Персиковая ветвь в объятьях тьмы. Экстры.

Тень от пагоды вытягивалась, цепляясь за позолоту крыш, когда маленький принц Ху Чжуанли покинул душную аудиторию. Воздух в императорском саду был густ и сладок, как забродивший нектар. Плети глициний, усыпанные лиловыми слезами, образовывали тайные гроты, и именно в один из таких гротов занесла его бездумная дорога. Он присел на прохладный камень, чтобы перевести дух, и в этот миг до него донеслись приглушенные голоса — шипящие и обрывистые, будто разговор двух змей. Он притаился, затаив дыхание, слившись с бархатной тенью. Всего в нескольких шагах, за стеной из жимолости, стояли Мастер Фу Лао и его старший ученик, Су Гуанжун. Лицо Фу Лао было подобно старой, потрескавшейся от времени керамической маске, но в глазах Су Гуанжуна плясали черные огоньки. – «…не время для сомнений, Учитель, — шипел Су Гуанжун, и его голос резал воздух, как отточенный клинок. — Император слеп. Двор прогнил. Новое солнце должно взойти над Поднебесной». – «Ты играешь с огнем, который спалит и тебя самого», — голос Мастера Фу Лао был глух и безучастен, будто он уже видел этот пепел. – «Огонь очищает. Никто не уйдет. Ни император… ни его дочери и сыновья». Слово «сыновья» повисло в воздухе, обжигая кожу Ху Чжуанли ледяным прикосновением. Сердце его, бывшее птицей в клетке груди, вдруг забилось с такой силой, что ему показалось — его слышно на весь сад, и оно вот-вот выскочит на волю. Он видел в мыслях все: алые струи на шелковых коврах, застывшие в вечном ужасе глаза отца, свою собственную маленькую, беспомощную жизнь, оборванную во цвете лет. Страх, острый и тошнотворный, поднялся по горлу. Но за ним, парадоксальным образом, пришла абсолютная, хрустальная ясность. Бежать? Его найдут. Сказать? Ему не поверят, а если и поверят, яд в кубке или шелковый шнур на шее найдут его быстрее любого клинка. Мир, который он знал, в одно мгновение рухнул, оставив его на краю пропасти. Рухнул, как и мечты о светлом будущем, что он представлял рядом со своим «гэгэ». Тот, кто всегда был рядом, кто помогал и поддерживал, улыбался в лицо – на самом деле постоянно ему врал. У него не осталось никого в этом мире. Даже Су Гуанжун от него отвернулся. И тогда, стоя в пышной тьме глицинового грота, глядя на кружево листьев на фоне багровеющего неба, маленький принц принял свое первое и последнее взрослое решение. Чтобы выжить, ему нужно было умереть. Умереть для разума, для власти, для любви. Единственная крепость, неприступная для заговорщиков, лежала в руинах его собственного рассудка.

***

Вечерний воздух в покоях принца был густым и тяжёлым, словно пропитанным свинцовой пылью. Последний луч солнца, пробившись сквозь резную решётку окна, упал на лицо Ху Чжуанли, и ему показалось, что это не свет, а раскалённое лезвие. Лёгкий озноб, пробежавший по спине за ужином, к ночи превратился в неистовый пожар. Жар поднимался от самых пят, выжигая разум, иссушая горло. Он лежал, глядя широко открытыми глазами в бархатный полог тьмы над ложем, и тени на столешнице казались ему то сплетающимися в заговор змеями, то силуэтами стражников у дверей. Вся ночь стала для него одним долгим, нескончаемым кошмаром. Лихорадочный бред кружил его по лабиринтам памяти: вот он, ребёнком, бежит по саду за разноцветной бабочкой; вот суровое лицо учителя, заставляющего зазубривать классиков; вот холодные глаза Су Гуанжуна, произносящего страшный приговор. Временами ему казалось, что он падает в бездну, и ветер свистит в ушах. Временами — что его заживо хоронят под тяжестью шёлковых одеял, и он не может крикнуть, не может пошевелиться. Он метался на промокшей от пота постели, стискивая зубы, чтобы не выдавать своего состояния слишком громкими стонами. Каждый час длился вечность, отмеряемый гулкими ударами гонга в ночной тишине дворца. Совершенно один. Никто так и не пришел. Никому нет до него дела. Даже собственной прислуге. Умри он сейчас, и об этом узнают лишь, когда рассветет. Но в самые тёмные, предрассветные часы, когда силы почти оставили его, в этом хаосе родилась ледяная, отточенная мысль. Как вспышка молнии, она озарила его сознание. Страх был сожжён жаром, и на его месте осталась лишь ясная, безжалостная решимость. Когда за окном послышались первые голоса птиц и небо начало светлеть, жар отступил так же внезапно, как и накатил. Слабость осталась, но ум его был холоден и чист, как отполированный клинок. Он поднялся с постели, подошёл к бронзовому зеркалу и долго смотрел на своё исхудавшее, бледное отражение. Затем он медленно, с почти ритуальной тщательностью, растрепал свои волосы. Снял с вазы засохший лепесток и воткнул его за ухо. На лице его не было ни страха, ни отчаяния — лишь пустота, которую ему предстояло наполнить игрой. Дверь скрипнула. В покои вошел Су Гуанжун с утренним чаем. Увидев его, он остолбенела. — Ваше высочество, вы... Ху Чжуанли повернулся к некогда самому близкому другу, что был роднее братьев. Он застыл на мгновение, глядя в пустоту поверх его плеча, а потом лицо его исказила блаженная, бессмысленная улыбка. — Смотри! — прошептал он с восторгом, указывая пальцем в угол. — Там танцует золотой журавль! Он учит паутину плести кружева! Он подхватил со стола шёлковый веер и, прижав его к груди, начал медленно кружиться, напевая бессвязную детскую песенку. В его глазах, столь ясных и умных ещё вчера, теперь плескалась лишь весёлая, бездонная пустота. Он не просто изображал — он надевал на себя маску, которая должна была навсегда срастись с его лицом. Он хоронил принца Ху Чжуанли, чтобы спасти безобидного безумца, которому уготована долгая, тихая жизнь в тени трона. И в такт его безумному танцу отстукивало в висках лишь одно: «Выжить. Любой ценой». Стоило в покои принца войти Мастеру Фу Лао, как мальчик остановился и залился смехом. — Смотрите! — воскликнул он тонким, звонким голосом, указывая пальцем на окно. — Розовый слон! Он танцует с луной! Он повернулся к ним, и в его глазах, плескалась лишь бездонная, радостная пустота. — Я — император бабочек! — провозгласил он, смеясь. — Все муравьи в моем саду носят шелковые халаты! Фу Лао и Су Гуанжун переглянулись. Ху Чжуанли кружился на месте, напевая бессвязную песенку, чувствуя, как горячие слезы подступают к глазам, но он не позволил им пролиться. Он смеялся, пока внутри у него все кричало. Он был больше не принц. Он был призраком, обреченным вечно бродить в позолоченных покоях своего разума, запертым в самой надежной из темниц. И он знал, взвалив этот крест на свои хрупкие плечи, что нести ему его придется всю оставшуюся жизнь. Длинную-длинную жизнь, в которой не будет ничего, кроме этого спасительного, добровольного безумия и тихого шепота правды на дне его души, ставшей ему склепом.