Искры под огнем виски

      Гермиона вернулась в гриффиндорскую гостиную с странным чувством — смесью лёгкой усталости после интеллектуального спора и непривычного душевного спокойствия. В голове ещё звенели цифры и формулы, а на губах играла полузабытая улыбка.       В гостиной царил привычный хаос. Невилл Лонгботтом что-то сосредоточенно пересаживал в горшке с каким-то синеватым, подозрительно шевелящимся растением. Дин Томас и Симус Финниган с азартом играли в волшебные шахматы, и от их столика доносились возгласы «Шах!» и «Так не честно!».       — Привет, Гермиона, — улыбнулся ей Невилл, отряхивая землю с рук. — Как успехи в библиотеке? Подчинили себе ещё один отдел?       — Что-то вроде того, — с лёгкой улыбкой ответила она, оглядываясь. — А где все? Рон, Гарри, Джинни?       — Джинни и Гарри, — Симус, не отрываясь от шахмат, мрачно ткнул пальцем в потолок, — сейчас очень заняты подготовкой к отбору в команду по квиддичу. Хотя я сомневаюсь в этом.       Дин фыркнул.       —Ты слишком скептичен, Финниган. Может, они правда готовятся к матчу.       — А Рон? — переспросила Гермиона, проигнорировав их подначки.       Тут Невилл немного смутился.       —А Рон... Он пошёл помочь одной девушке с пуффендуя. Кажется, её зовут Эмма Доббс? С домашним заданием по травологии. Говорил, что через полчаса вернётся.       — Уже час прошёл, — добавил Дин с притворной невинностью. — Должно быть, «домашнее задание» оказалось... очень сложным. Много «практических занятий».       Симус громко хохотнул.       — Прости, Гермион, это всё шутки просто. Думаю, скоро вернётся.       Гермиона застыла на месте. Колкий, неприятный комок подкатил к горлу. Мысль о Роне, который час проводит наедине с какой-то пуффендуйкой, вызвала у неё вспышку ревности. Не такие чувства хотела испытывать Гермиона от Рона. Но все же понимала, что и сама помогала сейчас Нотту. Рон должно быть тоже добросовестно вызвался помочь.       Она не имела никакого морального права злиться. Она сама оттолкнула его, сама ушла в себя.       — Я... я поняла, — тихо сказала она, чувствуя, как жар стыда заливает её щёки.       В этот момент дверь в гостиную с скрипом открылась, и на пороге появился запыхавшийся Рон. Его волосы были всклокочены, на щеке красовалась небольшая зелёная полоска грязи, а на лице сияла глупая, довольная улыбка.       — Вот ты где! — обрадовался Невилл.       — Ну что, Уизли? — Симус поднял бровь с преувеличенным интересом. — Справился с заданием?       Рон смущённо поёрзал, но улыбка не сходила с его лица.       —А, отстаньте... Эмма просто не могла донести растение до кабинета. Все остальные просто проходили мимо, — Он наконец заметил Гермиону, и его улыбка стала немного неуверенной. — О, Гермиона. Ты уже из библиотеки?       — Да, — коротко ответила она, не в силах смотреть ему в глаза. — У тебя... грязь на щеке.       — О, правда? — он смахнул её рукавом.       — Похоже, растение оказало достойное сопротивление при транспортировке, — не унимался Симус. — Целый час!       Рон покраснел и подошёл к Гермионе.       —Всё в порядке? — тихо спросил он. — Ты как?       Она посмотрела на его сияющее, немного виноватое лицо, и её сердце сжалось от странной смеси вины, нежности и раздражения.       — Всё в порядке, Рон, — выдохнула она. — Я просто... устала. Пойду, прилягу.       Она повернулась и пошла к женскому крылу, оставив его стоять с растерянным выражением лица. Она слышала, как Симус тут же начал что-то шептать Дину, и сдавленный смех последовал за ней по пятам.       Войдя в пустую спальню, Гермиона закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В тишине её мысли зазвучали громче. Она ревновала. Но её ревность была нечистой, отравленной сознанием собственного «предательства». Рон искал утешения в простом, понятном общении с девушкой, которая смотрела на него с восхищением. А она искала его в холодной тишине и работе.       Они оба пытались убежать друг от друга. И самый горький парадокс заключался в том, что, возможно, это было именно то, что им сейчас было нужно.

