Проклятие полукровки.

Четыре года назад.

Тёмный, сырой подвал. Воздух пропитан запахом плесени и железа. Эрен очнулся от тяжёлого, прерывистого сна. Голова гудела, словно после удара, а тело сковывала ледяная тяжесть. Он попытался пошевелиться — цепи зазвенели, впиваясь в запястья и лодыжки. Холодный металл обжигал кожу, оставляя на ней багровые следы. Эрен приподнял голову, оглядываясь. Каменные стены, покрытые мхом, низкий потолок, одинокая лампа, едва рассеивающая тьму. В углу — стол, заваленный колбами, склянками, инструментами, чьи острия поблёскивали в полумраке. За столом сидел человек. Его силуэт был смутным, но Эрен узнал его сразу. — Отец?.. Гриша медленно поднял голову. В его глазах не было тепла — только холодный, расчётливый блеск. — Ты наконец проснулся, — голос звучал ровно, почти безразлично. — Хорошо. У нас много работы. Эрен попытался сесть, но цепи натянулись, не давая сдвинуться с места. — Что происходит? Почему я здесь? Гриша встал, подошёл ближе. В руках он держал блокнот, исписанный аккуратными, чёткими строками. — Ты совершенно ничего не помнишь? Эрен в непонимании уставился на мужчину. — Ты стал монстром, — сухо бросил Гриша, — Чудовищно убил Карлу. Тот вампир которого ты притащил в наш дом что-то с тобой сотворил, верно? Эрен замер. Слова отца били как хлыст. Разум отказывался верить его словам. — Отец, я ничего не понимаю, — голос дрожал, — пожалуйста... — Рассказывай что с тобой сделал тот вампир, парщивец, — мужчина в сердцах ударил сына по лицу, — отвечай! Иначе я буду вытягивать это из тебя силой. Удары Гриши не наносили физического урона, но внутри Эрена разрывало на части. Он всхлипнул, но слёз не было. Глаза горели, но влага не появлялась будто даже тело отказывалось оплакивать то, что он совершил. — Он назвал это древним ритуалом, которой связал нас с ним. — Что вы делали?! Как происходил ритуал?! Отвечай! — Гриша вновь ударил Эрена, — не исыпытыай мое терпение. — Он был смертельно ранен и я тоже, я помог убежать от охотников, — слова давались с трудом, голос ломался и превращался в хрип, — он смешал свою кровь с моей чтобы я не умер! — Я разочарован, Эрен, — холодно сказал Гриша, — и пусть моя рука не дрогнет. Воспоминания вспыхнули, как осколки разбитого зеркала. Эрен задрожал. — Нет… не надо… — Закрой рот, — Гриша склонился над ним, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица сына. — Я должен понять как во что ты превратился. Гриша вернулся к столу, взял серебряный освещенный скальпель. Металл блеснул в тусклом свете. — Что ты делаешь? — голос Эрена дрогнул. Первый разрез — на предплечье. Эрен вскрикнул от боли, но отец даже не вздрогнул. Он наблюдал, как кровь, тёмная, почти чёрная, стекает по коже, как медленно затягивается рана. — Регенерация ускоренная, — пробормотал Гриша, записывая что‑то в блокнот. — Но не полная. Шрам остаётся. — Отец... пожалуйста.. Эрен сжал кулаки, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. Боль была острой, но ещё хуже было осознание: отец смотрит на него не как на сына, а как на… монстра. Гриша сел перед ним на корточки, задрал рукав и поднес свою руку к лицу сына. — Кусай, выпей крови, — сказал он. — Н-нет, не буду! — Эрен отвернулся. Но мужчина схватил его свободной рукой и ртом припечатал к своей коже. — Выпускай свои грязные клыки! — Нет! Эрен вывернулся и с нечеловеческой силой оттолкнул от себя отца. Тот впечатался в противоположную стену прерывисто дыша, держась за живот. — Парщивец. Хорошо, сделаем по другому. Он тяжело встал и подошёл к столу. Взял шприц, воткнул его к себе в руку. Молча смотрел как тот наполняется бардовой житкостью. Следом,подошёл, схватил парня за подбородок и надавил пальцами на щеки, заставляя того приоткрыть рот. Влил в него все до последней капли. — Только попробуй выплюнуть, я клянусь, я оборву твою жизнь прямо сейчас если не подчинишься, — с яростью в голосе прошипел Гриша. Парень проглотил кровь. Внутри что‑то ворочалось. Оно скреблось, билось, требовало выхода. Его кости хрустели, кожа горела, глаза жгло, будто в них засыпали песок. — Не сопротивляйся, — сказал Гриша, наблюдая за его судорогами. Но Эрен не мог не сопротивляться. Он чувствовал, как его сущность разрывается на части: одна — человеческая, слабая, испуганная; другая — звериная, жаждущая крови, свободы, разрушения. Он зарычал, и звук вышел нечеловеческим — низким, утробным. Когти прорвались сквозь кожу пальцев, оставляя на каменном полу глубокие царапины. — Интересно, — Гриша достал шприц. — Сейчас проверим, как твоя кровь реагирует на серебро. Следующие часы превратились в череду мучений: Гриша вводил ему в вены растворы с примесями серебра — Эрен корчился от жжения, будто внутри него разгорался огонь; он накладывал на раны повязки с травами — одни ускоряли регенерацию, другие замедляли её, заставляя Эрена чувствовать, как плоть заживает и снова разрывается; он фиксировал его реакцию на свет — солнечный и лунный, — записывая, как зрачки расширяются, сужаются, меняют цвет; он проверял его силу — привязывал к цепи груз, заставлял рвать железные прутья, отмечая, сколько времени требуется, чтобы мышцы восстановились после перенапряжения. Каждый эксперимент сопровождался записями. Гриша не говорил ни слова утешения, не объяснял, зачем это нужно. Он просто изучал. В редкие минуты, когда боль отступала, Эрен пытался достучаться до отца: — Почему ты так со мной?.. Я же твой сын… Гриша останавливался, смотрел на него, и в его глазах на мгновение проступало что‑то человеческое. Но затем он снова надевал маску холодного учёного. Эрен закрыл глаза. Внутри него монстр рычал, требуя вырваться. Человеческая часть умоляла о пощаде. Он не знал, сколько ещё сможет удерживать их в равновесии.

