имуществом, деньгами. И ради чего? Чтобы Саэ Кочо вдруг преисполнился благодарностью и братскими чувствами? Чушь. Несусветная. Минато сжал ткань своей ночной юкаты. Злость и бессилие текли по венам, свербя во всей грудной клетке. Шинобу Кочо — лгунья, которая решила подстроить всё ради своей выгоды. Чего ожидать от дочурки Масанобу? Всё было решено той же ночью, когда Минато потерял сон. Он всё расскажет, всё узнает и предотвратит обман, которым его родственница пытается манипулировать, чтобы справедливость не была на его стороне. Минато лишь плеснул себе водой в лицо, наспех умылся и с первыми лучами покинул своё покосившееся жилище и направился в сторону управы. С каждым шагом ярость становилась всё сильнее и сильнее. Каждое воспоминание о том письме заставляло его идти быстрее. Письмо он благоразумно взял с собой: скомканный лист, закатившийся вглубь комнаты, был брезгливо извлечён из паутины. Управа только начала свою рабочую деятельность, когда Кочо вбежал в неё, ища взглядом нужного человека. — Я могу вам помочь? — седой мужчина заметил его, выходя из своей маленькой каморки. Минато сразу узнал его. Кажется, старика звали Такеда. Он не нравился ему, и интуитивно Минато знал почему: тот по какой-то причине слишком сильно пытался помочь его так называемым сестрицам. Он не был на стороне Минато, и тот за это его презирал. — Мне нужен инспектор. Кобаяси Макото, он здесь? — пытаясь не смотреть в сторону старика, спросил Минато. Такеда всматривался в него слишком внимательно, чем не на шутку злил его. — Господин Кочо, с вами всё в порядке? — Мне нужен инспектор! — рявкнул он. Такеда поправил чуть съехавшие с носа очки и почти незаметно пожал плечами. Минато было всё равно, что о нём подумают. Особенно те, кто не был на его стороне. Кобаяси Макото, в отличие от этого Такеды, тоже имел свой интерес в том, чтобы прищучить нахальных сестёр Кочо. — Господин Кочо, прошу вас, успокойтесь. Раздражающий старик попытался сделать шаг ближе к нему, но Минато вздёрнул руками, отчего тот благоразумно отступил. Из-за дальней двери послышались голоса. Человек, которого он искал, находился уже на рабочем месте и вышел из своего кабинета, очевидно услышав своё имя и крики посетителя. — Господин Макото! — Минато вышел к нему навстречу, игнорируя причитания Такеды, — Господин Макото! Мне нужно доложить об обмане! Инспектор удивлённо вскинул брови и молчаливым жестом указал на дверь своего кабинета. Минато вздохнул с облегчением: вот где ему дают возможность доложить о несправедливости. Вот где не отмахиваются и пытаются помочь. Да, не все, но господин Макото — борец за справедливость. А значит, они с ним на одной стороне. Он вошёл в уже знакомый кабинет, успокаивая мешающую одышку. Сердце подпрыгивало от волнения и ярости, в руках он сжимал злополучное письмо, рискуя превратить его текст в неразборчивый бред. Сейчас он всё расскажет. Инспектор спокойно вошёл обратно и сел за свой стол. Он также спокойно открыл какую-то папку с белоснежными листами. Спокойным жестом взял в руки перо и обмакнул его в чернила. Минато наблюдал за этими спокойными действиями, а сам сгорал от нетерпения. Хотелось, чтобы всё решилось здесь и сейчас. Чтобы инспектор всё услышал, сделал правильный вывод и вместе с ним отправился в поместье, где предъявил Шинобу Кочо обвинения в обмане, подделке писем, лжи о грядущем браке — будь он неладен. А также о сговоре с сумасшедшим дикарём, кто бы он ни был, который ворвался в его дом и оставил синяки. Чтобы всё это произошло сегодня. Сейчас. — Слушаю, господин Кочо, — спокойно