Искры под огнем виски

      Вечеринка, ненадолго затихшая после ухода Рона и Гермионы, снова набрала обороты. Блейз, недолго думая, выкрикнул:       — Ну, раз самые стеснительные ретировались, продолжаем! Кто следующий на «Правду или Действие»? Нотт, может, признаешься, что под одеждой у тебя татуировка единорога?       Теодор, не отрываясь от своего бокала, парировал с мёртвой серьёзностью:       —Только если ты признаешься, что твой «фирменный» пунш на 80% состоит из сока из тыквы с кухни.       Все засмеялись. Джинни, примостившись на коленях у Гарри, что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя. Гарри обнимал её за талию, с улыбкой слушая, но его взгляд изредка блуждал по залу, будто оценивая обстановку. Блейз, поймав его взгляд, поднял бокал в его сторону с вызывающей ухмылкой, на что Гарри лишь покачал головой и уткнулся носом в волосы Джинни, давая понять, что территория занята.       Драко наблюдал за этим фарсом, и внутри у него всё медленно закипало. Притворный смех, фальшивое веселье, Пэнси, которая вцепилась в его руку, как пиявка... Всё это стало невыносимым.       — Пойдём, — резко сказал он Пэнси, поднимаясь. — Здесь душно.       — О, конечно, Драко! — она тут же вскочила, сияя. — Может, пройдёмся по коридору? Или...       Он не слушал. Он просто потянул её за собой из гостиной, его шаги были быстрыми и решительными. Они вышли в прохладный, пустой коридор подземелья. Пэнси тут же прижалась к нему, пытаясь поймать его губы в поцелуе.       — Драко, наконец-то мы одни... — прошептала она, закидывая руки ему на шею.       Но её прикосновение, которое он терпел ради видимости, теперь вызвало у него резкое отторжение. Он грубо отстранил её, держа за плечи на расстоянии вытянутой руки.       — Хватит, Паркинсон, — его голос прозвучал ледяным лезвием. — Иди спать.       Её лицо исказилось от обиды и непонимания.       —Но... Драко...       Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь, оставив её одну в полумраке коридора. Её сдавленный всхлип эхом отозвался у него за спиной, но он не обернулся.       Дверь в его спальню захлопнулась с глухим стуком. Он прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Тишина и одиночество, наконец, обрушились на него, и он позволил им это сделать.       «Что сегодня было?» — пронеслось в его голове.       Мысленно он прокрутил всё: танец, свою животную, глупую реакцию, её уход с Уизли... И её же лицо в классе — умное, сосредоточенное, а потом — испуганное и уязвимое на башне. Они были похожи. Оба с призраками, оба с ранами, которые не хотели заживать. Оба пытались притвориться, что всё в порядке — она в своём платье, он в своей отстранённости.       И от этого осознания ему становилось гадко.       «Грейнджер. Грязнокровка. Всезнайка. Та, кого ты семь лет презирал. Та, чьи друзья чуть не убили тебя. И теперь ты... что? Сочувствуешь ей? Ты, Драко Малфой?»       Он с силой провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эти мысли. Это было слабостью. Признать, что у него что-то общее с ней — значило признать, что всё, во что он верил, всё, чем он гордился, было прахом. Его превосходство, его кровь... ничто не спасло его от страха и боли. И она, со своей «низшей» кровью, прошла через те же муки и, казалось, справлялась не лучше его.       Он подошёл к умывальнику и плеснул ледяной воды в лицо. Капли стекали по его щекам, как те самые слёзы, что он видел на её лице. Нет. Нет, он не будет этого допускать. Это любопытство, эта странная тяга — всё это было лишь следствием стресса, одиночества и алкоголя.       «Нужно держаться подальше. Держать дистанцию. Просто пережить этот проклятый год, получить диплом и убраться отсюда. Всё».       Он посмотрел на своё отражение в зеркале — бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. В нём не осталось и следа от того заносчивого мальчишки. Только усталый, напуганный юноша.       Он лёг в кровать, повернувшись лицом к стене. Но даже с закрытыми глазами он видел мерцающую подвеску на её груди и слышал приглушённый смех Джинни Уизли. Два мира. И он застрял где-то посередине, не принадлежа ни одному из них. И мысль о том, что в другом мире застряла ещё и Гермиона Грейнджер, была самой невыносимой из всех.