***

Настоящее время.

Четыре года. Четыре бесконечно долгих года в этом сыром, промозглом подвале, где время текло иначе — тягуче, как застывающая смола, и каждый день был копией предыдущего. Эрен давно перестал считать дни. Его календарь — шрамы. Его часы — звон цепей. Каменные стены, покрытые скользким мхом и пятнами плесени. В углах — паутина, в которой копошатся бледные насекомые. Воздух пропитан запахом сырости, железа и крови — он въелся в кожу Эрена, стал его вторым ароматом. В дальнем углу — стол Гриши, заваленный инструментами: скальпели, шприцы, колбы с мутными жидкостями, щипцы, зажимы. На стене — ряды полок с пробирками, в которых плавают странные образцы. Иногда Эрен слышал, как что‑то булькает в закрытых сосудах, будто дышит. Единственный источник света — масляная лампа, чей фитиль давно почернел от копоти. Её пламя дрожит, рисуя на стенах искажённые тени, похожие на танцующих демонов. Он уже не был тем ребенком, которого Гриша запер здесь в первый день. Время и пытки изменили его. Кожа стала бледной, сквозь неё проступали синеватые вены. На руках, ногах, торсе — шрамы: одни тонкие, едва заметные, другие — бугристые, уродливые. Некоторые раны так и не зажили до конца — по краям сочилась сукровица. Серебряные оковы которые были сделаны для ребёнка, но Эрен вырос. Металл врос в плоть, оставив глубокие борозды на запястьях и лодыжках. Кожа вокруг них огрубела, потемнела, а в местах постоянного трения появились язвы. Иногда, когда он шевелился, цепи звенели, и боль вспыхивала с новой силой. Мышцы жилистые, перетянутые, как канаты. Он стал похожим на скелет, обтянутый кожей. Волосы отросли ниже плеч, спутались, падали на лицо, скрывая глаза. Они прилипали к коже, пропитанной потом и кровью. Цвет глаз изменился. Теперь они то и дело мерцали багровым, особенно когда голод усиливался. Зрачки вытягивались в вертикальные щели, а веки тяжелели, будто хотели закрыться навсегда. Гриша не шутил. Он каждый день мучил юношу. Вводил в вены растворы с серебряной пылью. Кожа под ними чернела, покрывалась волдырями, а боль была такой, что Эрен сжимал челюсти до хруста, чтобы не закричать. Иногда Гриша оставлял его без пищи на неделю. Не человеческой еды, тем более крови. Тогда монстр внутри начинал рвать его изнутри, требуя насыщения. Он обливал Эрена ледяной водой, оставлял на каменном полу, пока тело не начинало дрожать в конвульсиях. Гриша намеренно наносил раны — глубокие, рваные — и наблюдал, как они затягиваются. Иногда он замедлял процесс, втирая в раны едкие составы. Так же Гриша говорил с ним — холодно, методично, описывая каждый шаг, каждую реакцию. Он называл Эрена «образцом», «объектом», никогда — сыном. В первые месяцы Эрен кричал. Звал на помощь. Умолял. Потом — просто рыдал. Но со временем голос пропал. Горло пересохло, а слова застряли где‑то внутри. Теперь он терпел молча. Даже когда боль становилась невыносимой, он лишь сжимал кулаки, впиваясь когтями в ладони. Кровь стекала по пальцам, но он не издавал ни звука. Его сознание стало лабиринтом, где каждый поворот ведёт в тупик. Вина не исчезла — просто стала частью его, как кости, как кровь. Он помнил мамино лицо в последние мгновения. Её глаза, полные ужаса. Её руку, тянущуюся к нему. Он знал: если бы мог вернуться назад, всё равно не успел бы остановиться. Монстр внутри был сильнее. Он смотрел на свои руки и видел не пальцы — а когти. Он чувствовал запах крови и понимал: ему нравится этот запах. Это пугало больше всего. Ненависть к отцу с каждым днём становилась все