Первое крещение Богдана

В келье было холодно. Богдан сидел на голом полу, прислонившись к стене, обхватив колени руками. На левом плече все еще саднила царапина – след царского перстня. Он не плакал. Слезы высохли там, в опочивальне, вместе с последними остатками стыда. Теперь внутри была пустота и тошнотворная дрожь, как после долгой лихорадки. Запах от единственной лампады, тленного дерева иконы и сухих трав не мог перебить въевшегося в кожу смрада царской палаты – вина, пота, зелья, насилия. Напротив, на низкой скамье, сидел старец Нифонт. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, как руслами высохших рек, было спокойно, но глаза – темные, глубокие – смотрели на юношу с бездонной печалью. Он уже видел таких. Приходили сюда сломаные, оскверненные душой и телом, ища у Бога ответа, которого не было. — Говори, чадо, – голос старца был тихим, как шелест страниц ветхого молитвенника. - Излей горечь. Господь услышит. Богдан поднял голову. Глаза, еще недавно васильковые и ясные, теперь были тусклы, как закопченное стекло. Он открыл рот, но вместо слов вышел лишь сдавленный хрип. Казалось, язык прилип к нёбу. Он сглотнул ком горечи. — Они... – наконец прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. – ...как звери. Скоты. Не люди...,- он замолчал, вглядываясь в тень у ног старца, словно там вновь видел пляшущие фигуры, слышал дикий хохот, чувствовал прикосновения. - А дядя..., – голос сорвался в шепот, полный непонимания и ледяной ненависти. – Велел... стоять и терпеть. Слезы наконец хлынули. Тихо, без рыданий. Текли по грязным щекам, оставляя чистые дорожки. — Зачем?, – вырвалось у него, обращенное больше к небу, чем к старцу. - Зачем он меня туда привел? Зачем отдал им? Я ж... родня! Я ж..., – он сжал кулаки, ногти впились в ладони. – ...не хотел! Не просил этой милости! Нифонт медленно покачал седой головой. — Милость ли? Испытание ли? Господь ведает. Слобода... Геенна огненная на земле. Искушает она всех: и сильных, и слабых. Одних – властью, других – страхом, третьих... – он посмотрел на Богдана с безмерной жалостью, – ...плотью и духом. — Я не выдержу... – прошептал Богдан, обхватив голову руками. Дрожь усилилась, пробирая до костей. - Завтра... послезавтра... он опять позовет. Опять будет... это. Я не смогу! Я сойду с ума! Или... или умру! — Смерть – избавление, – тихо сказал старец. - Но Господь, чадо, дарует жизнь. И в самой Геенне можно найти путь спасения. Не ожесточай сердце. Не дай злу въесться в душу глубже, чем въелся в тело смрад сей, - он поднял руку, благословляя. - Молись. Молись о прощении им. Молись о спасении души своей. Ищи силу не в ненависти, а в... в смирении перед Волей Божьей. Как мученики первых веков. "Смирение". Слово повисло в воздухе тяжелым камнем. Богдан смотрел на старца, не понимая. Как смириться с этим? Как не возненавидеть дядю, царя, весь этот проклятый мир? Молитва? Он попытался прочесть: "Отче наш..." – но слова смешались в голове с пьяными воплями и хриплым царским смехом. Он снова сглотнул ком. Смирение не пришло. Пришло только ледяное отчаяние и понимание, что здесь, в этой келье, ему не помогут. Бог Слободы был другим. Злым. Ненасытным. И его пророком был Малюта. — Не могу..., – прошептал он, вставая. Ноги подкашивались. - Не могу молиться. Не за них. Не сейчас. Он повернулся и, не прося благословения, побрел к выходу, оставляя старца одного в мерцающем свете лампады. Нифонт перекрестил его уходящую спину. В его глазах была бесконечная скорбь. Он знал: этот юноша уходит не в мир, а обратно в пасть Геенны. И надежды вырваться у него почти нет.