***

      Сегодня сон Гермионы начался не с Роскошного зала Малфоев. Он начался в библиотеке Хогвартса. Но это была неправильная библиотека. Стеллажи уходили в бесконечную темноту, образуя гигантский, пугающий лабиринт. Воздух был густым от пыли и грязи, как будто кто-то использовал «бомбарду».       Она бежала по этому лабиринту, её босые ноги скользили по холодному каменному полу. Она искала выход, но вместо него находила только развернутые книги, на страницах которых были не слова, а движущиеся изображения её самых ужасных воспоминаний.       Страница первая: Фенрир Грейбек, его клыки впивались ей в плечо, а не в шею, и боль была в сто раз острее, живой и жгучей. Страница вторая:Беллатриса. Её смех. Но теперь она держала в руках не нож, а серебряную подвеску в виде свитка. «Грязнокровка... будешь ползать, как червяк...» — пела она, раскачивая подвеску перед её лицом.       Гермиона бежала быстрее, пытаясь закрыть эти книги, но они захлопывались сами, с грохотом, и тут же открывались другие.       И тут лабиринт изменился. Он превратился в гостиную Гриффиндора. Но это была гостиная после битвы — с разбитой мебелью, закопчёнными стенами и запахом гари. А посреди комнаты, на их любимом диване, сидели Рон и та самая пуффендуйка, Эмма. Они не целовались. Они просто смеялись. Громко, свободно, так, как они с Роном не смеялись уже несколько месяцев. Рон повернулся к Гермионе, и на его лице не было ни вины, ни растерянности. Только лёгкая, беззаботная улыбка.       И из-под дивана выползло ядовитое щупальце, обвилось вокруг её лодыжки и потащило её прочь, в темноту. Она кричала, цеплялась за ковёр, но Рон и Эмма продолжали смеяться.       Темнота сгустилась, и она снова оказалась в подземелье Слизерина. Шла вечеринка. Музыка была оглушительной, а огни — ослепляющими. Все танцевали. Джинни и Гарри, Блейз, обнимающий самого себя, Нотт, исполняющий свой специфический стриптиз. А в центре, под пристальными взглядами всех, танцевала она сама. Но её тело двигалось не по её воле, будто марионетка, а кукловодом был Драко Малфой. Он стоял в тени, не двигаясь, лишь его пальцы едва заметно подрагивали, заставляя её изгибаться в нелепых, соблазнительных позах. На его лице была не злорадная ухмылка, а то самое холодное выражение, с которым он смотрел на неё в библиотеке. Он изучал её.       — Расслабься, Грейнджер, — прозвучал его голос, громче музыки. — Ты же хотела перестать думать.       Потом сцена снова сменилась. Она была в своей спальне. На кровати лежал Рон, но его лицо было искажено болью и обидой.       —Почему ты не можешь просто быть нормальной? — прошептал он, и его голос сорвался. — Почему ты не можешь быть как все? Простой? Весёлой?       Она пыталась ответить, но из её рта не выходило ничего, кроме беззвучного струйки пара на холодном воздухе. Она пыталась дотронуться до него, но её пальцы прошли сквозь него, как сквозь дым.       И тут стены спальни рухнули, и её снова поглотил лабиринт. Она бежала, спотыкаясь, и наткнулась на последнюю, самую страшную дверь. На ней была вывеска: «Отделение для потерянных».       Она вошла внутрь. Комната была пуста, если не считать огромного зеркала, стоящего в центре. Она подошла к нему, ожидая увидеть своё измождённое лицо.       Но в зеркале отражения не было. Там была только тьма. Пустота. А из этой пустоты на неё смотрели сотни пар глаз — Беллатрисы, Волан-де-Морта, Пожирателей, Рона с упрёком, Джинни с жалостью. И все они шептали одним, сливающимся в леденящий душу хор, голосом: «Потерянная. Потерянная. Потерянная».       Гермиона проснулась в кровати, её собственный беззвучный крик застрял в горле. Грудь ходила ходуном, сердце бешено колотилось, выбивая ритм её кошмара. Простыни были мокрыми от холодного пота, а щеки — мокрыми от слёз.       Она огляделась. Спальня была пуста. Тиха. Рассвет только-только начал окрашивать небо в грязно-серые тона.       Она не плакала. Слёзы высохли, оставив после лишь стянутость кожи и тяжёлый, неподъёмный камень на душе. Она медленно поднялась, её движения были механическими, как у заводной куклы. Подошла к умывальнику, умыла лицо ледяной водой, чтобы попробовать проснуться от кошмара и прийти в себя.       Она посмотрела в зеркало. Там было её отражение — бледное, с синяками под глазами. Но ей почудилось, что за её спиной, в тени, стоит призрак той самой пустоты из сна.       Она отошла от зеркала, села на кровать и обхватила колени руками, прижав их к груди. Она не думала ни о Роне, ни о Малфое, ни о Нотте. Мысли разбежались, оставив после себя лишь густой, непроглядный тупой. Она просто сидела, уставившись в стену, чувствуя, как стены её сознания снова смыкаются, отсекая её от внешнего мира. Быть одной со своими демонами было безопаснее, чем рисковать и снова испытать ту боль, тот стыд, то разочарование, что подарил ей этот кошмар. Она снова ушла в себя. Глубже, чем когда-либо.