сказал инспектор. Он сделал глубокий вдох, чтобы начать говорить, как услышал назойливое копошение за спиной. Обернувшись, Минато сипло выдохнул, увидев того самого раздражающего старика. Такеда стоял у двери, неловко переступая с ноги на ногу. — Прошу прощения, но раз речь идёт о поместье Кочо и его обитателях, я тоже должен присутствовать. Я ответственен за многие дела, в том числе и за передачу поместья. Минато раздражённо повёл плечами. Подлый старикашка. Хочет развесить свои уши, чтобы услышанное передать сестрицам. — Это конфиденциальный разговор, — выпучив глаза, обратился Минато к старику. Инспектор, до этого молча наблюдавший за недолгой сценой, отложил перо и потёр переносицу. Недовольство и усталость отразились на его лице вместе с нетерпением. — Присаживайтесь и вы, господин Такеда. Минато поджал губы, но ничего не сказал. Раз инспектор разрешил, значит, так надо. С другой стороны, уважаемый господин мог не знать, что старик не чист на руку и, скорее всего, играет на пользу сёстрам Кочо даже в тех случаях, где они не правы. То есть во всех. Такеда медленной, шаркающей походкой направился к соседнему креслу, куда крайне медленно присел. Минато уже чувствовал, как закипает всё сильнее. Всё шло слишком медленно, слишком раздражающе. У него в руках письмо-подделка, а всем будто и дела нет. Инспектор дождался, когда его коллега усядется в кресло, и жестом показал Минато продолжить разговор, который так и не начался из-за всей этой возни. Минато сделал несколько вдохов, прежде чем начать. А затем, разжав кулак с тем самым письмом, он аккуратно положил бумагу на край стола инспектора. — Это, — Минато прочистил горло, хриплое от волнения, — это письмо, которое передала мне моя кузина. Госпожа Шинобу Кочо утверждает, что оно вышло из-под пера её отца Масанобу. Она утверждает, что письмо якобы было предназначено моему отцу. Инспектор взял мятую бумагу в руки и сощурил взгляд, чтобы вчитаться в содержимое. Старик Такеда подался вперёд, желая сделать то же самое. Минато выпрямился, только сейчас замечая за собой, как сгорбился из-за волнения. Он выждал несколько мгновений, давая возможность инспектору понять читаемое, и продолжил: — Всё это письмо — ложь. Его подделала Шинобу Кочо, чтобы выставить себя жертвой и обмануть меня. Чтобы я оставил свои притязания на поместье! — А вы бы оставили? — спросил инспектор, вопросительно выглядывая поверх очков. — Конечно нет! — гаркнул Минато и тут же тихо извинился за импульсивно громкий возглас. Рядом прокашлялся раздражающий старик. Минато было даже интересно послушать, что скажет этот Такеда в ответ на то, что именно совершила его подопечная. Подделка писем — преступление не самое страшное, однако в деле с поместьем и всем остальным сверху — совсем не на пользу сестрёнкам. — Господин Макото, позвольте взглянуть? — он протянул руку к письму, и инспектор, не сомневаясь, отдал бумагу ему. Тот прошёлся быстрым взглядом по строчкам, задерживаясь на последних, особенно интересных, — о предложении брату от лже-Масанобу. — Прошу прощения, — Такеда поправил очки, обратившись к Минато, — господин Кочо, почему вы решили, что это подделка, а не настоящее письмо от отца вашей кузины? Минато тут же потерял всякое терпение. Его глаза налились кровью, а сам он встрепенулся так, будто кто-то всадил ему в плечо острую иглу. Он вскочил с места, опрокинув деревянное кресло, на котором сидел. Глаза его горели безумным огнём, жилы на шее вздулись, а голос, сорвавшийся на хриплый крик, заполнил всё пространство небольшого кабинета. — Почему я решил, что