Проклятие полукровки.

В глухих чащах, куда даже охотники боялись заходить, царил его закон. Леви стоял на скалистом выступе, окружённый сумраком предрассветных часов. Воздух был насыщен запахом хвои, влажной земли и… предвкушения. Где‑то вдали раздался волчий вой — не одиночный, а многоголосый, словно хор древних духов. Леви улыбнулся. Не губами — глазами. В их багровом отсвете читалась холодная уверенность. Всё началось год назад, когда он, израненный после очередной стычки с отрядом охотников, укрылся в заброшенной лесной хижине. Кровь сочилась из глубоких порезов, а сознание плыло от боли. Но едва он переступил порог, услышал рычание. Из темноты выступили два матёрых волка. Их глаза светились в полумраке, зубы оскалились. Они чуяли его слабость — и готовились атаковать. Леви не дрогнул. Он медленно опустился на корточки, позволяя крови стекать по пальцам. — Нападайте. — прошептал он. — Ну же. Он резко выпрямился. Вампирская сущность вырвалась наружу: когти удлинились, зрачки превратились в вертикальные щели, из горла вырвался низкий, вибрирующий рык — не человеческий, а звериный, проникающий в самое нутро. Волки замерли, прижали уши. Попятились. Леви шагнул вперёд. Один из волков ощенился, попытался броситься, но вампир схватил его за горло с такой скоростью, что зверь не успел отреагировать. Пальцы впились в шкуру, но не разорвали — лишь сжали, демонстрируя власть. — Ты подчинишься, — произнёс Леви, глядя в глаза волка. — Или умрёшь. Выбирай. Зверь захрипел, но не атаковал. Через мгновение его тело обмякло, а взгляд утратил агрессию. Так, Леви, первый из вампиров приручил крупных хищников. Он поил зверей своей кровью обращая в себе подобных, только на четырех лапах. Конечно, многие не выживали. Но парень не собрался останавливаться. Он так же пичкал их ядом против вампиров, чтобы у животных появился иммунитет. Истязал, отрывал им лапы, сворачивал шеи, чтобы оценить насколько хороша регенирация. Спустя пару месяцев он достиг желаемых результатов. Обращённые звери сохраняли звериные повадки, но их действия стали осмысленнее: Они понимали сложные команды — не только «атаковать» или «охранять», но и «привести живым», «оставить метку», «загнать в ловушку». Они избегали солнечного света, прятались в тени, а в полдень впадали в оцепенение, как будто спали. Их вой и рычание приобрели странные модуляции — иногда звучали как шёпот, иногда — как смех. Со временем вокруг Леви сформировалась стая — не случайная группа, а чётко организованная иерархия: Волки‑разведчики (15 особей) Они двигались впереди, вынюхивая ловушки, отслеживая перемещения охотников. Пумы‑убийцы (10 особей) Бесшумные, смертоносные. Они атаковали первыми, разрывая глотки, ломая кости. Их когти оставляли на телах жертв метки — послания для Эрвина, которые Леви потом дополнял ножом. Однажды отряд охотников из 12 человек засели в ущелье, чтобы переждать ночь. Они не знали, что за ними уже наблюдали. Леви стоял на вершине скалы, наблюдая. Он поднял руку — и стая замерла. Затем мысленно отдал приказ: «Окружить. Не убивать сразу. Пусть увидят». Волки появились из тумана — бесшумно, как тени. Пумы спустились с деревьев, цепляясь за ветви мощными лапами. Охотники заметили животных слишком поздно. Внешний вид зверей нагонял первобытный ужас. Кожа местами проглядывала сквозь шерсть, как будто