***

      Её разбудил спазм в животе — резкий, тошнотворный и до боли знакомый. Сознание вернулось не сразу: сначала физическое ощущение надвигающейся бури, потом запах — алкогольный перегар, смешанный с чужим, мужским запахом, и только затем осознание, что тяжёлая рука лежит у неё на талии.       Рон. Он спал, его дыхание было ровным и глубоким. В лунном свете, пробивавшемся сквозь балдахин, его лицо казалось безмятежным, почти детским.       Ещё один спазм, на этот раз с кислым привкусом во рту, заставил её резко сесть. Голова закружилась, в висках застучало. Она осторожно, стараясь не шелохнуться, приподняла его руку и выбралась из кровати. Ноги были ватными, а комната плыла перед глазами.       Она почти бегом добралась до уборной и, едва успев захлопнуть за собой дверь, рухнула на колени перед унитазом. Тело выкручивало судорогой, из горла вырывались тяжёлые, болезненные спазмы. Вкус пунша, огненного виски и стыда — всё смешалось в одном горьком коктейле. Слёзы текли сами собой, смешиваясь с потом на её лице.       Когда приступ стих, она, обессиленная, прислонилась к прохладной кафельной стене. Дрожащими руками она умылась, снова и снова, пытаясь смыть с себя и физическую, и моральную грязь. В зеркале на неё смотрело бледное, исхудавшее лицо с огромными, тёмными кругами под глазами. В них читалась такая усталость, что ей захотелось плакать снова.       На шатающихся ногах она вернулась в спальню. Рон не шевелился. Она дотянулась до тумбочки, нащупала маленький флакон с успокоительным зельем — оно всегда было у неё наготове с тех пор как начались кошмары — и сделала глоток. Горьковатая жидкость на время уняла дрожь в руках, но не в душе.       Она легла обратно, стараясь не потревожить Рона, и уставилась в темноту над кроватью. Стыд накатывал новой, ещё более мучительной волной.       «Он не виноват. Он просто хотел... чтобы всё было как у всех. Вечеринка, танцы, его девушка, которая смеётся и веселится...»       А она? Она напилась, как последняя студентка, отплясывала перед Драко Малфоем, а потом... потом чуть не разревелась, когда её собственный парень попытался проявить к ней нежность. Она видела его лицо — растерянное, испуганное, полное вины. Вину должен был чувствовать он? Нет. Это она была не в порядке.       «Я сломана», — пронеслось в голове с пугающей ясностью. «И все это видят. Джинни видит и пытается меня «расшевелить». Гарри видит и смотрит с жалостью. Рон... бедный Рон, он вообще не понимает, что происходит. А Малфой...» Мысль о нём вызвала новую вспышку стыда. Его оценивающий, холодный взгляд. Он видел её уязвимой дважды: на башне и на вечеринке.       Она повернулась на бок, сжавшись в комок. Рон во сне потянулся к ней, его рука снова легла на её талию. Его прикосновение, которое должно было согревать, вызывало лишь чувство вины. Она не могла дать ему того, чего он хотел — простого, лёгкого счастья. Её разум был заминированным полем, а тело — крепостью, в которую она никого не впускала.       Она лежала без сна до самого утра, глядя, как тени на потолке медленно отступают перед рассветом. Внутри была лишь тяжёлая, неподъёмная пустота и одно единственное слово, отстукивающее в такт биению сердца: «Потерянная. Потерянная. Потерянная».

***

      Сознание возвращалось к Гермионе медленно и неохотно. Первым делом она почувствовала тяжесть — свинцовую тяжесть затуманенной головы и сухость во рту. Потом — тепло. Тепло вдоль всего бока и тяжелая рука, лежащая у нее под грудью.       Она осторожно приоткрыла глаза. Рон не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на нее. В его взгляде не было ни веселья, ни вчерашней страсти — лишь тихая, немного тревожная нежность.       — Привет, — прошептал он, и его голос был хриплым от сна.       — Привет, — ее собственный голос прозвучал слабо.       Неловкость повисла в воздухе, густая и осязаемая. Они лежали в полной тишине несколько минут, слушая, как за окном просыпается замок.       — Голова трещит, будто в ней поселилось племя возбужденных пикси, — попытался пошутить Рон, но шутка прозвучала вымученно. Он помолчал. — А ты? Ты... в порядке?       Она перевела на него взгляд и увидела в его глазах ту самую вину, которую чувствовала сама. Это заставило ее сжаться внутри.       — Ночью... меня вырвало, — призналась она тихо, отводя глаза. — Слишком много выпила. Прости.       — Эй, не извиняйся, — он мягко сжал ее плечо. — Это я должен извиняться. За... за вчерашнее. Я был мудаком.       — Ты не был, — она покачала головой, и это была правда. Он был просто... Роном. Пьяным, возбужденным и не понимающим границ. А она была сломанной. — Это я... я не в себе.       Он хотел что-то сказать, возразить, но она перебила, пытаясь вернуть хоть каплю нормальности.       — Мне сегодня надо в Хогсмид. С Джинни. Она сказала, что скоро Хеллоуин, и... — Гермиона села, откидывая одеяло. — И она по секрету сказала, что Макгонагалл объявит о бале. Мы хотели посмотреть наряды.       Рон поднял бровь.       —Снова бал? После всего?       — Джинни считает, что это поможет «вернуть дух Хогвартса», — Гермиона встала и направилась к своему сундуку, чувствуя, как под взглядом Рона ее спина напрягается.       Она оделась медленно, почти церемониально, будто ритуал мог вернуть ей контроль. Простые джинсы, мягкая бежевая водолазка, теплый коричневый кардиган. Она тщательно расчесала волосы, пытаясь укротить непослушные пряди, и завязала их в низкий, небрежный хвост. В зеркале на нее смотрела бледная, уставшая девушка. Ничего общего с той, что была в синем платье.       — Ты хочешь, чтобы я пошел с вами? — нерешительно спросил Рон, уже одетый и стоявший посреди комнаты.       — Не стоит, — она улыбнулась ему через силу. — Это девичья прогулка. Потом найдем тебя с Гарри, ладно?       Он кивнул, но в его глазах читалось разочарование.