это подделка?! Да потому что я не идиот, господин Такеда! — он сжал кулаки с такой силой, что пальцы хрустнули. — Мой отец говорил мне о Масанобу! Он говорил мне правду, а не эти гнилые басни, которые мои драгоценные сестрицы распространяют о себе и своей семье! Он схватил письмо из рук старика и со всей силы сжал её в своём кулаке. — Мой отец говорил, что Масанобу — мерзавец! Подлец, который насмехался над нами! Масанобу Кочо смотрел на нашу семью свысока и ни разу не подал руки помощи, когда мы нуждались в этой помощи больше всего! — голос Минато сорвался на визг. — И вдруг, когда Масанобу уже в земле гниёт, его дочурка приносит мне письмо, где он, такой добрый, такой щедрый, предлагает моему отцу всё, чего тот был лишён?! Он отшвырнул письмо, и оно бесшумно осело где-то на полу. Минато отвернулся. В груди жгло, перед глазами всё плыло, но он не мог остановиться. Слова лились потоком. — Всю жизнь я был вторым сортом! Смотрел на то, как сестрицы Кочо живут в достатке, в этом огромном поместье, пока моя семья... — его голос дрогнул, но он продолжил, — пока мы ютились в дряхлом доме. Он схватился за голову, запустил пальцы в спутанные волосы. Голова разболелась, и в груди было тесно. Минато старался не смотреть в глаза инспектору, чтобы не убеждаться снова, что его не понимают и презирают. Он предпочитал думать, что даже сейчас, когда он теряет контроль над словами, — кто-то на его стороне. — Шинобу Кочо не может быть той безобидной девушкой, которую вы, господин Такеда, так упорно защищаете! Её отец ненавидел моего отца! Они все насмехались над нами, смотрели с презрением, — Минато выпрямился, сжимая кулаки. — И вы думаете, что дочь такого человека способна на благородство? На честность? Да она лжёт, как дышит! Он перевёл дыхание, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле. — И теперь, когда я могу восстановить справедливость, когда я могу наконец доказать, что на что-то имею право, — судьба снова хочет, чтобы победили обманщики и вредители. Наступила тяжёлая тишина. Слова осели, и после сказанного оба чиновника будто не знали, что сказать. Минато почувствовал бессилие. Вроде выговорил всё, что копилось у него за эту бессонную ночь — или годы, — неважно, а облегчения не последовало. — Господин Кочо, — осторожно начал старик Такеда, — прошу вас, присядьте. Боюсь, то, что написано в письме, — правда. Ну, или какая-то её часть. Я знаю, это тяжело принять, ведь всю жизнь вы… — О чём вы говорите? — снова озверел Минато, вытаращившись на Такеду злым взглядом. Старик поднялся со своего места. Он жестом попросил их обоих — и Минато, и инспектора — подождать. Спустя короткое время он вернулся с тонкой книжкой, из которой выудил небольшой пожелтевший лист и протянул его инспектору. Тот с любопытством принял его в руки и начал читать. — Что там?! — не выдержал Минато. Они все его злили. До подрагивающих рук. — «Передача части главенства над поместьем и аптечным делом может быть осуществлена в пользу Минато Кочо-сама при соблюдении одного из двух условий: либо он изъявит желание участвовать в развитии поместья и продолжении семейного ремесла, либо одна из наследниц семьи Кочо добровольно пожелает вступить с ним в брак, дабы объединить ветви семьи», — прочитал инспектор. После чего он вновь посмотрел на шокированного Минато и протянул лист уже ему, чтобы тот убедился в написанном. — Похоже, всё же господин Масанобу Кочо желал помочь вам и вашей семье.