***

      Утро было серым и безрадостным, как и её настроение. Гермиона двигалась по спальне, как будто робот. Выполняя алгоритм. Надеть юбку, застегнуть блузку, завязать галстук. Каждое действие требовало невероятных усилий, будто её конечности были налиты свинцом. Она смотрела на свои руки, выполнявшие привычные действия, и чувствовала себя посторонним наблюдателем в собственном теле.       В гостиной её уже ждали. Гарри и Джинни, сияющие и переплетённые руками, и Рон, который при её появлении неуверенно улыбнулся.       — Доброе утро, — его голос прозвучал слишком громко и неестественно бодро.       — Доброе, — ответила она, и её собственный голос показался ей плоским и чужим.       Они пошли в Большой зал. Гермиона шла чуть позади, глядя под ноги. Шум голов, звон посуды и запах жареного бекона обрушились на неё. Она села на своё место, глядя на тарелку, но не видя её содержимого.       — Гермиона, хочешь овсянки? — спросила Джинни, уже протягивая к ней ложку.       Она молча кивнула. Кивок был маленьким, едва заметным. Джинни наложила ей овсянки, но Гермиона лишь поводила ложкой по тарелке, делая вид, что ест.       Внезапно в зале воцарилась тишина. К преподавательскому столу поднялась профессор Макгонагалл. Её голос, усиленный заклинанием, прозвучал чётко и ясно:       — Уважаемые ученики, по случаю приближающегося праздника, Хеллоуина, и в целях укрепления межфакультетных связей, в конце месяца в Большом зале состоится маскарадный бал. Тема — «Маскарад забытых легенд». Можете пойти на него с парой, можете просто с компанией. Это будет время отдохнуть от проблем и учебы.       По залу прокатился возбуждённый радостный гул. Джинни тут же повернулась к Гермионе, её глаза сияли.       — Слышала? Бал! А мы уже присмотрели платья! Ты будешь в нём сногсшибательна! Все таки не зря мы тогда решили из купить, сейчас цены взлетят.       Гермиона подняла на неё глаза. Она слышала слова, но они не складывались в смысл. Бал. Платье. Легенды. Она почувствовала, что от неё ждут реакции, и попыталась растянуть губы в улыбку. Получилось нечто напряжённое и кривое, больше похожее на гримасу боли, которая тут же соскользнула с её лица, не оставив и следа.       — Да, — тихо сказала она. — Прекрасно.       Рон, сидевший напротив, смотрел на неё с тревогой.       — Ты в порядке? — тихо спросил он, перегнувшись через стол. — Ты выглядишь бледной.       — Всё хорошо, — ответила она, и это было самое простое, самое привычное враньё. — Просто не выспалась.       Она отодвинула тарелку, еда в которой даже не тронута.       — Я, пожалуй, пойду, — объявила она, поднимаясь. — Мне нужно... проверить кое-что в библиотеке перед уроками.       — Подожди, мы с тобой! — тут же вскочила Джинни.       — Не надо, — ответила Гермиона, и в её голосе впервые за утро прозвучали нотки чего-то острого — не грубости, а отчаянной просьбы оставить её в покое. — Я... я быстро. Увидимся на Зельеваровании.       Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Она чувствовала на себе их взгляды — растерянный взгляд Рона, озабоченный — Гарри, понимающий — Джинни. Но она не могла обернуться. Любая попытка объяснить, что с ней происходит, требовала бы энергии, которой у неё не было. Единственное, чего она хотела, — это добраться до тишины библиотеки, где можно было бы снова уткнуться в книгу и на время перестать существовать, растворившись в чужих мыслях и формулах. Её собственная жизнь, со своими балами, платьями и ожиданиями друзей, казалась ей сейчас неподъёмной ношей.

***

      Драко вошёл в Большой зал с Блейзом Забини и Теодором Ноттом. Он пытался сохранять обычную маску безразличия, но внутреннее напряжение давало о себе знать. Он молча налил себе чай, игнорируя тарелку с едой.       — Что, Малфой, опять встал не с той ноги? — Блейз, сияющий и выспавшийся, развалился на скамье. — Или Пэнси уже с утра достала с расспросами о бале? Говорила, видела тебя во сне в костюме крылатого демона.       — Отстань, Забини, — буркнул Драко, отпивая глоток горького чая.       — О, не кипятись, — Блейз повернулся к Нотту. — А ты, Тео, кем будешь? Мрачным призраком школьной библиотеки?       — Я подумываю о костюме человека, который может спокойно позавтракать, — с мёртвой серьёзностью ответил Нотт, намазывая маслом тост.       В этот момент к преподавательскому столу поднялась Макгонагалл и объявила о бале. По залу прокатилась волна возбуждённого шёпота.       — Ну что ж, — Блейз потирал руки. — Вот он, шанс наладить «межфакультетные связи». Я, кажется, приглашу ту самую гриффиндорку, Уизли. Она хоть и рыжая, но с характером. Должно быть весело.       — Боюсь, мы тебя тогда больше не увидим, Поттер тебя прикончит однозначно, — фыркнул Драко.       — Риск — благородное дело, — парировал Блейз. — А ты, Нотт? Уже есть кандидатка? Или снова пойдёшь с книгой в угол?       Нотт отложил тост.       —Я почти закончил тот проект по оккультной нумерологии. Грейнджер сегодня должна помочь с последними расчётами. Если всё получится, я буду свободен. Возможно, я её и приглашу. В знак благодарности.       Драко, который как раз подносил чашку ко рту, замедлил движение. Его пальцы чуть сильнее сжали фарфор.       —Ты это серьёзно? — его голос прозвучал ровно, но с лёгким металлическим отзвуком.       — А почему бы и нет? — Нотт пожал плечами, глядя на Драко своим пронзительным взглядом. — Она компетентна. И, в отличие от большинства, умеет слушать. Это уже редкость.       Блейз засвистел.       —Нотт, старина, да ты романтик! Пригласить девушку на бал из-за того, что она «компетентна» и «умеет слушать». Ты либо гений, либо идиот.       Драко ничего не ответил. Он снова уставился в свою чашку, но теперь его мысли были заняты не собственным провалом, а образом Гермионы Грейнджер, идущей на бал под руку с Теодором Ноттом. По какой-то необъяснимой причине эта мысль вызвала у него приступ ещё более чёрной, едкой ярости, чем её молчаливое презрение.

