Долгая ночь

— Пятьсот крон за голову стрыги. Избавь моих людей от этой твари. О снятии проклятия речь не шла, отметил Экко. Хозяйка замка — молодая, но властная не по годам черноволосая девица с синеглазым прищуром — невеждой не выглядела и наверняка знала, что такие твари не заводятся сами собой, не являются реликтом сопряжения сфер. Но ничего о том, кем стрыга была при жизни, не сказала, только добавила: — Это существо убило мою мать. Принеси мне его голову. Предполагаемое место обитания стрыги ему показали — бедное кладбище в подлеске, аккурат между двумя деревеньками. Стало быть, упырица была не голубых кровей. Про такое ему слышать не доводилось: чтобы вызвать к жизни подобного монстра, кто-то должен был наложить проклятие, требовавшее концентрации очень мощной и злобной воли. Таковое обычно приключалось в кругах, где прописать граблями по хребту и на том вражду и закончить, возможным не представлялось, где счеты не сводили напрямик. Впрочем, подумать ему было о чем и без этого. Его предупреждали не возвращаться в родные места и правильно делали: он был всё равно что призрак для местных, чувствовал на себе опасливые, враждебные взгляды когда-то соседей. Впрочем, дружескими они вряд ли были хоть когда-то: отец привез жену из южного набега, цвет собственной кожи ни на секунду не давал Экко почувствовать себя здесь своим. Пока не пришла эпидемия, не осиротила половину деревни, и он стал своим для таких же сирот на тройку самых счастливых лет в жизни. А потом было холодное лето, голодная зима, и приютивший их корчмарь долго не думал, когда случившийся в деревне ведьмак предложил освободить его от лишнего рта. Экко сюда и не двигал намеренно, скитался по карте куда судьба поведет, от призыва одних нуждающихся в ведьмаке к другим, от деревни к деревне, пока не оказался здесь. Шаги он услышал давно, ждал, когда преследователь осмелеет и подберется поближе, и резко обернулся, застав того врасплох. Вернее, ту. Это оказалась женщина: крепкая, рыжая, стриженная как после тифа и одетая парнем, но с такими глазами, что у него нехорошо стиснулось внутри: сейчас станет просить спасти утащенного гнильцами ребенка или хоть мстить за него. А потом он ее узнал. — Фиалка?.. Она скривилась от своего ненавистного имени и стала вдруг совершенно такая же, как Экко помнил, хоть и прошло уже десять лет. А потом обняла его. Разговор продолжили в ее хате. Говорил, к собственному удивлению, в основном Экко: отвечал на бесконечные вопросы Фи про все, что с ним было за прошедшие годы, спрашивал ее о том же, но у нее ответ был один: "да ничего со мной не было". Детей или мужа тоже не было. Не было тут вовсе никого: Экко слышал, что кроме них двоих в доме нет ни шагов, ни дыхания, но прежде, чем он спросил, Фи сама сказала: — Ты здесь за стрыгой, знаю. Не убивай ее. И Экко сам угадал, почему. Откуда-то из недр покореженной мутагенами памяти вырвалось воспоминание: смеющееся лицо с совсем алыми от съеденных ягод губами, брызги сока и веснушек на щеке, в растрепанной косе торчат травинки. — Это она, да? Фи отвела глаза с такой болью, как будто, отвернувшись от него, могла отвернуться от своего воспоминания. — Да. Очевидно, говорить и даже думать об этом ей было невыносимо, но он должен был знать больше. — Что случилось? — Повесилась. Давно. — Фи замолчала, но Экко не торопил, ждал, пока она соберется с силами. — Как тебя забрали, в тот год опять был неурожай. Все как могли помогали, я охотилась, парни рыбу ловили, она грибы с ягодами собирала. Тут людей-то много было, лес дочиста объели, так она в самую чащу полезла, так радовалась, что не забоялась, набрала грибов целый подол... Хороших, чистых! Не знаю, как так вышло, мы... Наверное, мы с голодухи не разглядели, не заметили один дурной, но... — Фи снова замолчала, слепо глядя в стену, где висели рыбацкие сети и снасти. — Она сама жива осталась, потому что хотела нам больше оставить. Про меня лекарь сказал, чудом я выжила. А парни и Вандер — нет. С тех пор она другая стала. Горевала. А однажды я на охоту пошла, вернулась — а она… Я бы башку оторвала любому, кто бы ей грозил, но нету таких! Да и за что бы ее ненавидеть так, чтобы насылать порчу? Она же ребенком была!.. — Смерть наложившего проклятие не снимает его, ты ничего бы не смогла сделать. — Но ведь снять его можно? — надежда горела в ее лице под пылью и