сильнее. Когда‑то он любил его. Очень сильно, так любят только дети. Теперь — только холодное, отстранённое понимание: отец видит в нём не сына, а загадку, которую нужно разгадать. Иногда Эрен ловил себя на мысли: «Он бы убил меня, если бы это дало ответ». Иногда, в особенно холодные ночи, на него накатывала апатия. Он больше не мечтал о свободе. Не думал о будущем. Его мир сузился до четырёх стен, цепей и боли. Он перестал чувствовать вкус еды, перестал замечать холод или тепло. Всё стало серым. В редкие минуты затишья, он вспоминал. Лето. Как они с матерью собирали ягоды в лесу. Она смеялась, а он бегал по поляне, чувствуя себя свободным. Отец читал ему древние трактаты о вампирах. Тогда это было интересно. Теперь — насмешка. Сестрицу Микасу. Эти воспоминания были как острые осколки стекла — прикасаешься, и ранишь себя ещё сильнее. Ещё он думал о Леви. О той ночи что которая перевернула все с ног на голову. Он — юный, наивный — бросается спасать Леви, не понимая, на что подписался. Чертов ритуал. Чертов Леви. Вампир. Все испортил. Отнял шанс на счастливую жизнь. Эрен сжимал кулаки, и когти впивались в ладони, но он не чувствовал боли — только жар ненависти. Он ненавидел Леви за то, что тот существует. За то, что его кровь течёт в венах Эрена. За то, что из‑за него он стал тем, кого боится даже собственный отец. Метка на его руке оставалась холодной. Леви был слишком далеко. Эрен не чувствовал его. Не мог отследить. Не мог достать. И это бесило ещё сильнее. Гриша приходил каждый день. Он говорил холодно, методично, записывал наблюдения. — Реакция на серебро замедляется. Возможно, организм адаптируется. — Уровень агрессии повышается. Нужно усилить седативные. — Регенерация тканей… Эрен слушал и думал: «Ты даже не видишь меня. Ты видишь только эксперимент». Парень мечтал разорвать отца в клочья. Иссушить его тело. Выпить все до последней капли. Сожрать все внутренности. Это пугало. Но ещё страшнее было то, что он хотел этого. Отец стал его палачом. Самый страшный кошмар. Он смотрел на запястье. Там, где когда‑то светилась связь с Леви, теперь — лишь бледный контур. «Он жив. Я знаю. Но он не чувствует меня. Он не ищет меня. Он забыл». Эта мысль жгла сильнее серебра. Леви не страдал. Не мучился. Не вспоминал. Он жил — а Эрен гнил в этом подвале, прикованный к стене, разорванный изнутри. Иногда он сжимал руку в кулак, будто пытаясь раздавить метку. Но она не исчезала. Она была частью его — как проклятие, как приговор. Мысль о том, что однажды он вырвется, найдёт Леви — и заставит его почувствовать ту же боль.Это было единственное, что удерживало его от безумия Он шептал в тишине: — Ты ответишь за всё. За мать. За меня. За то, кем я стал. И в этот момент монстр внутри него тихо рычал, соглашаясь.

***

Тоже время. Учебный корпус под командованием Эрвина Смита.

Вечер опустился на лес тяжёлой свинцовой пеленой. Дождь лил не переставая, размывая тропы и превращая землю в вязкую грязь. В сумраке между деревьями мелькнул огонёк — дрожащий, слабый. Это был факел, который едва удерживала израненная рука. Седой охотник, брёл, спотыкаясь, к учебному корпусу. Его плащ превратился в лохмотья, пропитанные кровью и дождевой водой. На лице маска из грязи, пота и запёкшейся крови. На плече зияла рваная рана, из которой сочилась тёмная жидкость, пачкая одежду. Он добрался до ворот и рухнул на колени. Стражники, заметив его, бросились на помощь. — Говори! Что случилось? — крикнул один из них, пытаясь поднять охотника. Но старик уже не слышал он потерял создание.