***

      Они молча наблюдали, как Гермиона, бледная и отстранённая, вышла из Зала. Воздух вокруг их троицы сгустился, наполненный невысказанными тревогами.       — Она даже не тронула овсянку, — пробормотал Рон, бессильно отодвигая её тарелку. Он смотрел на пустой стул, словно надеялся, что она материализуется обратно, но уже улыбающейся и говорящей, что всё в порядке.       — Я знаю, — вздохнула Джинни, бессознательно ломая корочку хлеба в тарелке. — В Хогсмиде, когда мы выбирали платья, всё было... почти хорошо. Она улыбалась, даже смеялась. Парень какой-то ей подмигнул у витрины, и она покраснела, понимаешь? Покраснела. Я уже думала, что она возвращается. А потом мы сидели, вы с Гарри пришли в «Три мётла», и её как будто выключило. Энергия просто ушла сквозь пальцы.       — Может, это мы виноваты? — тихо сказал Гарри, вертя в руках стакан с тыквенным соком. — Мы слишком... громкие. Слишком... нормальные. А она... — он не нашёл слов.       — Она не может быть как раньше, — повторила Джинни, глядя на брата. — Никто из нас не может. Просто... дай ей время, Рон.       В этот момент к их столу, закончив завтракать, подошли Дин Томас и Симус Финниган. Симус с ходу ухмыльнулся, оценивая их мрачные физиономии.       — Ну что, команда, — начал он, явно довольный возможностью позлить их. — Я слышал, наша любимая всезнайка снова сбежала в библиотеку. Небось, испугалась, что вы опять начнёте делиться подробностями своих ночных приключений.       Рон нахмурился.       —О чём ты?       — Ну, мы же вчера в гостиной немного подкалывали её, — с притворной невинностью сказал Дин. — Спросили, не обиделась ли она, что мы пошутили про то, как вы с Эммой Доббс «ботаникой» занимались.       Рон замер. Его лицо начало медленно наливаться багрянцем. Гарри и Джинни переглянулись с плохим предчувствием.       — Вы... вы что, ей это СКАЗАЛИ? — голос Рона прозвучал тихо и опасно.       — Ну, а что такого? — Симус пожал плечами. — Мы же просто пошутили. Спросили, не ревнует ли она, что ты целый час провёл с Эммой, разбираясь с её... э-э-э... «ядовитым плющом».       — Я ЕЙ ПРОСТО ПОМОГАЛ! — Рон внезапно взревел, вскакивая с места так, что скамья с грохотом отъехала назад. Весь их угол Зала затих, уставившись на него. — ЕЙ НУЖНА БЫЛА ПОМОЩЬ С ТРАВОЛОГИЕЙ И ТРАНСПОРТИРОВКОЙ! И ВСЁ! ВЫ, ИДИОТЫ, ЗАЧЕМ ВЫ ЕЙ ЭТО ВСЕ ВТИРАЛИ?       — Эй, успокойся, Уизли! — отступил на шаг Дин. — Мы же не всерьёз!       — А ОНА ВСЕРЬЁЗ! — Рон был вне себя. Его уши пылали, а кулаки сжались. — Вы видели, в каком она состоянии? Она и так еле держится, а вы ей вставляете свои дурацкие шутки про то, что я ей изменяю с какой-то пуффендуйкой! Она же сейчас вообще в себе замкнётся и никому не поверит!       — Рон! — резко сказал Гарри, хватая его за руку. — Сядь. Все на тебя смотрят.       Джинни встала и встала между братом и Симусом с Дином.              —Вы оба — полные придурки, — прошипела она, глядя на них с ледяной яростью. — Вы решили, что это отличный момент для вашего тупого юмора?       Симус и Дин, наконец, осознали, что перешли черту. Их ухмылки слетели.       —Мы не думали... — начал Дин.       — Вы никогда не думаете! — оборвала его Джинни. — Идите. Просто идите.       Смущённые и огорошенные такой реакцией, они поспешно ретировались. Рон тяжело дышал, всё ещё стоя и сжимая край стола так, что его костяшки побелели.       — Чёрт, — выдохнул он, наконец опускаясь на скамью. Он сгорбился, уставившись в стол. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она и так думает, что с ней что-то не так и что я... что я ищу кого-то получше. А они... они это подтвердили.       Он сгрёб остатки яичницы вилкой, но есть уже не хотел. Предстоящий бал, который должен был стать праздником, висел в воздухе новой, тяжёлой и тревожной угрозой. И самое ужасное было в том, что Рон не знал, как её предотвратить. Как пробиться через ту стену, которую Гермиона возвела вокруг себя.

