До мурашек

Глина холодит пальцы, когда Джереми прикасается к статуе женщины с чащей в руках. Невесомо проводя по её предплечью, запястью, задерживаясь на пальцах, а потом смело поднимает руку над чашей, чтобы одним быстрым движением складного ножа сделать небольшой порез на ладони. Горячие капли тут же падают в глубь чаши, и Джереми внимательно следит за тем, сжав пальцы в кулак, чтобы она наполнилась хотя бы на пару миллиметров, прежде чем обработать порез, наложить стерильную салфетку, а потом забинтовать ладонь. Такова плата. Стражница должна насытиться, ослабив наглеца, посмевшего потревожить её покой, прежде чем Джереми откроют проход. Это происходит не сразу и Джереми уже успевает испугаться, что ничего не получилось или он сделал что-то неправильно, когда статуя всё же с грохотом отодвигается вправо, словно наконец сжалившись над ним, являя, спрятанную за её спиной, непроглядную густую тьму и могильный холод. Стоит только Джереми сделать пару шагов вперед, как руки тут же покрываются крупными тревожными мурашками, но он смело движется навстречу неизвестности. Остановившись только перед самым проходом, напоминающим скорее продолбленную дыру в стене, чтобы зажечь фонарь. Слишком тусклый, но достаточный, чтобы подарить ему хотя бы мнимое ощущение контроля. Тьму, пропитавшую это место, не получилось бы разогнать даже тысячью ламп. Застегнув поплотнее куртку, Джереми ступает в совершенно чуждый и, скорее всего, даже враждебный для таких как он, живых людей, мир теней. Он поднимает руку с фонарем повыше и надеется только лишь на то, что удача будет на его стороне и он пробудет в этом месте как можно меньше времени. Ради своей же безопасности. Но другого выбора у него в любом случае нет, так что он смело идет вперед. Стараясь храбриться, даже если руки заметно подрагивают. Он знает, что будет, если его заметит кто-то другой. Джереми надеется, что этого не случится. Но он осознанно идет на этот риск. Ему необходимо спасти. Ему необходимо помочь любой ценой. Знакомый кулон свисает, надежно привязанный к фонарю, и это внушает надежду. У него всё получится. Эта родная сердцу безделушка должна привести его к нужному человеку. Ну или скорее его заставить откликнуться на отчаянный зов. Джереми прочищает горло, связки сдавливает тревога и в первый раз получается совсем уж тихо и даже жалко: — Жан. Он пробует снова. Он не должен сильно шуметь, но и молчать тоже не вариант. Иначе как же нужная ему тень поймет, что её ищут. Как же иначе Жан сможет выбраться на свет. — Жан! — пробудет он уже чуть громче и уверенней. Лучше. Главное не кричать и тогда ему обещали, что всё будет хорошо. Тьма вокруг настолько густая, что Джереми кажется, что он буквально пробирается сквозь толщу воды, преследуемый сотней рук. Чуть замешкаешься, и они сомкнутся на его горле, перекрывая доступ к кислороду. Навсегда утянув с собой во мрак. — Жан! Джереми страшно, дискомфортно до совсем нешуточной паники и откровенно хреново от одной только мысли, что у него ничего не получится. Ну а вдруг это всё лишь сладкая, слишком желанная для него ложь… Он уже собирается рискнуть, как последний дурак, набрав в грудь побольше воздуха, когда в этой непроглядной тьме натыкается на что-то мягкое и одновременно твердое, по инерции отшатываясь назад. Сначала ужас встает комом в горле, набатом грохоча в ушах. Его поймали. Его точно поймали. Но, собрав всю свою храбрость в кулак, Джереми всё же поднимает голову вверх, освещая фонарем неподвижную фигуру. И это оказывается всего лишь Жан. Облегчение ни с чем несравнимой волной пробегает по всему телу. Счастье затапливает рассудок. Он бросается к нему на шею, стараясь не удивляться тому, насколько он осязаемый. Жан даже пахнет так же, как он привык, тем особенным, ни с чем несравнимым ароматом его собственного тела, уходовых средств и любимого одеколона. С небольшой примесью чего-то странного. Джереми вдыхает поглубже, чувствуя, как от радости у него начинают подкашиваться колени. Через бесконечно долгую минуту замечая, что фонарь в его руке начинает мигать, а значит его время здесь вышло. Им нужно спешить. Они успеют ещё наговориться и наобниматься позже. Рука у Жана холодная, практически ледяная, когда Джереми начинает быстро тащить его обратно к проходу. Стараясь не обращать внимание на пассивную реакцию, из-за которой ему приходится прикладывать слишком много усилий. Надеясь, что если не интуиция, то хотя бы фонарь подскажет ему выход. Не сразу, но его блуждания всё же вознаграждаются, когда он различает слабые очертания прохода. Вваливаясь внутрь. Статуя тут же с таким же грохотом возвращается на место, а фонарь сам гаснет. Джереми облегченно выдыхает, поворачивая голову, чтобы наградить Жана радостной улыбкой. Даже если это всего лишь тень, она всё равно принадлежит его любимому человеку. Ощущение победы горячим клубком распирает грудь. — А теперь ты должен вернуться в своё тело… Джереми поднимает голову, находя глаза Жана своими. И тут же отшатывается в этот раз уже от окатившего, словно ледяной водой, ужаса. Кожа лица серая, практически пепельная. Покрытая редкими трупными пятнами. А глаза такие мутные, подернутые мертвенной пеленой, что животный страх мгновенно вгрызается в затылок. Жан смотрит прямо на него, но Джереми совсем не уверен, что он правда его видит. Сухие губы размыкаются, издавая лишь слабый хрип. И именно тогда Джереми осознает, что он ни за что не смог бы дотронуться до тени. Именно тогда он вспоминает о совсем нешуточном риске, что, если Жан умрёт, не дождавшись его, прямо там на больничной койке, подключенный к множеству аппаратов, то Джереми рискует притащить из мира теней что-то зловещее и уж точно неживое. Что-то, что уже не является Жаном. Джереми не успел. И он совершенно не знает, что ему теперь делать с этим существом, которое делает шаг к нему, невнятно прошептав лишь одно имя, пробирающее до самых костей: «Джереми».