***

Охотник очнулся в лечебной палатке. Свечи бросали дрожащие блики на его измождённое лицо. Он говорил медленно, прерываясь на стоны, но каждое слово звучало как приговор. — Мы шли, изучали местность. Решили переждать ночь в ущелье. Он закрыл глаза, словно пытаясь стереть увиденное. — Они вышли из тумана. Волки. С деревьев рыча спускались дикие кошки. Их глаза… они светились, как угли. А шерсть… она была прозрачной, будто сквозь неё проглядывали кости. Словно вампиры в теле зверей Стражники переглянулись. Их лица побледнели. — Потом мы увидели его. Он назвался Леви Аккерманом. Он стоял в стороне, как король среди теней. Его глаза были двумя красными звёздами. Он не двигался, но я чувствовал, как он управляет ими. Каждым волком. Каждой пумой. Он смотрел на меня, прямо в душу. Голос охотника дрогнул. — Его ведёт месть и ненависть к нашему командиру. Я боюсь того что будет дальше. — он остановился и зашёлся в кашле. — прошу, передайте Эрвину чтобы он немедленно собирал людей и уходил отсюда. Когда охотник наконец замолчал, в комнате повисла мёртвая тишина. Только дождь стучал по крыше, будто отбивал ритм грядущей беды. Наконец, один из стражников спросил: — Он говорил ещё что-то? Охотник медленно поднял голову. Его глаза, полные ужаса, смотрели куда‑то сквозь стены, будто видели то, что скрыто от остальных. — Он сказал… — голос его стал почти неслышным, —...сказал... Старик замолчал. Потерял сознание. Охотник умер на рассвете. Его тело так и не смогли очистить от странного налёта — серебристой пыли, которая покрыла его кожу.

***

Эрвин скомкал письмо, бросил его на стол. Очередной рапорт об убийствах вампира. Его взгляд упал на карту, разложенную перед ним. Красные метки покрывали её, словно оспа: точки, кружки, кресты. Каждая — чья‑то смерть. Он взял ручку и сделал новые пометки. — Снова подобрался слишком близко, — проговорил Эрвин. — думаешь меня напугать? Тварь. За последний год город и его окрестности превратились в кладбище. Всего — шестьдесят жертв. Шестьдесят душ, чьи смерти стали кирпичами в дороге мести Леви. Эрвин нервно потер переносицу. Он догадывался о том, что тогда упустили юнца, не догнали. Обязательно выльется боком. Так и случилось. Он как призрак следовал за Эрвином. Командующий не задерживался на одном месте, они постоянно кочевали с места на место и Леви неумолимо шел по пятам да ещё и горы трупов оставлял позади. Смит знал, что если сейчас снова уйдет на другое место, Леви обрушит свой гнев на город охотников возле которого Эрвин поставил учебный центр. Эрвин стоял у карты, проводя пальцем по меткам. Его лицо было бледным, но спокойным. Глаза — холодные, как сталь. Эрвин не собирался играть по правилам Леви. Он знал: если выйти на открытую схватку, он проиграет. Леви был сильнее, быстрее, неуязвимее. Вампирская природа давала ему преимущество, которое не пересилить мечами и арбалетами. Да и к этому ещё добавить вампиров зверей. Охотников уже не хватает, молодняк ещё нескоро закончит обучение. Нельзя рисковать. Надо уходить. Глубже в горы. Ввести дополнительные меры обороны и защиты. — Соберите людей, — приказал он вошедшему помощнику. — Куда мы направимся, командир? — В горы. Дальше. Туда, где он не найдёт нас. Курсанты ещё не готовы к битвам. Помощник кивнул. Скрылся за дверью.