***

      Вчера Рон шёл по коридору седьмого этажа, погружённый в мрачные мысли о Гермионе и их сложных отношениях. Внезапно его отвлёк вздох, полный отчаяния. Возле оранжереи стояла Эмма Доббс, пуффендуйка со светлыми волосами и большими голубыми глазами. Она пыталась в одиночку нести огромный, подозрительно шевелящийся горшок с фиолетовым растением, усеянным шипами.       — Эм-м... Уизли? — её голосок прозвучал жалобно. — Не мог бы ты... это чудовище дотащить до кабинета травологии? Оно колется, а я в одних колготках...       Голос разума в голове Рона кричал, что нужно извиниться и бежать. Но он был воспитан матерью, которая вбила в него правила галантности. К тому же, помочь однокурснице — это нормально, верно?       — Конечно, — кивнул он, подхватывая тяжёлый горшок. Растение дёрнулось, и Рон едва удержал его.       — О, спасибо! — Эмма всплеснула руками. — Ты просто мой спаситель!       По пути она без умолку болтала о сложностях ухода за Ядовитым Щупальцем Пудукки — именно так, по её словам, называлось сие творение природы — и о том, как тяжело быть на восьмом курсе. Она шла так близко, что её плечо постоянно касалось его руки.       — Ой! — вдруг воскликнула она, «случайно» уронив пару учебников. Когда Рон наклонился, чтобы помочь их собрать, он не мог не заметить, как её коротенькая юбка взметнулась вверх, открывая соблазнительный вид на стройные бёдра в тонких чёрных колготках. Кровь ударила ему в голову, а ещё... кое-куда ниже. Он резко выпрямился, чувствуя, как загораются уши.       — Всё в порядке? — кокетливо спросила Эмма, заглядывая ему в лицо.       — Ага, — прокряхтел Рон, отводя взгляд. Внутри него шла гражданская война. Одна часть, животная и давно обделённая вниманием, с удовольствием отмечала, что Эмма Доббс — очень даже симпатичная девушка, которая явно им интересуется. Другая часть, где жил образ Гермионы с её полными слёз глазами, кричала о предательстве.       Чтобы заглушить внутренний конфликт, он сказал первое, что пришло в голову:       —Может, помочь тебе его ещё и посадить? Чтобы ты одна не возилась.       — Правда? — её глаза засияли. — Это было бы чудесно!       В кабинете травологии, пока они возились с землёй и удобрениями, флирт стал ещё очевиднее. Эмма то и дело «случайно» касалась его руки, когда передавала инструменты, её смех стал слишком звонким и заискивающим. Рон старался не смотреть на неё, сосредоточившись на растении, но его тело отказывалось ему подчиняться. Он чувствовал жар под кожей и предательское возбуждение, которое становилось всё труднее скрывать.       «Чёрт, Уизли, соберись! У тебя есть Гермиона! Пусть сейчас не всё гладко, но... это же Гермиона!» — бубнил он сам себе. Но другое, более тёмное шептало: «А что такого? Ты просто помогаешь. Она сама на тебя вешается. Гермиона сейчас сама занята где-то, не хочет время проводить вместе, а эта... смотрит на тебя, как на героя».       Видя, что ситуация выходит из-под контроля, и опасаясь, что Эмма заметит его реакцию, Рон решил действовать.       — Ну, вроде всё, — он отряхнул руки и резко отступил на шаг. — Мне пора. У меня... дела.       На лице Эммы появилась театральная грусть. Она томно взглянула на него через ресницы.       —Уже? А я думала, мы можем... выпить чаю в оранжерее? В знак благодарности.       Этот взгляд, полный мольбы, чуть не заставил Рона передумать. Но мысль о том, что Гермиона может узнать, а слухи в Хогвартсе расползались со скоростью света, заставила его быть твёрдым.       — Нет, правда, я должен идти, — он уже пятясь к двери. — Удачи с... э-э-э... щупальцем.       Он выскочил из кабинета, как ошпаренный, и почти бегом пустился по коридору. Только когда дверь гриффиндорской гостиной захлопнулась за ним, он позволил себе выдохнуть. Адреналин, смешанный с чувством вины и щекочущим возбуждением, вылился в глупую, самодовольную ухмылку. Он был жив. Он был желанен. И он, черт возьми, поступил как джентльмен, сбежав от искушения.       Эта ухмылка и залилась на его лицо в тот самый момент, когда Томас и Симус начали шутить, но он поднял голову и увидел в гостиной Гермиону. Увидел её бледное, ничего не выражающее лицо и пустой взгляд, который, казалось, видел его насквозь — видел его вспотевшие ладони, учащённый пульс и остатки того самого возбуждения. И ухмылка мгновенно слетела с его лица, сменившись леденящим ужасом и всепоглощающим чувством вины.