ссадинами, как солнце сквозь грязное окно. — Я слышала про вызимскую королевишну, она, говорят, полсотни душ загубила, а теперь мухи не обидит! Нужно просто не пустить ее в могилу, когда солнце взойдет! Метод снятия подобных проклятий секретом и правда не являлся: не позволить чудовищу укрыться от рассвета в своей могиле, продержаться рядом до третьих петухов. Вот только просто это, разумеется, не было. — Кто-то пробовал? — спросил он, и Фи коротко сказала: — Я. Изумление задело даже его выдубленные Испытанием травами нервы. Фи, похоже, поняла это по его лицу, бесстрастно стянула с плеча ворот рубахи, и стало видно борозды шрамов опасно близко к шее, рваными завитками уходившие дальше на спину. Длинные, почти прямые когти стрыги кромсали не хуже отточенного ножа, схватка с таким существом была смертельно опасна даже для ведьмака. — Как ты выжила? — выдохнул Экко. — Повезло. Соседи не дали похоронить ее на кладбище — самоубийца же, приманка для злых духов, нечего ей их чистеньких покойников бередить. Я похоронила ее на холме у речки. Там… там красиво. Ну и... Когда она бросилась на меня, я сорвалась со склона прямо в реку, в воду она за мной не полезла. Она не нуждалась в его комментариях, но Экко все же сказал: — Это было очень глупо. Но осуждения он в собственном голосе не услышал. Место погребения стрыги Фи ему показала: отмеченная сложенными друг на друга камнями могила с засохшими цветами. Влажная от дождя земля здесь была недавно разрыта. Не имея каменной усыпальницы или даже гроба, стрыга возвращалась в эту яму и прикрывала себя землей, как крот или дождевой червь. Занять ее место и таким образом не позволить ей вернуться в убежище на рассвете не получится. Нужно придумать что-то другое. — Когда? — тихо спросила Фи. — Этой ночью. До полнолуния пара дней. Она будет голодна, но ослаблена, давно без свежей крови. — Можно… можно как-то узнать, кто из нее это сделал? — спросила Фи, и Экко подумал, узнать ответ ей нужно едва ли меньше, чем спасти сестру. — Она знает? Экко мотнул головой и посмотрел на пока еще яркое, пронзительно синее летнее небо. — Уходи, — велел он. — Скажи в деревне, чтобы ночью из домов не совались. *** Почти полная луна болезненно ярко рисовала усиленным Кошкой глазам очертания леса и крутой склон холма, рябила слепяще-белым на вздувшейся от дождей реке. Нигде ни звука, только изредка в чаще кричал козодой. Голодная стрыга почует живую кровь сразу и не станет рыскать по округе, деревенские, если послушались Фиалку и не сунутся со своих дворов, будут вне опасности. Осталось пережить эту ночь ему самому, но на сей счет у него были приняты меры. Экко спустился к реке, прошел вдоль берега, убедившись, что течение не снесло веревки и в разгар боя он не пропустит нужное место на песке. Из-за деревьев у подножия холма донесся утробный, захлебывающийся вой. Экко повернулся к деревьям на склоне, навстречу приближающемуся шуршанию скачущих, неровных шагов. Гравюры в Physiologus изображали примерно то, что он увидел, но несмотря на выпитые эликсиры сердце тряхнуло рваным трепыханием, потому что он знал, на кого на самом деле смотрит. Проклятие исказило всё, каждый дюйм этого существа был издевкой над человеком: огромная голова на до смешного тонкой шее, распахнутая клыкастая пасть и глаза едва помещаются на лице, руки слишком длинные, а ноги короткие и мощные, как рысьи лапы. Свалявшаяся сизая грива волос от головы вдоль хребта казалась в лунном свете голубоватой. Может, галлюциногены Черной чайки давали о себе знать вот так, но Экко чудилось в этой чудовищной морде что-то знакомое. Как будто стоит только вглядеться еще немного — и… Стрыга бросилась к нему огромным прыжком, растопырив руки, и Экко уклонился и отступил дальше к реке, всё еще не доставая меч. Она напала снова, когти рванули куртку у него на груди, но удар кулаком в усаженной серебряными шипами перчатке отбросил ее в сторону. Стрыга завыла, зарылась когтями в песок, готовясь к новому прыжку. Не сводя с нее глаз, Экко медленно отступил к реке. Холод бегущей воды обжигал даже сквозь сапоги. Шаг, еще шаг, и на третьем, он помнил — камень. А дальше — четыре бревна через каждые пару футов, остатки сметенного половодьем моста, как Фи ему сказала. Экко запрыгнул на первый, перескочил на следующий. Тренировки на гребенке не прошли даром: он легко перешагивал с опоры на