***

      Гермиона постучала в дверь спальни седьмого курса. Дверь открыла сияющая Джинни, уже одетая и явно полная энтузиазма.       — Наконец-то! Я уже думала, ты проспишь до обеда! — она отшатнулась, увидев Гермиону. — Ой, а ты выглядишь... невыспавшейся.       — Спасибо, что заметила, — сухо парировала Гермиона, заходя внутрь.       В комнате оказался и Гарри. Он сидел на кровати Джинни и завязывал шнурки. Увидев Гермиону, он поднял голову и улыбнулся, но его взгляд был оценивающим, внимательным.       — Привет, Гермиона. Как ты?       — Жива, — коротко ответила она, избегая его глаз. — Привет, Гарри.       Он понял, что его присутствие лишнее. Он встал, потянулся и поцеловал Джинни в щеку.       —Ладно, оставлю вас с вашими «девичьими секретами». Увидимся в «Трех Мётлах» позже? — он посмотрел на Гермиону, как бы приглашая и её.       — Может быть, — сказала она, глядя в окно.       Как только дверь закрылась за Гарри, Джинни устроилась на кровати напротив Гермионы, скрестив ноги.       — Так, — сказала она, без обиняков. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто тебя переехал Хогвартс-экспресс. И не говори, что это просто похмелье. Я видела тебя с похмельем, это выглядит иначе.       Гермиона закрыла лицо руками. Притворяться перед Джинни было бесполезно.       — Всё... сложно, Джинни. —Это из-за Рона? Что у вас произошло после вечеринки?       Гермиона молча кивнула,не поднимая глаз.       —Он... он пытался сблизиться, а я... я не смогла. Я поздно попыталась остановить меня. Он плохо слышал уже. Не знаю можно ли говорить такие подробности тебе, его сестре, но мне просто не с кем поделиться этим. Я заплакала прям во время близости, а он продолжал, не обращая внимания. Он не думал даже, что после того, как я сама проявила инициативу, я же и попробую остановить его. И теперь мне так стыдно, плохо и мерзко, что я не могу на него смотреть. А он смотрит на меня теперь, как на хрустальную вазу, которая вот-вот разобьётся.       Джинни вздохнула, но не с осуждением, а с пониманием и ужасом.       —Слушай, Рон — не самый чуткий инструмент в оркестре, но он не злой. Он просто не знает, как тебе помочь. Никто из нас не знает. — Она помолчала. — Может, бал — это как раз то, что нужно? Немного отвлечься? Выбрать платье, потанцевать... без всей этой... тяжести.       Гермиона снова посмотрела в окно, на простиравшиеся до горизонта горы. «Отвлечься». Звучало так просто. Словно можно было надеть маску веселья и забыть, что под ней — пустота.       — Ладно, — тихо сказала она, поднимаясь. — Покажем-ка мне эти наряды. Но только с условием — никаких разговоров о... обо всём этом.       — Договорились, — Джинни вскочила, снова сияя. — Только платья, сплетни и шоколад!