***

      Они столкнулись в узком коридоре на втором этаже, куда редко заглядывали ученики. Случайность была на руку Драко — он искал этого момента, этой вспышки, которая должна была вернуть ему ощущение контроля.       Гермиона шла, уткнувшись в конспект по древним рунам, её плечи были ссутулены под невидимым грузом. Она почти наткнулась на него.       Драко медленно выпрямился, блокируя ей путь. Его лицо было бледной, холодной маской, но в серых глазах плясали ядовитые искры.       — Грейнджер, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, словно лезвие, проведённое по шёлку. — Уизли, кажется, наконец-то нашёл более... отзывчивую аудиторию для своих деревенских шуток. Жаль, что тебе приходится искать утешение в пыльных книгах. Или ты просто боишься, что твой бледный вид и вечный траур напугают любого, даже самого отчаянного парня?       Он целился точно. В её неуверенность в отношениях. В её внешний вид, который она сама считала испорченным. Он ждал, что она вспыхнет. Что в её глазах появится знакомый огонь гнева, который он так легко мог тогда, в прошлом, потушить насмешкой.       Но ничего не произошло.       Гермиона медленно подняла на него взгляд. Не гневный. Не обиженный. Жалостливый. Её карие глаза, казалось, видели не его слова, а саму его душу — израненную, испуганную и по-детски беспомощную. Она смотрела на него, как на раненое животное, которое кусается от боли. Она молча, чуть заметно, покачала головой, словно говоря: «Как же тебе плохо, что ты до этого опускаешься». И затем, не проронив ни звука, она попыталась обойти его.       Этот взгляд добил его сильнее, чем любая пощёчина. Он обезоружил его полностью.       — Эй, Малфой! Козёл ты треклятый!       Из-за поворота выскочил Рон, его лицо пылало яростью. Он услышал последнюю фразу. Он с силой толкнул Драко плечом, заставив того отшатнуться.       — Заткнись, Уизли, — буркнул Драко, но в его голосе не было прежней силы. Он не сводил глаз с Гермионы. Он не хотел этого. Не этой пустой перепалки с её ковбоем. Он хотел её реакции, её внимания — любого, даже негативного. А получил... ледяное, безразличное сострадание. Это было самое унизительное, что он мог представить.       Он с силой оттолкнулся от стены, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и, не глядя ни на кого, зашагал прочь. Его уход был не триумфальным, а бегством.       — Ты в порядке? — Рон повернулся к Гермионе, его дыхание всё ещё было сбитым. — Просто скажи слово, и я...       — Всё нормально, Рон, — она перебила его, и её голос был плоским, как поверхность мёртвого озера. — Не стоит. Он... он просто несчастен.       Она снова ушла в себя, и на этот раз стена вокруг неё казалась ещё выше. Рон, сражённый её апатией и её странной защитой Малфоя, лишь беспомощно вздохнул.       — Ладно... Я провожу тебя до библиотеки.       Они шли молча. Гермиона — погружённая в свои мысли, Рон — кипящий от смешанных чувств: ярости к Малфою, вины перед Гермионой и полного непонимания, как до неё достучаться.       Они подошли к массивным дверям библиотеки. И в этот момент дверь открылась, и из неё вышла Эмма Доббс. Она была в своей фирменной короткой юбке и блузке, расстёгнутой на три пуговицы, открывающей кружевной край бюстгальтера. Увидев Рона, она широко и многозначительно улыбнулась.       — Рон! Привет! — её голос прозвучал сладко и нарочито громко. — Ещё раз спасибо за вчерашнюю помощь. Ты был... очень внимателен. — Она игриво помахала ему пальцами и скрылась за углом, нарочито покачивая бёдрами.       Рон застыл как вкопанный. Его взгляд, против его воли, на секунду зацепился за её уходящую фигуру. Он покраснел, смущённо откашлялся и тут же перевёл глаза на Гермиону, пытаясь прочесть на её лице хоть что-то.       Он увидел всё. Её взгляд скользнул по нему, затем в сторону, где исчезла Эмма, и снова вернулся к нему. В её глазах не было ни гнева, ни ревности. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость и тихое, окончательное разочарование. Казалось, в этот момент для неё сложилась последняя часть пазла.       — Я... это не... — начал было Рон, запинаясь.       — Всё в порядке, Рон, — она повторила свою мантру, открывая дверь в библиотеку. — Иди. Я тебе верю. Поговорим позже, хорошо?       И она вошла внутрь, оставив его одного в коридоре — виноватого, растерянного и с отчётливым пониманием, что та небольшая трещина в их отношениях только что превратилась в пропасть. А по ту сторону двери её уже ждал Теодор Нотт, для которого не нужно было притворяться или объяснять, почему у неё снова такой пустой взгляд.