***

Перед самым лесом силы резко покинули его, и Санеми пришлось на несколько секунд остановиться, чтобы перевести дыхание. Вместе с резкой потерей сил пришёл и страх. Прямо сейчас он почти на месте, через несколько минут он доберётся до места битвы с демоницей. Тяжело дыша, Санеми поднял голову вверх: до рассвета несколько часов, тьма рассеивалась лишь в нескольких местах от лунного света и редких облаков. Тянуть до рассвета, чтобы уничтожить демоницу с помощью солнца, слишком рискованно — он сам почти без сил, а Канаэ и подавно. Санеми несколько раз шлёпнул себя по щекам, чтобы прийти в чувство, и побежал дальше. Время не ждёт. Лес становился всё гуще и темнее, а слух всё отчётливее улавливал любые звуки: где-то хрустнула ветка, квакнула лягушка, а его быстрый бег разбавлял тягучую тишину ночи. Санеми ощущал растущий внутри ужас: если так тихо и, кроме звуков его бега и жизни ночных обитателей, ничего не слышно, значит ли это, что… Внезапно скрежет стали послышался где-то справа. Звуки рассекающей катаны. Канаэ здесь, рядом. Он хотел было крикнуть её имя, чтобы обозначить своё присутствие, но вовремя остановил себя: это может быть роковой ошибкой. Она может отвлечься, а демоница — воспользоваться этой заминкой. Секунды тянулись ещё медленнее, чем в те моменты, когда он только бежал к лесу. Расстояние между ним и Канаэ сокращалось, но каждый шаг давался всё тяжелее. Ветки хлестали по лицу, но Санеми не чувствовал боли, обращая внимание лишь на звуки вокруг; напрягал зрение, чтобы не упустить ни одной брошенной тени или силуэта. Он прорвался сквозь последнюю стену кустарника и высокой травы, минуя уже знакомые деревья, как в ту же секунду его мир перестал существовать. Лунный свет падал на массивный ствол дуба, освещая привалившуюся к нему фигуру. Это была Канаэ. Она сидела спиной к стволу и не двигалась, словно её отбросили к тому месту, заставляя медленно умирать. Взгляд Санеми бросился на порванное хаори, лицо с застывшей на коже кровью. Руки Канаэ безвольно лежали на коленях, даже не подрагивая после длительных усилий и битвы. Рядом в траве валялась её катана. Глаза Канаэ были закрыты. Сердце Санеми замерло, а ноги налились чугуном. Он подлетел к её телу, оказавшись на коленях в листве, и потянулся к её лицу, не чувствуя, как дрожат собственные руки. — Канаэ, — сипло проговорил он, касаясь её лица. Он вдруг снова почувствовал себя обессиленным, ничтожным, абсолютно неспособным ни на что. Жизнь Канаэ утекала сквозь его пальцы. Он не мог понять, мертва ли она уже или ещё борется с тем, чтобы покинуть его навсегда. — Чёрт… — всхлипнул он, чувствуя холодную влагу на своём лице. Глаза ничего толком не видели, застилая зрение слезами. Санеми приподнял её тело, сгребая в объятия, будто это могло её спасти. Он не знал, что делать, как быть. Взять её на руки и бежать туда же, куда отнёс Рико? Времени на это у него точно могло не быть, но всё же. Всё же он не позволит смерти забрать у него Канаэ. Он перехватил её покрепче и порывисто встал на ноги, стиснув зубы от боли. Раны и усталость давали о себе знать, но Санеми было на это всё равно. Нужно бежать и бежать быстро. Шинадзугава сделал лишь несколько быстрых шагов в ту сторону, откуда только что прибежал, как почувствовал едва уловимое шевеление в своих руках. — Са… неми… сан… Он остановился, чтобы убедиться, что ему не показалось: Канаэ действительно зашевелилась в его руках и даже произнесла его имя. Санеми почти не верил: он уже видел то, чего нет, так почему сейчас должно быть по-другому? Но Канаэ и правда пришла в себя. Она медленно открыла глаза и нашла его взгляд почти сразу, вымученно улыбнувшись. Глупая. Глупая. Глупая. Тратить