***

      Осенний воздух в Хогсмиде был холодным и свежим, он приятно обжигал щёки, прогоняя остатки вчерашнего тумана в голове. Джинни, закутанная в ярко-алый шарф, шла бодрым шагом, без устали болтая. Гермиона старалась идти в ногу, впитывая её энергию, как растение впитывает солнечный свет.       — Итак, после вашего драматичного ухода, — начала Джинни, с воодушевлением размахивая руками, — вечеринка, конечно, не заглохла. Блейз, решив, что он король веселья, объявил конкурс на лучший пьяный танец.       — О боже, — пробормотала Гермиона, с содроганием представив это зрелище.       — И вот, представляешь, Нотт, этот обычно молчаливый айсберг, вдруг встаёт с таким видом, будто собирается читать лекцию о древних рунах, и выдаёт такое... — Джинни залилась смехом, останавливаясь посреди улицы. — Он танцевал какой-то невероятно печальный стриптиз под медленную музыку! Снимал мантию с траурным лицом, как будто на похоронах! Это было одновременно уморительно и жутковато.       Гермиона не смогла сдержать слабую улыбку. Представить угрюмого Нотта, исполняющего стриптиз, было действительно сюрреалистично.       — А Блейз? — спросила она, поддавшись любопытству.       — О, Забини! — Джинни фыркнула. — Он, конечно, не отстал. Танцевал как-то очень... энергично. И пытался заигрывать буквально со всеми подряд — со мной, с каким-то пуффендуйцем, который зашёл на огонёк, и в итоге чуть не приставал к манекену в углу, приняв его за «загадочную незнакомку». Гарри в итоге чуть не лопнул от смеха.       Рассказ Джинни был таким живым и забавным, что на душе у Гермионы стало чуточку светлее. Это был кусочек нормальной, глупой, студенческой жизни, в которой не было места призракам.       Их первой остановкой стало «Сладкое королевство». Воздух внутри был густым и сладким, пахнущим ириской, шоколадом и взбитыми сливками. Джинни с визгом набросилась на полки.       — Мне нужно всё! — объявила она, хватая шоколадные лягушки, коробку «Берти Боттс» и гигантскую леденцовую трость. — Чтобы восстановить силы после вчерашней прогулки.       Гермиона, следуя её примеру, набрала немного своей любимой клубники в шоколаде и пакетик мятных котят. Сам ритуал — выбирать, нюхать, ощущать хруст обёртки — был успокаивающим. Она купила также плитку тёмного шоколада с марципаном для Рона, зная, что он его любит. Жест примирения.       Затем они направились в магазин одежды «Платья и мантии мадам Малкин». В отличие от шумной кондитерской, здесь царила элегантная, почти торжественная тишина. Стеллажи ломились от тканей всех цветов радуги.       — Итак, бал, — Джинни подошла к стойке с вечерними платьями и принялась листать каталог. — Макгонагалл сказала, что тема — «Маскарад забытых легенд». Звучит загадочно, да? Можно придумать что угодно!       Гермиона медленно прошлась между рядами, её пальцы скользили по шёлку, бархату, тафте. Одно платье привлекло её внимание — оно было цвета тёмного изумруда, с длинными рукавами и высоким воротником, расшитым серебряными нитями, словно паутина.       — О, это для тебя! — подскочила Джинни, увидев её заинтересованный взгляд. — Это же чистейшая Гермиона! Строго, интеллектуально, но с намёком на тайну. Ты будешь выглядеть как волшебница из древней легенды.       — Я не уверена, — потрогала ткань Гермиона. — Выглядит... слишком серьёзно.       — А бал и не должен быть клоунадой, — парировала Джинни. Она сама выбрала короткое платье цвета пламени с асимметричным подолом. — Я буду Пожирательницей Солнца, или что-то в этом роде. А ты... Ты можешь быть Хранительницей Заброшенной Библиотеки. Или Тёмной Ведьмой, перешедшей на светлую сторону. Смотри-ка! — она подвела Гермиону к зеркалу и приложила зелёное платье к её плечам. — Смотри, как цвет подходит к твоим глазам.       Гермиона посмотрела на своё отражение. Тёмно-зелёный цвет и правда делал её кожу более сияющей, а серьёзный фасон придавал лицу загадочное выражение. Это был не образ соблазнительной танцовщицы, а образ... себя, но другой. Сильной. Таинственной. Скрытой за маской.       — Может быть, — улыбнулась она Джинни, и на этот раз улыбка была чуть менее натянутой. — Может быть, я его примерю.       В этот момент, глядя на своё отражение в будущем маскарадном платье, она на секунду позволила себе поверить, что можно надеть маску не только на бал, но и на всю жизнь. И, возможно, со временем, маска прирастёт к коже, и станет новым лицом.       Примерочная в магазине мадам Малкин была просторной, с большим трёхстворчатым зеркалом. Джинни, не теряя ни секунды, облачилась в своё пламя-подобное платье и выпорхнула из кабинки, крутанувшись перед зеркалом.       — Ну как? — спросила она, сияя. — Гарри, я думаю, с ума сойдёт.       — Ты выглядишь потрясающе, — искренне сказала Гермиона, застёгивая своё зелёное платье. Оно сидело на ней безупречно, подчёркивая талию и делая её стройнее. Серебряная вышивка мерцала при каждом движении. Она смотрела на своё отражение и почти не узнавала себя. Это была не сломленная девушка, а некая волшебница из старинных свитков — собранная, таинственная, сильная.       В этот момент за окном магазина замедлил шаг молодой парень, вероятно, студент из Хогсмидской академии. Увидев двух девушек в вечерних нарядах в ярко освещённой витрине, он широко ухмыльнулся, присвистнул и подмигнул им обоим.       Джинни фыркнула и с комичной надменностью вздернула нос.       —Понравилось, простолюдин? — крикнула она в стекло, от чего парень, смеясь, пошёл дальше.       Гермиона же почувствовала, как по её щекам разливается лёгкий румянец. Это был глупый, ничего не значащий жест, но... приятный. Обычный. Знакомый. На секунду она почувствовала себя просто девушкой, которую кто-то заметил и нашёл привлекательной. Не объектом жалости, не травмированной героиней, а просто молодой женщиной. Это ощущение было таким редким и ценным, что она инстинктивно улыбнулась своему отражению.       — Видишь? — тихо сказала Джинни, подходя к ней. — Мир ещё не кончился. В нём всё ещё есть дурацкие парни, которые свистят девушкам.       Гермиона кивнула, и в её глазах на мгновение блеснула настоящая, невымученная благодарность.       В итоге они обе купили свои наряды. Джинни — не раздумывая, Гермиона — после недолгой, но приятной внутренней борьбы. Выйдя из магазина с большими сумками, они направились в «Три мётлы».       В пабе было шумно и уютно. Они устроились в том самом угловом столике у камина и заказали по сливочному пиву.       — Спасибо, Джинни, — сказала Гермиона, обхватывая руками кружку. — За сегодня. Мне... это было нужно.       — Всегда пожалуйста, — Джинни улыбнулась. — Знаешь, иногда нужно просто сделать что-то нормальное. Купить платье. Посмеяться над дурацким парнем. Понять, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается.       Они болтали ещё около часа. О балете, о том, как Джинни собиралась делать причёску, о том, сможет ли Рон протанцевать хотя бы один танец, не наступив ей на ноги. Это были лёгкие, ни к чему не обязывающие разговоры, и Гермиона ловила себя на том, что смеётся всё естественнее.       Но всё имеет свой предел. Дверь в паб открылась, впустив порцию холодного воздуха и Гарри с Роном. Лицо Рона озарилось радостной улыбкой, когда он их увидел. Они подсели к ним, и атмосфера сразу стала громче, энергетически насыщеннее.       — Ну, как покупки? — спросил Гарри, заказывая для всех новую порцию напитков.       — Это сюрприз! — с вызовом заявила Джинни. — Никаких подглядываний до бала!       Гермиона молча достала из кармана плитку шоколада и протянула Рону.       —Держи. Ты же его любишь.       Он взял её, и его уши покраснели от удовольствия.       —Спасибо, Гермиона, — он сказал это так, будто она подарила ему не шоколад, а сокровище.       Первые полчаса вчетвером прошли хорошо. Рон, воодушевлённый её жестом, шутил, Гарри подыгрывал ему. Но постепенно Гермиона начала чувствовать, как её силы иссякают. Смех стал слишком громким, шум голосов — навязчивым, а необходимость поддерживать беседу и улыбаться — невыносимой тяжестью. Её резервы «нормальности», пополненные за день, подошли к концу.       Внезапно она почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Её ладони стали влажными. Она больше не могла.       — Мне пора, — тихо сказала она, прерывая очередную историю Рона. Все посмотрели на неё. — Я... я совсем забыла. Мне нужно доделать проект по Защите от Тёмных Искусств. Он завтра.       На лицах друзей отразилось разочарование, но они не стали спорить. Они знали этот взгляд — стеклянный, устремлённый внутрь себя.       — Хочешь, я пойду с тобой? — предложил Рон, но в его голосе слышалась неуверенность.       — Нет, нет, всё в порядке, — она поспешно встала, надевая кардиган. — Останьтесь, веселитесь. Я справлюсь сама.       Она бросила на стол несколько монет за своё пиво и, не оглядываясь, почти выбежала из паба. За дверью она прислонилась к холодной стене, делая глубокий, прерывистый вдох. Тишина и одиночество снова обрушились на неё, но на этот раз они были почти желанными. Быть одной было проще, чем притворяться, что с ней всё в порядке. Возможно просто не все сразу, нужно уходить в ритм жизни постепенно.