***

      Дверь библиотеки закрылась за Гермионой. Она на секунду прислонилась к деревянной панели, закрыв глаза, пытаясь сбросить с себя образ ухмыляющейся Эммы и растерянного лица Рона.       «Позже, — мысленно пообещала она себе и ему. — Мы поговорим позже».       Когда она открыла глаза, её взгляд упал на их стол. Теодор Нотт был уже там. Он не махал ей, не улыбался. Он просто сидел, погружённый в книгу, но его присутствие было знакомым и, что удивительно, успокаивающим.       Она подошла и молча опустилась на стул напротив. Нотт медленно поднял на неё взгляд, скользнул по её лицу, и его глаза сузились на долю секунды. Он отложил книгу.       — Последняя проблема, — сказал он, пододвигая к ней лист с финальной, самой сложной матрицей. — Обратная проекция седьмого коэффициента на исходную шкалу Клодова. Вчера ты сказала, что у тебя есть идея.       Гермиона кивнула, машинально взяла перо. Её пальцы сами вывели знакомую формулу, её ум, настроенный на эту задачу, сработал на автопилоте. Она решила её за пять минут, почти не задумываясь, и отодвинула лист обратно.       — Готово.       Нотт не стал сразу проверять вычисления. Он скрестил руки на груди и уставился на неё своим неподвижным взглядом.       — Это не мое дело, но все же спрошу, что-то случилось у тебя? — насторожено спросил Нотт, его и правда беспокоило поведение Гермионы.       Гермиона вздохнула, откинувшись на спинку стула. Сопротивляться его проницательности не было сил.       — У меня... сложный день.       — Это заметно, — он парировал без намёка на сочувствие, но и без осуждения. — Вчера здесь сидел гениальный, хоть и несколько надменный ум. Сегодня — его эффективная, но безжизненная тень. Жаль. С первым было интереснее.       Эти слова, странным образом, задели её сильнее, чем любая жалость.       — Прости, что разочаровала, — с лёгкой горькой усмешкой бросила она.       — Ты не разочаровала. Ты подтвердила мою теорию, что даже самый острый интеллект — заложник эмоций, — он отпил глоток воды из стакана. — Это не упрёк. Констатация факта. Ты хочешь об этом говорить?       — Нет.       — Разумно, — он кивнул, как будто она выдала глубокую философскую истину. Помолчав, он добавил: — Тогда, возможно, отвлечёмся на другую тему. Бал.       Гермиона скептически подняла бровь.       — Хочешь обсудить бал? Серьёзно?       — А почему нет? — Нотт пожал плечами. — Это социальное явление. Аномалия в рутине Хогвартса. Меня интересует твой прогноз. Как думаешь, сколько пар распадётся к его окончанию и сколько новых, нелепых союзов возникнет под влиянием алкоголя и всеобщей истерии?       Неожиданно для себя Гермиона фыркнула. Это был короткий, сдавленный звук, но он был настоящим.       — Ты циник.       — Я реалист. Ты же видела Забини в действии. Он уже, наверное, составил список из трёх кандидаток и репетирует перед зеркалом томный взгляд.       Он отпил глоток воды и поставил стакан с тихим стуком. В библиотеке было так тихо, что был слышен скрип его стула.       — А у тебя, — Нотт перевёл на неё свой прямой, изучающий взгляд, — уже есть пара на этот карнавал?       Гермиона с лёгкой улыбкой покачала головой. Разговор с ним действовал на неё как бальзам — он был лишён давления и пафоса.       — Пока не знаю, пойду ли я вообще, — ответила она честно, проводя пальцем по резной кромке стола. — И... у меня есть Рон. Вроде как.       — «Вроде как» — это самое точное определение отношений на восьмом курсе, что я слышал, — без тени насмешки заметил Нотт. — Что не отменяет возможности танца. Если, конечно, вы не считаете, что один танец — это что-то запрещённое.       Он сказал это так спокойно и деловито, словно предлагал не танго, а совместное изучение ещё одного свитка.       — Вы меня приглашаете, Нотт? — уточнила Гермиона, чувствуя, как уголки её губ снова непроизвольно подрагивают.       — Я констатирую, что провести один танец в твоей компании кажется мне более логичным времяпрепровождением, чем отбиваться от Паркинсон или слушать, как Забини рассказывает о своих подвигах.       В воздухе повисла лёгкая, почти дружеская пауза. Гермиона смотрела на него — на этого странного, замкнутого слизеринца, который говорил с ней.       — Хорошо, — наконец сказала она. — Если я всё-таки решусь прийти... один танец.       На лице Теодора, обычно непроницаемом, промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.       — Отлично. Буду знать, что хотя бы один танец меня не разочарует. Остальное время я посвящу изучению мимики Макгонагалл, когда она будет наблюдать за этим безумием. Готов поспорить, она сожалеет о своём решении.       Он снова взял свою книгу, давая понять, что деловая часть разговора окончена. Но атмосфера между ними оставалась лёгкой. Гермиона откинулась на спинку стула, глядя на пыльные лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие окна. Мысль о бале больше не казалась ей давящей обязанностью. В ней появилась крошечная, едва уловимая искра любопытства. Всего один танец. С человеком, который не ждал от неё ничего, кроме её присутствия. Это было... терпимо.