силу на улыбку, да ещё и такому идиоту, как он. Идиоту, который чуть её не потерял. — Санеми… — Молчи, молчи, — всё ещё сипло прорычал он ей, окончательно останавливая свой шаг. Усталость навалилась на него мгновенно с новой силой. А может, это была не усталость. Всё внутри него перевернулось с ног на голову, превратилось в кашу, исчезло и возникло вновь: зрение, слух, голос, запахи, ощущения. Всё вернулось, но вместе с этим вернулась и острота его переживаний. Опустошение, смешанное с облегчением. Страх, смешанный с яростью. Все оттенки знакомых и незнакомых чувств воспрянули вновь, стоило ему задержать взгляд на подрагивающих ресницах Канаэ. Жива. Она жива. Он медленно подошёл к широкому дереву, чтобы облокотиться на него спиной. Дать себе возможность перевести дыхание и убедиться в том, что девушка в его руках ещё дышит. Спина ощутила долгожданную опору, и Санеми смог прижать Канаэ крепче к себе, чтобы согреть подрагивающее тело. — Канаэ, — шептал он, убирая прилипшую прядь волос от её лица и разглядывая бледные щёки, — Канаэ. Санеми твердил лишь её имя — снова и снова, будто других слов попросту не существовало. Она улыбалась: сначала устало, через силу, но спустя несколько мгновений в этой улыбке проступило что-то живое. Санеми знал: её врождённая проницательность позволяла безошибочно уловить то, что скрывалось за этим бессвязным повторением. Повторение этого чудесного имени вновь и вновь звучало почти как признание. — Санеми-сан, — сказала она уже связно, поднимая подрагивающие пальцы к его лицу, — всё… закончилось. Демоницы Маны больше нет. Шинадзугава был почти готов съязвить по поводу имени. Нет, у чудовища нет имени, — так бы он повторил в сотый раз. Однако всё это уже перестало быть важным в эту секунду, когда он наблюдал за возвращением жизни во взгляде его Канаэ. — Ты справилась. Ты жива. На его лице проступала лёгкая улыбка — совсем не свойственная его натуре. Канаэ Кочо удавалось раз за разом открывать в нём то, что он сам в себе не замечал. Вот и сейчас его движения рук были медленными и осторожными. Он вкладывал много усилий, чтобы не покалечить и так хрупкое и раненое тело девушки. Канаэ же будто оживала с каждой секундой. Моргала чаще, дышала глубже и улыбалась — так искренне и тепло улыбалась ему. Санеми не выдержал. Осторожно приподняв её чуть выше, он крепко притянул Канаэ к себе и заключил в объятия. Его губы торопливо коснулись её лица — лба, кончика носа, щёк, оставляя на коже короткие, отчаянные поцелуи. Канаэ лишь мягко улыбалась, обвивая его шею ослабевшими руками и доверчиво прижимаясь ближе, позволяя ему убедиться, что она действительно рядом. Время потеряло свой счёт. Если бы Шинадзугаву спросили, как долго они пролежали там, у того широкого дуба, он бы не ответил, потому что не имел понятия. Он долго осыпал её лицо поцелуями, а потом просто обнимал, пытаясь согреть. В какой-то момент Канаэ уснула в его руках. Он быстрым взглядом осмотрел её тело: глубоких и смертельных ран не было. Лишь царапины, ссадины, синяки и небольшая потеря крови. Усталость и голод свалили её с ног, как только с демоницей было покончено. Она ненадолго потеряла сознание от истощения, привалившись к дубу, и Санеми нашёл её лишь в тот момент. Как же он испугался. Пока девушка спала, время от времени вздрагивая, Санеми вспоминал все мысли и ощущения, накрывшие его в тот момент, когда увидел её и посчитал мёртвой. Вывод о собственных чувствах к ней напрашивался определённый, и Шинадзугава вдруг понял, что совершенно не собирается с ним спорить: даже внутри себя, в своей