Долгая ночь

Дневник Виктора Доу

4 мая. Чувствовал себя довольно хорошо для того, чтобы дойти до лаборатории. В детские годы меня раздражало стремление поэтов и писателей тратить чернила на описания природы: что за важность, какие в траве распускались цветы и какого цвета были облака на рассвете? Ведь куда интереснее, нашел ли сэр Робин спрятанное сокровище и какая судьба постигнет его врагов. Но теперь мир вокруг кажется мне таким остро прекрасным, что я боюсь смотреть вокруг: чем больше я счастлив быть здесь, тем страшнее будет уходить. Мы проводили опыты, и вместо дела я думал о том, как красиво сияют на свету пробирки с реагентами, какой дивный калейдоскоп красок и форм — на предметном стекле под линзами микроскопа… Профессор Хеймердингер рассуждал о потенциале нашей разработки, а я мог думать только о том, как много таких ежедневных чудес он увидел за свою долгую жизнь, какое наследие оставит после себя, и его седина казалась мне сияющей ярче королевской короны. Словом, толку от меня не было никакого. Профессор сказал, что весна идет мне на пользу и я выгляжу лучше. Я позволил себе поверить ему, хотя чувствую, как при вдохе внутри все скрипит, будто старый пол под тяжелыми шагами. Однажды К. рассказала нам, что в Японии подобные полы — настоящая ценность и зовутся “поющими полами”, в ночной тишине они предупреждают владетельных хозяев, что под их крышу проникли враги. Что ж, я тоже это слышу: убийца уже внутри. 6 мая. Приходил доктор. Я думал, что и не надеялся на добрые вести, а оказалось, во мне еще оставалось достаточно надежды, чтобы его вердикту было что у меня отнять. Флакон морфия в ящике кажется мне более манящим, чем чудесные глаза К. Закончить всё мгновенно, миновав ожидание неизбежного — малодушная и греховная мысль, но она приносит успокоение. 10 мая. Не смог встать. Джейс навестил меня, и пришлось сказать ему, что дело в погоде. Начались дожди, и в такую погоду мне всегда тяжело дышать. 11 мая. Все еще слаб. Думал о работе. Джейс принес записи об их с профессором последних экспериментах: кажется, наша теория подтверждается! Разговор увлек меня так, что на несколько минут я забыл о болезни, но только чтобы она набросилась на меня еще более яростно. Кашель, казалось, вывернет меня наизнанку, но еще хуже было видеть, что эта боль — не только моя. Разделенное страдание должно делаться меньше, но арифметика не работает за пределами наших расчетов, и мое мучение только умножается, отражаясь на лице Джейса. Не могу больше выносить это. Страдающее животное умерщвляют, чтобы не длить бессмысленную боль — я прекращу его страдание, уничтожив свою болезнь вместе с самим собой. Быть может, силы небесные простят мне этот грех, совершенный не от малодушия, а только лишь из желания спасти друга. Джейс, если когда-нибудь ты прочтешь это — прошу, не вини себя. Я был счастлив называться твоим другом, и избавить тебя от ожидания моей смерти — единственное, чем я могу отплатить тебе за то, как счастливо я прожил эти последние годы.

Дневник Джейса Талиса

11 мая. Виктора снова не было в лаборатории. Мы с профессором начали работу без него — всю неделю туман такой, что кэб не сразу поймаешь, я и сам опоздал — но через пару часов мне стало неспокойно и я решил его навестить. Он как всегда сказал, что всё в порядке и дело в погоде — хороший хозяин и собаку бы не выгнал на улицу в такой дождь! Но я вижу, что ему стало хуже. Я принес ему книги, которые он просил, целую связку. Когда я водрузил эту ношу на стол, я видел, как он посмотрел на меня — это не зависть, это беззлобное недоумение, словно он столкнулся с каким-то совсем иным, диковинным человеческим видом. Он умирающий, а я нет. Я чуть ли не ненавидел собственное вот так запросто переполненное жизнью тело. Если бы я только мог перелить ее в Виктора! Мы обсудили последние расчеты, я пересказал ему наши с профессором опыты, подтверждавшие его гипотезу. Радость этого открытия его воодушевила, мы обсуждали потенциал нашего прорыва, и за разговором я забыл о его болезни и очнулся, когда Виктор закашлялся и прижал ко рту платок. Испачканная ткань у него между пальцами проглядывала красным: еще одна красная песчинка, падающая в нижнюю половину песочных часов. Конечно, Виктор попытался сделать вид, что все в порядке, и ему даже можно было бы поверить: щеки и глаза у него горели как будто от восторга, а не от лихорадки. Проклятая болезнь издевалась над нами каждым своим проявлением: убиваемая ею жизнь проступала тем ярче в его блестящих глазах и остро выступающих скулах, как будто все его тело заточено и зажжено для борьбы, которую все равно ведь проиграет. Я хотел сказать что-то, но Виктор меня опередил. — Тебе пора, — сказал он. Я не стал спорить: час был в самом деле поздний. Я закрыл лабораторный журнал и оставил его на столе, но Виктор неожиданно сказал: — Лучше забери. Вдруг тебе среди ночи захочется проверить еще какую-нибудь теорию!.. Я с улыбкой ответил, что потерплю до утра и завтра мы проверим вместе, но Виктор не смог улыбнуться в ответ. Он сказал только: — Не приходи завтра. Я сначала не понял, о чем это он, а потом понял вдруг всё, стал спорить, злиться, протестовать, пока очередной приступ его кашля не оборвал и мой голос тоже. — Пожалуйста, — сказал Виктор. — Сегодня был прекрасный день, давай не будем отравлять его ссорой. Я мог только смотрел на него, простреленный в грудь своим окончательным горем, а Виктор молча отвернулся от меня к окну. Я понял, что не могу сделать ничего, только уйти, чтобы не длить это окончательное прощание. Утро вечера мудренее, завтра он успокоится или я придумаю что-нибудь, решу, что делать.

Дневник Виктора Доу

12 мая. Пишу только потому, что бумага и чернила всегда помогали мне думать. Кровопускание для мыслей, иначе они меня разорвут. Джейс мертв. Погиб прошлой ночью. В тумане не увидел омнибус и попал под колеса. (неразборчиво) … и я думал, это утешение, дарованное мне вместе с этой проклятой болезнью: умереть первым, не терять близких людей. Он умер быстро, так мне сказал констебль. Я почти успел сбежать из жизни раньше: снаряженный шприц уже был готов, но я малодушно тянул время и смотрел на луну, какую-то невероятно красивую в ту ночь. Стук в дверь прервал это созерцание на пороге могилы. У Джейса с собой были записи о нашей работе, мое имя упоминалось в бумагах. Им нужен был кто-то, кто мог бы опознать тело. (неразборчиво) За что? Как такое могло случиться с ним? Господи, почему? Он казался мне неотрывным от мира, потому что он был — самое жизнь! Как...(неразборчиво). Я жив, а он — нет. Это какая-то ошибка.

Дневник Джейса Талиса

(отпечатки грязи и крови на всей странице, среди них можно разобрать несколько слов)

Я видел в газете: сегодня четырнадцатое мая. Нет, бьют часы. Полночь. Пятнадцатое. Что со мной было?