***

      Путь от библиотеки до гриффиндорской башни показался Гермионе одновременно бесконечным и мгновенным. Каждый шаг отдавался эхом в её пустой груди. Она знала, что её ждёт. И знала, что сказать.       В гостиной было почти пусто. И Рон сидел там, в своём кресле у камина, но не развалился в нём, как обычно, а сидел на краешке, сгорбившись, его руки беспокойно теребили подол мантии. Он поднял на неё взгляд, когда она вошла, и в его глазах была целая буря — надежда, страх, вина и ожидание.       Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Гулкая тишина была громче любых слов.       — Ты сказала... поговорим позже, — наконец проговорил Рон, его голос прозвучал хрипло.       — Да, — тихо ответила Гермиона. Она подошла и села в кресло напротив, сохраняя дистанцию. Она не смотрела на огонь, а смотрела прямо на него, и её взгляд был не пустым, как утром, а невероятно уставшим и печальным. — Я думала.       — Я могу объяснить про Эмму, это правда не...       — Это не только про Эмму, Рон, — мягко, но твёрдо перебила она его. — Речь не о том, что ты сделал или не сделал. Речь о том... кто мы есть сейчас.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями, подбирая слова, которые будут резать по живому, но которые необходимо сказать.       — Война... она нас склеила. Нам нужно было держаться друг за друга, чтобы не сойти с ума. Мы были якорем друг для друга. И я думаю... я думаю, мы приняли эту необходимость за нечто большее. Мы подумали, что это любовь. Та самая, о которой все говорят. Со страстью, с лёгкостью, с искрами.       Она посмотрела на его лицо, на котором медленно угасала надежда, сменяясь растущим ужасом.       — Но война закончилась, Рон. А мы... — её голос дрогнул, и она с силой сжала пальцы. — Мы не изменились. Ты всё ещё хочешь простых вещей. Смеха, вечеринок, чтобы твоя девушка радовалась жизни и смотрела на тебя с восхищением, как эта... Эмма. А я... — она горько усмехнулась, — я не могу этого дать. Во мне сейчас столько боли, страха и пустоты, что мне не всегда до смеха. Мне не до лёгкости. Я не могу быть той девушкой, которая тебе нужна.       — Я не... мне не нужна никакая другая! — вырвалось у Рона, он резко встал, его лицо исказилось от отчаяния. — Мне нужна ты! Мы можем это пережить! Я помогу тебе!       — Но я не могу помочь тебе, Рон! — в её голосе впервые прозвучала надсадная нота. — Я вижу, как ты страдаешь рядом со мной. Как ты пытаешься меня развеселить, а у меня не получается даже улыбнуться. Это мучительно для нас обоих. Ты заслуживаешь быть счастливым. А я... я заслуживаю права быть несчастной, не чувствуя себя виноватой за это перед тобой, мне нужно время переварить все.       Она тоже поднялась, глядя на него сквозь подступившие слёзы, которые она не позволила себе пролить.       — Я думаю... нам нужна пауза. Настоящая. Чтобы понять, кто мы друг без друга. Без этой... военной необходимости держаться за руки.       — Пауза? — он прошептал это слово, как приговор.       — Да. И... — она сглотнула ком в горле, — если за это время ты встретишь кого-то, кто сможет дать тебе ту лёгкость и радость, которую я не могу... я пойму. В этом не будет ничего плохого. Я действительно так думаю.       Рон смотрел на неё, и казалось, всё его существо рушилось под тяжестью её слов. Он видел не злость, не ревность, а бесконечную, вымотавшую её до дна печаль и... странную, искреннюю заботу о нём. Это было хуже всего.       — Значит... всё? — его голос сорвался. — Всё, что было...       — Всё, что было, было настоящим, Рон, — тихо сказала она. — И я никогда этого не забуду. Но то, что есть сейчас... это больно. И я не хочу, чтобы нам было больно ещё больше.       Она сделала шаг к лестнице, ведущей в спальни, затем обернулась.       — Я всегда буду твоим другом. Но сейчас... нам нужно побыть отдельно.       И она ушла, оставив его одного в опустевшей гостиной. Рон медленно опустился в кресло, уставившись в потухший камин. Он не плакал. Он просто сидел, чувствуя, как внутри него образуется огромная, зияющая пустота. И самое страшное было в том, что в глубине души он понимал — она была права.