та редела. На открытых участках она была бледной, почти прозрачной, с видимыми под ней синеватыми венами. Шерсть потеряла естественный блеск, стала тусклой, с пепельным оттенком. В лунном свете казалась покрытой инеем. Мышцы вздулись, стали рельефнее, будто натянутые струны. Движения приобрели неестественную плавность и скорость. Запах — исчез привычный звериный дух. Теперь от них тянуло холодом, железом и чем‑то сладковатым, как разлагающиеся цветы. Вдоль хребта проступила цепочка костяных шипов, покрытых тонкой плёнкой кожи. Они шевелились при движении, как живые. Мужчины в ужасе сбились в круг, выставив оружие и щиты. В темноте горело куча красных глаз. Их постепенно окружали, брали в кольцо. Один из них выстрелил из арбалета. Стрела пронзила волка, но зверь даже не дрогнул — вампирская кровь ускоряла регенерацию. Серебро в стреле тоже не помогло. Рана затянулась за секунды. Ночь накрыла лес плотным чёрным покрывалом. Лишь редкие лучи луны пробивались сквозь кроны, выхватывая из тьмы то оскаленную морду волка, то притаившуюся в ветвях пуму. Охотники — восемь человек в кожаных доспехах, с арбалетами и факелами — сбились в тесный круг. Их лица были бледны, руки дрожали. Леви стоял в тени вековой ели. Его фигура почти сливалась с мраком, лишь глаза светились багровым огнём. Он не спешил нападать. — Кто ваш предводитель? — голос прозвучал негромко, но каждый охотник явственно расслышал его, будто шептали прямо в ухо. Молчание. Лишь треск факелов и тяжёлое дыхание людей. Один из охотников — седобородый мужчина с шрамом через всё лицо — сглотнул и хрипло ответил: — Мы не служим никому. Мы — свободный отряд. Леви медленно вышел на свет. Его плащ струился за спиной, словно живая тень. — Лжёшь, весьма глупо в вашем то положении — произнёс он, и в голосе зазвучала сталь. — Каждый из вас носит эту проклятую серебренную брошь. Я вижу её. Охотники переглянулись. В их глазах мелькнул страх. — Хорошо, — сдался седобородый. — Наш командир Эрвин Смит. Леви улыбнулся — не губами, а глазами. — Передайте ему послание. Он сделал шаг вперёд. Волки и пумы одновременно оскалились, их когти царапнули землю, оставляя глубокие борозды. — Меня зовут Леви Аккерман, ему хорошо знакома моя фамилия. Пускай знает что я ни перед чем не остановлюсь. Где бы он не прятался. Седобородый сжал рукоять меча. — Что ты хочешь от него? — Справедливости, — Леви наклонил голову, и лунный свет отразился в его зрачках кровавым отблеском. — Но сначала — чтобы он знал. Чтобы каждую ночь просыпался от кошмаров. Чтобы видел в тенях лица тех, кого убил. Одна из пум шагнула вперёд, обнажив клыки. Её дыхание вырывалось облачками холодного тумана. Охотники попятились. Факелы дрожали в их руках, отбрасывая на землю искажённые, пляшущие тени. Волки завыли — не хором, а по очереди, создавая жуткую, многоголосую мелодию. Пумы зашипели, их хвосты хлестали по бокам. — Уходите, — приказал Леви. — да побыстрее, пока я не передумал. Охотники бросились прочь, спотыкаясь о корни, ломая ветки. Их крики затихали вдали, но Леви всё ещё слышал их учащённое сердцебиение. Он повернулся к своей стае. — Убить всех, кроме того седого старика. Можете вдоволь наесться. Волки растворились в темноте. Пумы скользнули на деревья. Он остался один, глядя на луну, что висела над лесом, словно глаз, следящий за его местью.