***

Эрен сидел, прижав колени к груди, уткнувшись лбом в холодное каменное основание стены. Его дыхание было ровным, почти беззвучным — он научился экономить силы даже на этом. Волосы слиплись и закрывали лицо. Глаза, когда‑то зелёные, теперь мерцали багровым отблеском в полумраке. Он отчаянно пытался уснуть. Гриша недавно ушел. Пытки позади но завтра снова все повторится. У его ног стояла миска с очистками. И бутылка мутной воды. И вдруг — едва уловимое. Словно паутинка, протянувшаяся сквозь сотни вёрст, коснулась его сознания. Эрен замер. Сначала он подумал, что это игра разума, очередной кошмар, проросший сквозь дремоту. Но ощущение не исчезало. Он почувствовал Леви. Не слова, не образ — лишь отголосок присутствия. Как далёкий звон колокола в тумане. Как одинокая звезда на чёрном небе. Но этого хватило. Внутри Эрена что‑то вздрогнуло. Монстр, дремавший под грузом безысходности, поднял голову. Но сейчас он не рвался наружу — он прислушивался. Эрен медленно открыл глаза. Его пальцы, скованные цепями, сжались в кулаки. Внутри поднимался жар, не физический, а тот, что рождается в глубине души, когда находишь то, о чем грезил очень давно. — Леви… — прошептал он. Голос звучал хрипло, будто прорвался сквозь толщу воды. Он знал, что именно чувствует: ненависть, боль, жажду мести. Всё смешалось в один клубок, но одно было ясно — он жив. Тот, из‑за кого его жизнь превратилась в ад, всё ещё где‑то там. И эта мысль, вместо того чтобы сломить, вдруг дала ему силу. Эрен закрыл глаза, сосредоточившись на той ниточке, что связывала его с Леви. Он потянулся к ней мысленно, как утопающий тянется к поверхности. Он цеплялся за это ощущение. Цепи зазвенели, когда он напряг мышцы. Сначала тихо, потом громче. Его тело, измученное годами пыток, вдруг отозвалось на призыв. Кровь, смешанная с вампирской сущностью, забурлила, разгоняя холод, сковывавший его кости. Он рванулся вперёд. Цепи натянулись, заскрипели — и не выдержали. Но освобождение оказалось куда страшнее, чем он ожидал. Металл, вросший в плоть за годы заточения, не желал отпускать свою жертву. С хриплым рыком Эрен рванул руку вверх. Раздался влажный хруст — кожа, сросшаяся с железом, начала разрываться. Боль взорвалась в сознании ослепительной вспышкой, но он не остановился. Ещё рывок — и часть кожи вместе с кусками мышц осталась на цепи. Кровь хлынула горячим потоком, заливая запястье. Он упал на колено, но тут же заставил себя подняться. Вторая рука. Ещё один рывок — ещё одна волна боли, от которой потемнело в глазах. Он чувствовал, как рвутся сухожилия, как металл скребёт по кости. В глазах темнело, руки начали медленно регенирировать. Он схватил свою ногу и потянул на себя. Оковы вросли глубже, оплели кости, словно корни древнего дерева. Эрен сжал зубы до скрежета, упёрся плечом в стену и рванул ногу вбок. Треск разрываемой плоти. Хруст. Крик, застрявший в горле. Он рухнул на пол, но тут же перекатился, хватая уцелевшую ногу. Ещё усилие — и он буквально оторвал себя от цепей, оставив в них куски мяса и лоскуты кожи. Эрен лежал на холодном каменном полу, истекая кровью. Дыхание вырывалось хрипами. Перед глазами плыли красные круги. Каждая клеточка тела кричала от боли, сводя с ума. Медленно, с трудом, он поднялся на четвереньки. Кровь стекала с рук и ног, оставляя тёмные лужицы на камне. Он посмотрел на свои раны — рваные края кожи, обнажённые мышцы, местами виднеющиеся кости. В его глазах разгоралось пламя — не багровое свечение монстра, а что‑то иное. Что‑то, что он давно считал утраченным. Воля. Эрен поднял руку, глядя на метку, что связывала его с Леви. Теперь она едва светилась, но он чувствовал её. Она была как компас, указывающий путь. Он знал: Леви далеко. Так как и знал то, что вампир тоже почувствовал его, что Эрен вырвался. Он встал на дрожащие ноги. Двинулся к выходу из подвала. Дверь, тяжёлая, окованная железом, не поддалась сразу. Эрен ударил по ней плечом, потом ещё раз — и она с грохотом рухнула, открывая путь в тёмный коридор. Воздух здесь был таким же сырым, но он вдыхал его жадно, как первый глоток свободы. Где‑то наверху, за пределами подземелья, светила луна — он чувствовал её свет даже сквозь толщу земли. Эрен остановился на пороге, обернувшись назад. Подвал, ставший его тюрьмой, теперь выглядел как могила, из которой он только что восстал. — Леви, я иду. — произнёс он, и его голос эхом разнёсся по коридору. — И ты ответишь за всё. Потом он шагнул вперёд, растворяясь в темноте. Метка на его руке едва заметно пульсировала, указывая путь. Где‑то вдали, за горами и лесами, Леви всё ещё шёл своей дорогой. Эрен объявил охоту на охотника.