Долгая ночь

“Когда мне было десять, твой дед привел меня на поле недавней битвы… Он просто хотел показать мне смерть”. Как будто смерть нуждалась в помощи, чтобы быть увиденной. Как будто Мэл видела недостаточно, видит до сих пор, стоит ей попытаться заснуть. Голова ионийской принцессы соскальзывает с плеч, она слышит это мокрое скольжение, слышит глухой удар об окровавленный мрамор. Ноксианская боевая маска прирастает ей к лицу, она пытается и не может снять ее, отрывает вместе с собственной кожей. Белые лишенные черт лица головы обесчеловеченных солдат Виктора склоняются над ее постелью, фарфоровые пальцы тянутся к ней из темноты. Черно-алые шипы и цепи, истерзанное лицо Элоры... Мэл знала один способ бороться с этими кошмарами, чтобы они не возвращались: их нужно было выпустить на холст. Бесчисленные картины стояли вдоль стен огромной и пустой спальни в принадлежащем ей, но все еще чужом дворце. Ожерелье в кровавой луже, черные глаза маски смотрят из темноты, разрубленные шрамами, безжизненная белизна с золотыми узорами — в Пилтовере она покровительствовала нескольким госпиталям, в том числе лечебнице для душевнобольных, и несомненно сама оказалась бы там, если бы пилтоверским докторам довелось взглянуть на эти ее картины. Впрочем, в Ноксусе она тоже была странной на взгляд каждого, даже для своих солдат — этого живого железа без лиц и судеб, подчиненных командиру так же, как Виктор подчинил себе своих рабов. Но она не желала играть по этим правилам. Она звала их по именам, приходила в госпитали и разговаривала с ранеными, слушала истории тех, кто мог говорить, рассказывала истории тем, кто мог только слушать. Принесла лютню одному, бывшему певцу, желтые цветы как в родной деревне другому, просто сидела и говорила с третьим, простодушно сказавшим ей, как он скучает по красивой женской улыбке. Она рисовала их портреты: бесконечные лица жизни, со шрамами, с морщинами, с улыбками несмотря ни на что. Тех, кто жив и кого больше нет, потому что смерть не отменяет факт жизни. “Был” и “есть” — грамматические формы одного слова и не более. У нее был портрет Элоры рыжей солнечной сангиной, портрет брата ее любимой темперой, красочный, как его речь. Портрет Джейса — простые линии растертым голыми пальцами углем, к которым она не стала даже пытаться добавлять цвет, потому что любые краски были бессильны передать эту веру в чудо, которая сияла в его лице. Портрет матери. После визитов на арену кошмары всегда становились хуже. Рев трибун, крики боли, кровь на песке снова и снова, неумолимый алый прилив, а на трибунах — мутная пена кровожадного наслаждения, знатные ноксианцы и простые горожане бурлят восторгом в ответ на очередное убийство, и Мэл хотелось призвать на помощь свои силы и отделиться от них своим щитом, не ощущать всего того, чем они упивались. Как же она ненавидела это место... Но посещение гладиаторских боев на арене Уравнителей было традиционной светской необходимостью. Она бывала там в детстве, в очередной попытке матери показать ей жизнь, как она ее себе представляла: то есть заставить ее смотреть на очередную смерть. Гладиаторов поставляла сюда бесконечная война, этот давно сожравший сам себя змей: убиваем и гибнем, чтобы затем посмотреть, как убивают и гибнут. Не было числа урокам, которые мать пыталась преподать ей здесь. Проигравшие подадут пример другим, будущие враги ужаснутся судьбе нынешних и не посмеют восстать против Ноксуса. Отруби одну голову и предотврати смерти сотен… Мать видела в этом милосердие? Далекое и холодное милосердие цифр, общее благо, меньшее зло? Это был язык лис или волков? Мэл устала от этой метафоры. Она хотела быть человеком. Голоса из прошлого снова и снова отвечали ей на это: “… она спрятала тебя, потому что ты — то, чего она жаждет больше всего. Ты — оружие”. “Вот что вы увидели во мне? Серебряную пулю?” — Вы художница? Очнувшись от размышлений, Мэл взглянула на свою руку, заметила и вправду оставшееся на коже пятнышко синей краски. Эта была непривычная наблюдательность: среди всего намеренно сияющего в ее внешности очень мало кто из ее собеседников рассмотрел бы это маленькое драгоценное несовершенство. Она встретилась глазами с раненым и кивнула, улыбнувшись. Он был еще совсем юный, вряд ли старше шестнадцати. Старше он вовсе уже не станет, она это чувствовала, видела, как живой свет у него в глазах медленно тает в подступающей холодной темноте. Смерть клубилась в его теле, как дым. Это было невыносимое зрелище, побочный эффект ее магической силы. Или, может быть, ее источник? Мэл на секунду закрыла глаза, потом вновь посмотрела на юношу. Окажись она в том бою рядом, она смогла бы остановить разрубившую ему грудь секиру. Могла бы отразить бесчисленные стрелы и клинки, нацеленные в других солдат, спасти их, спасти многих!.. Пока в конце концов она не была бы убита сама. Ее ведь предупреждали — довольно будет простого ножа, если кто-то захочет оборвать ее жизнь. Любой из выстроенных безупречными рядами солдат матери мог это сделать еще в Пилтовере во время их поединка, если бы получил такой приказ. Война — результат неудачного правления. Если вожди не смогли избежать кровопролития, то должны сами идти в бой, как это делала мать. Пока ее дипломатические усилия не приносили результатов, она была виновна в страданиях своих солдат и должна была разделять их!.. Мэл опустила взгляд на свои бессильные руки. Золотые узоры на них сейчас казались не украшением, а опутавшими их веревками. Наверное, только Джейс тоже видел подобные кошмары: о бессилии даже сверхчеловеческих сил. — Мне жаль, что меня не было там, — прошептала она. Юноша улыбнулся. Как будто это она сейчас нуждалась в утешении, а не он... — Копье может взять любой, — сказал он тихо, — но только вы можете взять за душу. Мэл вздрогнула, взглянула ему в глаза, пока эхо услышанного отдавалось в ее памяти другим голосом. “С тобой кажется, что всё возможно”. И значит, она явится завтра на бал в особняке очередного знатного клана, чтобы встретиться с несколькими старейшинами, посетит очередные гладиаторские бои, чтобы заслужить одобрение влиятельных вождей и оценить настроения горожан. Придет в театр, чтобы незаметно встретиться с осведомителями. Увидит этого солдата в кошмаре. Напишет его портрет. Продолжит пытаться сделать так, чтобы другие не умирали. Пилтовер стал Городом прогресса, потому что люди в нем пытались до тех пор, пока не сделали всё правильно. Она хотела верить, что научилась этому у них. “С тобой кажется, что всё возможно”. Джейс сказал ей это, когда у нее еще не было никакой магии. Ей хотелось верить, что он был прав.