***

Дождь лил беспрестанно, разбиваясь о мостовую и размывая очертания старого квартала. В тени переулка стоял Леви — неподвижный, словно изваяние. Его чёрная одежда сливалась с ночным мраком, а глаза, обычно скрытые под чёлкой, сейчас горели тусклым багровым светом. Двадцать лет назад он был другим. Не тенью, не монстром, а мальчиком, у которого была семья, дом, мечты. Он помнил всё до мельчайших деталей: Запах — едкий дым от горящих занавесок, смешанный с металлическим ароматом крови и святой воды. Звуки — крики родных, звон разбитого стекла, тяжёлые шаги охотников, их глухие голоса: «Он не мог далеко уйти!» Ощущения — холод мокрого булыжника под ладонями, когда он полз к окну; хруст сломанных рёбер при прыжке с третьего этажа; жгучая боль от серебряного клинка, оставившего глубокий порез на боку. А ещё он помнил лицо. Высокий блондин с зачёсанными назад волосами, стоявший в окне их особняка. Руки в карманах, на губах — холодная усмешка. Эрвин Смит. Он наблюдал, как Леви, истекая кровью, пытается спастись. Этот образ навсегда врезался в память — как клеймо. Далее: Бегство. Эрен, что спас его от неминуемой гибели. Боль. Погоня. Боль. Ритуал который связал их. Провал в памяти. Снова боль. Очнулся Леви в тёплой комнате. Лампа давала мягкий, желтоватый свет, а в воздухе витал запах трав и спирта. Над ним склонился мужчина — отец Эрена. Его движения были точными, без лишней суеты: он промывал раны, зашивал порезы, втирал мази с горьким ароматом. Леви слышал обрывки разговора: — Пап, что будет с Леви? — голос Эрена дрожал, срывался, — он же не умрёт? — Нет, не умрёт. И не плачь, чего ты?— резко оборвал Гриша. — иди, займись чем нибудь, помоги Микасе. Но когда Леви пришёл в себя, взгляд Гриши изменился. В его глазах не было ненависти только страх. Страх за сына, за семью, за привычный мир, где вампиры — враги. — Ты выживешь, — сказал он, глядя прямо в глаза Леви. — Но это всё. Уходи. Больше не смей возвращаться. Ты принесёшь несчастье моей семье. Слова ударили сильнее, чем серебряный клинок. Леви не ответил. Он просто поднялся, опираясь на стену, и ушёл. Не оборачиваясь. Первые месяцы он жил как зверь. Прятался в заброшенных домах, дрожа от лихорадки и вечного голода. Питался тем, что удавалось добыть — сырым мясом, кореньями, дождевой водой; спал, свернувшись калачиком, в углах, где не гулял ветер. Боль не проходила — ни физическая, ни душевная. Но именно она стала его двигателем. Постепенно он научился скрываться. Он стал тенью — той, что скользит по переулкам, растворяется в тумане, исчезает до того, как кто‑то успеет заметить. Он изучал углы зданий, находил слепые зоны, запоминал маршруты патрулей. Выслеживать. Он наблюдал за охотниками, как хищник за добычей. Запоминал их повадки, маршруты, имена. Каждый из них был для него не просто врагом — частью системы, уничтожившей его семью. Убивать. Тихо. Точно. Без лишних движений. Он не получал удовольствия от смерти — он видел в ней инструмент. Каждый убитый охотник приближал его к главному — к мести. Леви уродовал трупы врагов, выпивал всю кровь до последней капли давясь ею. Пил через силу. Охотники как будто специально жрали всякую дрянь которая была смертельно опасна для вампиров. Но он это делал для того, чтобы этот самодовольный блондин понял. Что Леви идёт за ним, стелит дорогу для себя трупами его товарищей и подчинённых. После каждой такой вылазки Аккермана наизнанку выворачивало от яда в их крови. Его тело билось в лихорадке. Он рвал свою плоть, проклинал весь этот мир. Спустя долгое время его тело выработало иммунитет и к серебру в крови охотников, и к маслу из чеснока. Всякие травы которые ели убийцы его семьи больше на него не действовали. Он не заводил друзей. Люди — уязвимы. Вампиры — подозрительны. Привязанность — мишень на спине. Он знал если позволит себе слабость, всё закончится. В его сознании навсегда застыл образ: высокий охотник, светлые волосы, зачёсанные назад. То с какой улыбкой он доставал арбалет. Это не человек. Что семья Леви сделала плохого? В чем провинилась маленькая сестра? Почему же их так жёстоко убили? Месть стала компасом. Леви собирал слухи, пробирался в лагеря охотников под личиной бродяги, изучал их базы. Он запоминал абсолютно все, любую мелочь, все детали. Он много раз представлял тот момент когда наконец доберется до него. Утащит этого мерзавца в самый глубокий и холодный подвал из всех возможных. Будет отрезать от него по кусочку. Отрывать ногти, вырывать зубы. Упиваться его кровью. Лицо Леви прорезала полуулыбка полуоскал. — Да... Я буду лечить твои раны. А потом наносить новые. И так по кругу, — шептал он, — ты у меня так просто не отделаешься, ублюдок. Испробую на тебе каждое оружие каким вы рубите моих сородичей и какими терзали моих родных. Я убью и изуродую всех кто окружает тебя. Он выдохнул и откинул голову на холодный камень сзади. — А следом я сделаю его вампиром и круг пыток повторится. Сгниет в какой нибудь канаве, сдохнет от жажды. Но даже этого будет, сука, мало чтоб отплатить тебе. В груди нарастала тугая волна ярости — она пульсировала в висках, обжигала горло, заставляла мышцы непроизвольно сокращаться. Его пальцы сами сжались в кулаки, глаза налились кровью. Движение было молниеносным — размытое пятно в тусклом свете. Правая рука взметнулась в сокрушительном ударе. Кулак врезался в камень с оглушительным треском, похожим на раскат грома. Звук разнёсся по городу — резкий, сухой, как выстрел. Он эхом отразился от стен, заставив дрожать витражные стёкла. В месте удара образовалась глубокая впадина. Края воронки были неровными, зазубренными, с острыми осколками камня. Несколько крупных камней вывалились из кладки, с грохотом рухнув на пол. Они раскололись при падении, подняв клубы известковой пыли. — Чёрт... —Он отступил на шаг, тяжело дыша. Грудь вздымалась, дыхание вырывалось короткими, горячими толчками. Багровый огонь в глазах постепенно угасал, возвращая зрачкам человеческий вид. Леви медленно опустил руку. Он сжал и разжал пальцы — костяшки слегка покраснели, но повреждений не было. Вампирская физиология уже начала заживлять микроскопические трещины в коже. Он провёл ладонью по краю воронки. Камни были холодными, шершавыми, но под пальцами ощущалась ещё не остывшая вибрация — словно стена продолжала дрожать от удара. Ярость не ушла — она просто сменила форму. Теперь это было не пламя, а холодный, режущий лёд, сковавший грудь. Леви чувствовал горечь и одиночество. Каждый шрам на его теле напоминал о том дне. Каждый крик жертвы эхом отзывался криками его близких. Ночь — его союзник. Дождь — его маскировка. Тени — его дороги. Он научился двигаться бесшумно, сливаться с мраком, превращать непогоду в преимущество. Боль — это топливо. Она не даёт забыть, кто он и зачем живёт. Каждое утро он просыпался с этой болью — она была его будильником, его мотивацией. Завтра он отправляется в горы. Там, скрывается лагерь охотников. Тренируют совсем ещё зеленых. Возможно, там будет и он — Эрвин Смит. Леви поправил ножны с серебряным клинком — трофей с прошлого убийства. В голове крутились обрывки воспоминаний: смех сестры, звенящий, как колокольчик; рука отца, тяжёлая и надёжная, на его плече; запах матери. Её забота и любовь. Всё это осталось в прошлом. Сейчас у него есть только месть. И она ведёт его вперёд. Он закрыл глаза, вдохнул сырой воздух. Где‑то там, в горах, его враг. И совсем скоро когти Аккермана сомкнутся на его горле. Дождь усилился. Леви растворился в темноте — бесшумный, неумолимый, как сама ночь.