Долгая ночь

Голод, усталость, страх, отсутствие всего этого — он забыл, чем отличаются эти ощущения. В жизни больше не было контраста, в ней не горел свет, как в этой опустевшей комнате, хорошее и плохое закрыла тихая темная вода, и он чувствовал всплески где-то в глубине: когда по привычке заваривал чай по-прежнему на троих, когда смотрел на лежавшие возле зеркала украшения. Кассандра собиралась надеть их в тот вечер, но передумала. Отвергнутая брошь равнодушно мерцала в пробившемся между шторами солнечном луче. "Боюсь, это слишком броско для Совета". Он тогда поцеловал ее в висок и пригласил в театр: нужно ведь позволить людям полюбоваться такой красотой, ну и брошью тоже. Сейчас казалось, всё это ему только снилось. Сон и явь — даже между ними не было разницы. Солнце было и не было за закрытыми шторами — в спальне не менялась темнота. Ему было лучше без света, без еды, без движения. Без дочери. Кейтлин никогда не умела бездействовать, находила себе смысл всегда: попасть в мишень с двадцати шагов, со ста двадцати, спасти мир от зла, найти одно конкретное зло, сделать всё самой. И он малодушно радовался, что она и сейчас собиралась всё делать сама. Сама себя винила. "Я должна была выстрелить". Он ничего не ответил ей тогда, отдал ей ключ Кирамманов и запер им дверь между ними, отдал ей все ресурсы, лишь бы она не мешала ему существовать как он хотел. А теперь свет не горел и в ее спальне тоже. Сотрясение мозга, свет режет ей глаза — вернее, глаз. Так сказали доктора. Они сказали очень много слов. Сломанные ребра, проникающее ранение в бок, рассечение мышц и брюшной стенки, бесчисленные кровоизлияния, разрывы, трещины — он даже не представлял, что с подобным можно остаться в живых, эти диагнозы хлестали, как пощечины, чтобы он наконец очнулся, хотя бы сейчас, раз не сделал этого раньше, позволил всему этому с ней случиться. "Я должна была выстрелить". Нет, это он должен был что-то сделать. Не позволить дочери попасть под влияние этого ноксианского чудовища, не позволить жажде мести захватить ее, не позволить ей винить себя. "Я должна была выстрелить"... Теперь она не говорила, сутками лежала в забытии, а он тысячу раз возвращался к этому разговору и отвечал ей, находил слова, и от каждого в его измученном бессонницей сознании распускалась какая-то своя, другая вселенная, где Кейтлин не утопала в своей жажде всё исправить, не попадала в когти ноксианцев, не лежала сейчас здесь. Шторы закрыты, тускло светит лампа в углу. Снаружи, может быть, день, но здесь всегда ночь, свет режет ему глаза тоже этим расхождением того, что есть и что должно быть. В темноте он может думать, что сейчас ночь и Кейтлин правда всего лишь спит. В темноте в складках полога над ее кроватью почти не видно капельниц. Она не одна. Ее подруга тоже здесь. Вай. Она сидит на неудобном пуфе возле кровати, то и дело проваливается в сон и вздрагивает, очнувшись от ощущения падения. Больше сидеть негде — единственный в комнате стул занял он сам, принести себе другой из соседней комнаты она не решилась. Или просто не думала об этом. На лице у нее — мозаика наскоро наклеенных пластырей, одна рука в бинтах, вторая держит руку его дочери. Он смотрит на нее. На сестру убийцы. Лицо, которое он мог нацепить на случившееся, как ясную и конкретную мишень для его беспомощной ненависти. Убийцу, эту… эту Джинкс он никогда не видел. Они не разговаривают, молча сидят час за часом, застывшие каждый на своем месте. Оживают вместе с Кейтлин: когда она приходит в себя, говорит что-нибудь ему или ей, они отвечают, дружно говорят ей, что всё хорошо, всё будет хорошо, она поправится… А потом Кейтлин снова засыпает и они замирают вместе с ней, как ненужные уставшему ребенку игрушки. Иногда казалось, что время в этой комнате не движется вовсе: стрелки часов дергаются, как не сцепленные ни с чем шестерни, проворачиваются вхолостую. Грань между сном и явью условна, как меловая полоса — перешагиваешь незаметно туда и обратно. Он понял, что спал, только когда очнулся посреди чужого разговора: — … ужасно выглядишь. Иди поспи. — Командовать будешь, когда поправишься, Кексик. Смешок, потом встревоженное: — Ты как?.. — Всё хорошо. Только пить хочется… Он закрыл глаза, притворяясь спящим, позволил Вай метнуться к столу возле кровати. Шаги, звук льющейся в стакан воды. Он слышал, как посуда чуть звякает — руки у неё дрожали, усталость выдавала себя и без слов. Снова шаги, шорох одеяла, тихое “Не напрягай, тебе запретили, дай я!..”. Стакан звонко стукнул о зубы. — Спасибо. Снова шорох одеяла, движений руки по ткани — немой язык заботы. — Вай?.. — Да? Но Кейтлин больше ничего не сказала, в комнате снова было слышно только их дыхание. Он выпрямился на своем стуле, Вай дернулась и быстро взглянула на него. Лицо у нее действительно было изможденное. Ладонь Кейтлин лежала поверх ее руки на одеяле, пальцы Вай касались ее запястья. Как будто трубка еще одной капельницы, необходимая, чтобы жить. «Почему она до сих пор здесь?». Он не хотел ее видеть. Не хотел пускать в свой дом, как грязь в оставленную ее сестрой рану, и ему было наплевать, что нельзя винить людей за грехи их близких, нельзя ненавидеть всех за проступок одного. Ему было не до серой справедливости, он хотел судить черно-бело, чтобы видеть ясно хоть что-то в своей жизни, где больше не горит свет. Хотел! Но больше не мог. Он долго смотрел на их сплетенные руки, и ему вдруг захотелось рассмеяться, самому над собой. Он тихо встал и вышел из комнаты дочери, прошел через темный холл в гостиную. Он сам не знал, зачем сюда явился, очнулся на середине движения: руки сами собой вешали чайник над огнем, на столе уже стояла шкатулка с заваркой. Одна ложка чая на каждого из собравшихся за столом и одна — для чайника, так, кажется, говорят. Это правило придумал кто-то такой же, как он: тоже оставшийся один на один со своей жизнью, один за семейным столом, но хоть что-то делающий на двоих, хотя бы две ложки заварки. Чтобы чайнику не было одиноко. Когда он вернулся в комнату Кейтлин, неся поднос с чайником и двумя чашками, Вай обернулась к нему и настороженно замерла. Готовилась услышать приказ уйти. Вместо этого он поставил поднос на стол и вышел сам, вернулся в столовую и принес оттуда кресло, как мог осторожно и тихо поставил его рядом с кроватью. Встретился глазами с Вай и отвел взгляд, указал ей на кресло. — Будет удобнее, — сказал он. — Нам сидеть еще долго, боюсь. Она растерянно моргнула. — Спасибо. Он почувствовал, что улыбнулся. Отвернулся к столу и принялся наливать чай. Заварки было три ложки. Ему и чайнику. И ей.