***

      Библиотека действительно стала её убежищем. Запах старой бумаги, пыли и воска для пола был знакомым и успокаивающим. Здесь царил порядок, подчинённый строгой логике каталогов, и это хоть как-то структурировало хаос в её голове. Однако сегодня её порядок был нарушен — все столы были заняты. Студенты, сбившиеся в кучки, готовились к занятиям, громко — по меркам библиотеки — перешёптывались.       С тяжестью на сердце Гермиона направилась к дальним стеллажам в надежде найти хоть какой-то уголок. Она взяла с полки увесистый том «Непризнанные принципы трансфигурации высшего уровня» и прислонилась к стене, пытаясь уткнуться в чтение, но мысли путались.       Из угла её глаза она заметила движение. За одним из столов, скрытый тенью от высокого стеллажа, сидел Теодор Нотт. Он был один, и перед ним лежала стопка книг. Его взгляд, обычно отстранённый, был сосредоточен. Он заметил её беспокойное метание и на секунду поднял глаза. Затем, к её удивлению, он тихо постучал костяшками пальцев по столу, привлекая внимание.       — Грейнджер, — его голос был ровным и тихим, не нарушающим священную тишину зала. — Я скоро ухожу. Место свободно.       Это было не любезное приглашение, а скорее констатация факта, лишённая какого-либо намёка на флирт или подобострастие. И в этой нейтральности была своя прелесть. Гермиона, после секундного колебания, кивнула и подошла.       — Спасибо, — тихо сказала она, садясь на противоположный край стола.       Она собиралась погрузиться в свою книгу, но её взгляд упал на раскрытый том перед Ноттом. Это была редкая работа по оккультной нумерологии XVIII века, написанная на смеси латыни и древнегреческого.       — Вы читаете Винсента Клодова? — не удержалась она, забыв о формальностях. — Я думала, этот трактат сохранился лишь в двух экземплярах.       Нотт медленно поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнуло неподдельное удивление, почти уважение.       —Вы знаете Клодова? — переспросил он. — Большинство считает его работы ересью, приправленной псевдонаучным бредом.       — Это потому, что они не понимают контекст, — оживилась Гермиона, чувствуя, как знакомый азарт учёного прогоняет тоску. — Его теория о семеричной структуре магического ядра противоречит общепринятой, но если проанализировать его полевые заметки о аномалиях в Пиренеях...       Они проговорили около получаса. Спокойно, без спора, а как два исследователя, обменивающихся гипотезами. Гермиона обнаружила, что Нотт обладает острым, аналитическим умом и своеобразным, сухим чувством юмора.       — Проблема в том, — сказал он, указывая на сложную числовую матрицу в своей тетради, — что я не могу вывести корреляцию между третьим и седьмым коэффициентом без нарушения базовых законов Арнольда. Получается каша.       Гермиона наклонилась, изучая его записи.       —Вы пытаетесь применить линейный подход к нелинейной системе. Здесь нужен индуктивный метод Гарнета. Смотрите. Она взяла его перо, он не стал возражать, и начала быстро выводить формулы на чистом листе. — Мы исходим не из общего, а из частного случая...       Они не заметили, как пролетел час. За это время Гермиона не только помогла ему с матрицей, но и они обсудили принципы древних защитных рун.       — Знаешь, — сказал Нотт, откладывая перо и наблюдая, как она заканчивает выводить сложную формулу, — впервые за все годы в Хогвартсе я не чувствую себя здесь чужим. Имею в виду библиотеку. Все эти годы тут было так... шумно.       Гермиона взглянула на него с удивлением.       —Я всегда считала это место единственным убежищем. Особенно в первые годы, — она помолчала, вспоминая. — Когда все бегали на тренировки по квиддичу или болтали в гостиных, я была здесь. Мне казалось, что книги — единственные, кто меня понимает.       Нотт кивнул, его обычно непроницаемое лицо смягчилось.       —У меня было то же самое. Только моё убежище находилось в Запретной секции. Отец вечно твердил, что я должен больше общаться и «строить связи», а не торчать среди «пыльных фолиантов».       — Родители, — вздохнула Гермиона. — Мои... они маглы. Дантисты. Они гордились мной, но никогда по-настоящему не понимали этот мир. А когда я стёрла их память... — она резко замолчала, но Нотт не стал давить.       — По крайней мере, твои родители гордились тобой, — тихо сказал он. — Мой отец гордился только тем, насколько хорошо я могу цитировать «Приключения Мартина Миггса» в пять лет.       Неожиданно для себя Гермиона рассмеялась.       —Прости, это не смешно. Просто... я представляю маленького тебя с серьёзным лицом, декламирующего «Мартина Миггса».       — О, это было душераздирающее зрелище, — с мёртвой серьёзностью подтвердил Нотт, но в его глазах играли искорки. — Я даже пытался подражать голосу Миггса. Получалось ужасно.       Они снова погрузились в работу, но разговор уже пошёл в другом, более личном направлении.       — Что ты делал летом? — спросила Гермиона, заполняя очередную таблицу. — Перед... всем этим.       Нотт задумался.       —Читал. В основном. У нас есть старая усадьба в Северном Уэльсе. Там прекрасная библиотека и ужасный призрак на третьем этаже, который вечно ноет о потерянной пуговице. А ты?       — Я... пыталась восстановить сад, — тихо сказала Гермиона. — Родители купили новый дом, а этот со временем пришел в упадок. Мама всегда хотела розовый куст. Я изучала магическую ботанику всё лето. — Она улыбнулась про себя. — Половина кустов засохла, но один, кажется, прижился.       — Ботаника, — задумчиво протянул Нотт. — Это... неожиданно практично.       — А что ты ожидал? — с лёгким вызовом спросила она.       — Не знаю. Возможно, что ты провела всё лето, перечитывая «Историю магии» Батльды Бэгшот от корки до корки.       — Я сделала это в августе, — невозмутимо ответила Гермиона, и они оба тихо рассмеялись.       Они говорили о книгах, которые любили в детстве, оказалось, оба обожали «Сказки Барда Бидля», хотя Нотт предпочитал оригинальные, более мрачные версии, о том, как странно было в одиннадцать лет оказаться в совершенно новом мире, о том, как тихо можно ненавидеть школьные пиры.       — Я всегда прятался в углу с книгой, — признался Нотт.       —А я делала вид, что читаю, но на самом деле наблюдала за всеми, — сказала Гермиона. — Изучала, как себя вести.       — Должен признать, ты справилась лучше меня, — с лёгкой усмешкой заметил он.       В этот момент они оба поняли, что говорят уже больше часа не как Гриффиндорка и Слизеринец, а как два человека, нашедших неожиданное родство в своём одиночестве и любви к знаниям. Гермиона чувствовала себя спокойно. С ним не нужно было притворяться весёлой или сильной. Он принимал её такой, какая она была сейчас — уставшей, но заинтересованной.       — Знаешь, Грейнджер, — Нотт откинулся на спинку стула, наблюдая, как она заканчивает выводить сложную формулу. — Ты... не соответствуешь слухам.       — В каком смысле? — спросила она, откладывая перо.       — Тебя описывают как ходячую энциклопедию с отсутствием чувства юмора. А ты... — он сделал паузу, подбирая слова. — Ты просто обладаешь иным типом интеллекта. Более гибким. И шутки ты понимаешь. Иногда.       Гермиона с лёгкой улыбкой покачала головой.       —Спасибо, полагаю. Вы тоже не похожи на... — она запнулась.       — На замкнутого слизеринского социопата? — закончил он за неё с мёртвой серьёзностью, и в его глазах мелькнула искорка. — Это потому, что я им и являюсь. Просто сегодня у меня выходной.       Она рассмеялась — тихо, но искренне. Впервые за долгие дни.       — Нам нужно закончить эти расчёты, — сказала она, глядя на исписанные листы. — Завтра, в это же время?       Он кивнул.       —Договори...       Его фраза повисла в воздухе. Его взгляд скользнул за её спину, и всё его тело на мгновение застыло. Гермиона обернулась.       В проходе между стеллажами стоял Драко Малфой. Он не подходил близко, остановившись в нескольких метрах. Его лицо было невозмутимым, но в серых глазах читалось лёгкое, холодное удивление. Он смотрел на них — на Гермиону, сидящую за одним столом с Теодором Ноттом, на разбросанные бумаги, на атмосферу интеллектуального сотрудничества, которая, должно быть, витала вокруг них.       Нотт резко поднялся, собрав свои книги. Его собственная непринуждённость куда-то испарилась.       — Мне пора, — коротко бросил он Гермионе, уже не глядя на неё. — Завтра. Здесь.       И он быстрым шагом направился к выходу, к Драко. Проходя мимо, он что-то тихо сказал ему, на что Малфой лишь медленно отвел взгляд от Гермионы и кивнул. Они развернулись и ушли вместе, не оглядываясь.       Гермиона осталась сидеть одна за столом, на котором лежали их общие работы. Лёгкость, которую она чувствовала, ушла вместе с Ноттом, сменившись странным ощущением незавершённости. Но впервые за долгое время это ощущение было смешано не с тоской, а с лёгким, едва уловимым интересом к завтрашнему дню.