голове. Канаэ проспала в его объятиях до самого восхода. Шинадзугава и сам успел задремать, не ослабляя хватки и удерживая девушку у себя. Как только лучи коснулись её лица, Канаэ открыла глаза, а вместе с ней сразу проснулся и Санеми. — Как ты? — хрипло спросил Санеми, когда девушка аккуратно высвободилась из его объятий. По виду она была почти прежняя. Вернулся блеск в глазах и сила движений. Санеми наблюдал за ней с зоркостью ястреба, не желая пропустить ни малейшей детали и опасного ранения. — Лучше. Просто устала, как и вы. Нам не помешает умыться, — сказала она, поправляя пряди волос, на которых виднелась засохшая кровь. — Идём к озеру. Санеми поднялся и сделал движение в её сторону, намекая, что отнесёт её туда на руках, но Канаэ, ярко улыбнувшись, мягко отказала ему в этом предложении. Упрямая хашира. Еле на ногах стоит, а всё туда же. Он не стал спорить, с облегчением подмечая её восстанавливающиеся силы. Вода у берега была очень холодной, не успевшей прогреться на утреннем солнце, но Санеми не чувствовал ничего, кроме усталости, которая пробирала его до самых костей. Холод не шёл ни в какое сравнение с обессиленностью в теле. Они вместе с Канаэ зашли в воду по щиколотку. Было решено сначала помыть руки и лицо — смыть пыль и первый слой грязи, смешанный с кровью. После чего по очереди помыться полностью. Пальцы ног утонули в прохладной жиже, поднимая муть со дна. Санеми опустил тяжелые конечности в воду: кровь с рук и лица растворялась в воде розоватыми разводами. Канаэ стояла чуть дальше вытянутой руки. Она отрешённо смотрела в воду, наблюдая за мелкими волнами. Крепко задумалась о чём-то, почти автоматически растирая кожу на лице и руках, смывая грязь и остатки борьбы. Санеми мельком наблюдал за ней. Всё ещё не до конца веря в завершение их миссии и в тот счастливый факт, что они оба живы и скоро отправятся домой. Он подумал о демонице, и быстрая реакция злости снова сцепила горло. Затем он вспомнил о лекаре и его просьбе. Встрепенувшись от воспоминаний, Санеми повернулся к девушке. Та, заметив его взгляд, вопросительно взглянула в ответ. — Получилось… получилось сделать то, о чём просил тебя старик? Канаэ ненадолго замолчала, уходя в грустную задумчивость. Санеми не хотелось бередить её раны, но знать ответ ему было отчего-то очень важно. В конце концов, из-за этой просьбы совершенно чужого им человека она рисковала своей жизнью. — Да, — наконец сказала она тихо. — Перед тем, как тело начало рассыпаться. Отсечённая голова продолжала говорить со мной, особенно после сказанных мной слов, — Канаэ ненадолго отвела взгляд, словно стыдясь, — я напомнила ей про её отца. Про то, что он не проклял её. Что до сих пор очень любит и считает её своей дочерью, даже в обличье демона. Санеми замер, вслушиваясь в слова Канаэ. — Когда я говорила ей это, она плакала, заливалась слезами. Ей было очень горько. Мана говорила о том, как ей было больно. Как она хотела повернуть время вспять. А ещё, — голос Канаэ чуть дрогнул, — она сказала, что очень скучала… но так и не вспомнила по кому. Шинадзугава опустил руки в воду, чувствуя подкативший к горлу болезненный ком. Он не понимал, что именно чувствует, слушая Канаэ, но отчего-то ему было очень горько. — Ты не жалеешь? — спросил он, переводя взгляд и силясь подавить рвущуюся наружу боль. — Нет, — твёрдо ответила Канаэ. — Смерть подарила ей освобождение. Мана больше не чудовище и не демон. Она не убивает и не похищает. И для меня, как для той, кто подарил ей эту смерть, она просто… умерла. Как человек. Со слезами и сожалением о прошлом.