опору, даже не глядя. Стрыга, как и следовало ожидать, замедлилась, ступив в воду, но жажда крови гнала ее вперед: сделав пару шагов по мелководью, она рванулась к нему высоким лососевым прыжком, Экко едва успел перепрыгнуть на последний столб. Но зато упыриха оказалась ровно там, где было надо. Вцепилась когтями в столб, избыточная мощь прыжка и ее собственный вес не дали ей удержаться, она взвыла и с плеском сорвалась в воду. Экко наклонился и схватил обмотанный вокруг столба край заранее натянутой под водой ловчей сети, потянул, накрывая попавшуюся в ловушку упыриху. Та вынырнула, забилась в опутавших ее мокрых веревочных петлях. Жуткий вой и рев, наверное, слышали в самой Вызиме: ячейки сети были густо утыканы серебряными звеньями. Экко разорвал потребную для сражений с упырями серебряную цепь накануне и вместе с Фиалкой привязал их к ячейкам крепкой веревочной сети, которую она хранила дома — единственное, что осталось в память о погибших друзьях-рыбаках. Стрыга барахталась в воде, рванулась, едва не снеся своим рывком столб, и Экко сложил пальцы знаком Ирден. Теперь разорвать сеть ей будет трудновато. Но она старалась. Выла и билась, Экко слышал, как шипит ее шкура от соприкосновения с серебром, боль доводила тварь до исступления, и чем больше та дергалась, тем сильнее запутывалась. Приближаться он не рисковал: тут и там сквозь крупные ячейки прорывалась рука с жуткими когтями, вслепую рвущая веревки вместе с кожей под ними. Он вытянул сеть ближе к берегу, чтобы стрыга не захлебнулась, но и толком оттолкнуться от дна не могла. Ярость ее сменялась страхом, Экко чувствовал, Черная Чайка позволяла улавливать ее эманацию, и под страхом он ощущал что-то еще, странное. Как будто бы… радость. Успокоение. Не звериную обреченность загнанного в угол — что-то иное, пугающе человеческое, разумное. Стрыга извернулась, сеть натянулась на ее морде, зацепилась за клыки в захлебывавшейся вспененной слюной пасти, и Экко посмотрел ей в глаза. Она дернулась и испустила тонкий, детский визг, бессловесный, но он услышал как наяву: “Останови это”. “Убей”. Она перестала вырываться, висела между столбами неподвижным комом веревок, рук и ног, но эманация от нее становилась всё сильнее. Вместо бешеной ненависти ко всему живому, движущей силы подобных существ, Экко чувствовал в ней ненависть, обращенную внутрь. Фиалка сказала, она покончила с собой. Из-за чувства вины, это было понятно. Но откуда взялось проклятие, если в деревне никто не желал ей дурного? Ее друзья погибли по случайности, они все были сиротами, не оставили никого, кто мог бы с горя возненавидеть выжившую. Осталась только Фиалка. И она сама. Не выдержала своей вины и повесилась, но вины было столько, что чувство это пережило своего носителя. Чтобы человек обратился в стрыгу, нужна концентрация мощной злой воли, направленная на него. Она прокляла себя сама. Экко покачнулся, вздрогнул и понял, что полулежит на песке, сбитый с толку, потерявший счет времени. Небо светлело, начинался рассвет. Действие эликсиров слабело — Экко ощутил дикий рывок собственного больше не замедляемого Филином сердца, когда торчавшая из веревочных петель рука стрыги начала меняться. Истончались пальцы, бурая кожа светлела, ее когти — страшные, длинные, — таяли как сосульки, превращаясь в обломанные, синюшные и измазанные кровью, но обыкновенные, человеческие. В деревне на другом берегу, далеко, кричал петух. Который уже раз? Стрыга не шевелилась. Экко медленно приблизился, присел рядом. В сети ни движения. Он принялся резать веревки ножом. Тут и там в плетеные петли лезли пряди ее русалочьи-длинных волос, мелькала голая мертво-белая кожа. И вот наконец — ее лицо. Сочащиеся кровью свежие царапины, искусанные губы, щеки в песке и потеках грязи, но она показалась ему такой красивой… Будто сбылось всё это из детства: когда она мечтала, что станет чародейкой, будет ходить в шелковом платье и превращать соседских мальчишек в мышей за то, что дразнили ее. А он мечтал стать рыцарем и спасать ее от злодеев. Далеко же они оказались от этих глупых мечтаний... Экко прижал пальцы к ее шее, почувствовал слабое биение пульса. И сейчас оно всё стоило того: все эти годы, корчи Испытания травами, одиночество на большаке, вся кровь и боль. Она не стала чародейкой, но смогла наложить одно проклятие. Он не стал рыцарем, но смог ее спасти.