***

      Выходя из Большого Зала после завтрака, Драко наткнулся на профессора Хествию, новую преподавательницу по защите от тёмных искусств. Бывшая авроор с пронзительным взглядом остановила его и Нотта.       — Малфой, Нотт, как раз вас ищу, — её голос был ровным, без намёка на фамильярность или неприязнь. — Вечером нужно помочь перенести несколько артефактов для практикума из старого хранилища в мой кабинет. Некоторые предметы... капризны. Присутствие тех, кто умеет держать язык за зубами, предпочтительно. В семь.       Это не было просьбой. Драко кивнул, стараясь не выказывать ни энтузиазма, ни раздражения. Ещё одна унизительная обязанность «исправляющегося» слизеринца — выполнять поручения профессоров.       Они молча дошли до гостиной Слизерина. В прохладной полутьме царило утреннее затишье.       — Мне нужно в библиотеку, — объявил Нотт, направляясь к выходу. — До вечера.       Драко остался один. Он опустился в кресло у камина, достал пергамент и перо. Пришло время еженедельного ритуала — письма матери.       «Дорогая мать,» — начал он, выводи буквы с изящным, отработанным нажимом.       «В Хогвартсе всё спокойно. Учёба проходит в обычном режиме. Никто из учеников не допускает в мой адрес никаких... недоразумений. Профессора относятся ко мне строго, но справедливо, как и ко всем вернувшимся на восьмой курс.»       Ложь ложилась на пергамент гладко, как яд в бокал дорогого вина. Он писал о скучных уроках, о погоде, о том, что на осенних каникулах, разумеется, приедет в Мэнор. Он не писал о том, что стены в его памяти всё ещё в крови. Не писал о том, что каждую ночь просыпается в холодном поту. Не писал о всепроникающем чувстве одиночества, которое глодало его изнутри, даже когда он был окружён людьми.       «Не беспокойся обо мне. Всё хорошо. Твой любящий сын, Драко.»       Он запечатал письмо, чувствуя тяжёлую пустоту в груди. «Всё хорошо». Самая большая ложь из всех.       Чтобы заглушить навязчивые мысли, он взялся за конспекты по истории магии и травологии. Чернила, правила, даты — это был предсказуемый, безопасный мир. Но сегодня даже это не помогало. Мысли путались.       «Сидит и пялится в стену», — сказал как-то Забини. Сейчас это описание идеально подходило к нему самому.       Внезапное раздражение заставило его отшвырнуть перо. Где-то засел Нотт? Библиотека была не самым плохим местом, чтобы убить время до семи. Тихое, упорядоченное. Возможно, он просто посидит там, в своём углу.       Он нашёл Нотта не в их привычном уединённом углу, а за одним из центральных столов. И он был не один.       Сначала Драко подумал, что глаза ему от усталости изменяют. Но нет. За одним столом с Теодором Ноттом, склонившись над разложенными книгами и исписанными пергаментами, сидела Гермиона Грейнджер.       Они не флиртовали. Они даже не смотрели друг на друга с особой теплотой. Они... работали. Нотт что-то показывал ей в книге, а она, в свою очередь, что-то быстро записывала на чистом листе, её перо летало по пергаменту. На её лице не было ни страдания, ни отстранённости, которые он видел до этого. Оно было сосредоточенным, живым. Заинтересованным.       Что-то острое и холодное, как лезвие, кольнуло Драко под рёбра. Это была не ревность. Это было нечто иное, более сложное. Чувство вторжения. Нарушения порядка вещей.       «Она. Здесь. С Ноттом. Моим... ну, в каком-то смысле, единственным условным союзником», — пронеслось в голове.       Он не подошёл близко. Остановился в проходе между стеллажами, в нескольких метрах от них. Он видел, как Нотт заметил его и замер.       Драко не сказал ни слова. Он просто смотрел. Его взгляд скользнул с исписанных формулами листов на её лицо, а затем вернулся к Нотту. В его серых глазах читался безмолвный, но совершенно однозначный вопрос, полный холодного непонимания и упрёка.       Нотт резко поднялся, сгребая свои вещи. Его собственная собранность куда-то испарилась.       — Мне пора, — коротко бросил он Гермионе, глядя куда-то мимо неё. — Завтра. Здесь.       И он быстрым шагом направился к Драко. Проходя мимо, он тихо, сквозь зубы, бросил:       — Она разбирается в оккультной нумерологии Клодова лучше, чем пол-факультета, вместе взятые. Это было... эффективно.       Драко не ответил. Он лишь медленно, преувеличенно заметно, перевёл взгляд с убегающей спины Нотта на Гермиону, которая сидела одна за столом, выглядев смущённой и застигнутой врасплох. Он не кивнул, не улыбнулся, не скривился. Он просто позволил ей увидеть в своём взгляде ту же холодную, аналитическую отстранённость, с которой она только что изучала древние тексты.       Затем он развернулся и пошёл за Ноттом, оставив её в тишине библиотеки. Но внутри него бушевала буря. Образ её умного, оживлённого лица вгрызался в память. Это было невыносимо. Она не просто была его жертвой или объектом нездорового влечения. У неё была своя жизнь, свой ум, и она могла вызывать интерес у таких людей, как Нотт. А это делало её в тысячу раз более опасной и... неотразимой.

***

      Кабинет профессора Хествии оказался аскетичным и функциональным, как казарма. На столе лежало несколько предметов, завёрнутых в чёрный бархат. Профессор стояла рядом, её поза выдавала готовность к любому неверному движению.       — Внимание, — её голос прозвучал чётко, как удар хлыста. — Вы будете переносить по одному предмету. Не разворачивайте их. Не произносите заклинаний. Просто несите. Если почувствуете любое постороннее воздействие — холод, жар, голоса — немедленно ставьте предмет на пол и отходите. Понятно?       Драко и Нотт молча кивнули.       Первый предмет — небольшой, но невероятно тяжёлый шар — понёс Драко. С каждым шагом ему казалось, что за ним пристально наблюдают десятки невидимых глаз. Второй, изогнутый кинжал в ножнах, понёс Нотт. От него исходил лёгкий, едва уловимый звон, будто от далёкого колокольчика.       — Уверен, что это для практикума, а не для ритуала призыва чего-то многоногого и зубастого? — тихо процедил Нотт, когда они шли обратно за следующей ношей.       — Заткнись, Нотт, — буркнул Драко, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.       Третий предмет был самым неприятным — небольшая запечатанная урна, от которой веяло запахом тлена и старой кости. Они несли её вместе, и Драко почувствовал, как по его руке, держащей урну, пробегают судороги.       — Интересно, — не унимался Нотт, его голос был на удивление спокоен, — если мы её уроним, нас заточат в Азкабан или просто выставят на улицу в одном белье под завывания дементоров?       — Я лично попрошусь в Азкабан, лишь бы не слушать твои шутки, — сквозь зубы прошипел Драко, концентрируясь, чтобы не выронить урну.       Когда последний артефакт был водворён на место в запертый шкаф, профессор Хествия кивнула, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.       — Неплохо. Оба живы и, кажется, в здравом уме. Спасибо за помощь.       Она проводила их до двери и, когда они уже выходили, добавила будничным тоном:       —Кстати, на Хеллоуин будет бал. Маскарад. Министерство считает, что подобные мероприятия способствуют... восстановлению социальных связей. Так что рекомендую подумать о том, чтобы найти себе пару. Официальное объявление — завтра.       Дверь закрылась. Они шли по пустынному вечернему коридору, и Нотт внезапно рассмеялся — тихо, но искренне.       — Бал? — он покачал головой. — Социальные связи? Они действительно думают, что всё можно решить танцами?       — Ты первый в очереди на приглашение Паркинсон, я полагаю? — мрачно поинтересовался Драко.       — О, нет, — Нотт засунул руки в карманы мантии, и его обычная отстранённость куда-то испарилась, сменившись редкой для него лёгкой иронией. — Я подумываю пригласить Грейнджер. У нас, как ты видел, образовался интеллектуальный симбиоз. Мы могли бы провести вечер, обсуждая нумерологические матрицы Клодова между танцами. Романтично, не правда ли?       Драко почувствовал, как у него застывает кровь. Он резко остановился и повернулся к Нотту.       — Ты это серьёзно?       — А что? — Нотт поднял бровь, его глаза блестели от весёлого злорадства. — Она умна. И, должен признать, в том платье на вечеринке выглядела... весьма приемлемо. Думаю, с ней можно не только формулы обсуждать.       — Ты с ума сошёл, — холодно сказал Драко. — Она же... — он запнулся, не в силах подобрать нужное слово, которое не выдало бы его смятения. — Гриффиндорка. Всезнайка. У неё есть Уизли.       — Уизли, который, судя по всему, не может с ней справиться, — парировал Нотт. — А что до факультетов... После всего, что было, эти границы кажутся мне весьма условными. Не находишь?       Они дошли до портрета входа в гостиную Слизерина.       — Так что, Малфой? — Нотт обернулся к нему на прощание, и в его взгляде читался неподдельный интерес. — А ты кого пригласишь? Может, тоже рискнёшь и пригласишь кого-то... не из нашего круга? Или так и будешь отсиживаться в углу с Пэнси, которая уже, наверное, сшила себе платье в тон твоим глазам?       Не дожидаясь ответа, он произнёс пароль и скрылся за портретом.       Драко остался стоять в коридоре, сжав кулаки. Глупые шутки Нотта впивались в него, как иголки. «Интеллектуальный симбиоз». «Выглядела весьма приемлемо». «Приглашу Грейнджер».       Он с силой провёл рукой по лицу. Чёрт побери. Эта девчонка не просто влезла ему в голову. Теперь она влезала и в его единственное безопасное пространство — в круг его условных союзников. И самое ужасное было в том, что, слушая Нотта, он с отчётливостью, от которой заходилось сердце, представил её. Не плачущую, не танцующую, а именно такую — сосредоточенную, умную, с пером в руке и огнём азарта в карих глазах.