Венец победителя

Он игнорировал меня уже неделю. Сбегал буквально — завидев в коридоре, делал вид, что вспомнил о срочных делах, или внезапно оказывался в компании этого слизеринского старосты, Нотта. Они сидели на ступеньках у Большого зала, переговаривались, а я проходил мимо, небрежно, будто меня это не трогает. Хотя, конечно, трогало. Ещё как. Розье явно не знал, как реагировать на мой новый ход. Краснел, запинался, вечно хватался за тетрадь, будто за щит. И это было прекрасно. Я добился этого не силой, не знаниями, не привычным превосходством, — а чем-то гораздо проще и подлее. Банальным флиртом. Пара взглядов, чуть дольше, чем нужно. Шепот слишком близко. Улыбка, не для всех, а только для него. И он сломался. Не до конца — но трещина уже пошла. Я видел, как она углубляется каждый раз, когда я проходил мимо. Он весь такой правильный, замкнутый, холодный. Но стоит подойти чуть ближе — и этот лёд трещит, оголяя что-то живое, тёплое, почти беззащитное. Меня от этого знобит, будто я трогаю что-то запретное. Сегодня — вечер Хэллоуина. Замок уже украшен свечами, тыквами и этими нелепыми летучими мышами, что парят под потолком. Все носятся, готовятся к вечеринке. А я жду только одного — когда он появится. Он не сможет не прийти. Рози слишком воспитанный, чтобы пропустить официальный праздник. И вот там я его и поймаю. Не на глазах у всех — зачем. Где-нибудь в тени, между факелами, в коридоре за залом. Прижму к стене, не касаясь, просто нависну — достаточно, чтобы почувствовал тепло. Я уже представляю, как он покраснеет. Как с него слетит вся эта холодная маска. Он всегда старается выглядеть сдержанным, будто всё под контролем. Но я-то знаю, как легко его выбить из равновесия. Стоит лишь чуть-чуть приблизиться, чуть тише заговорить — и дыхание у него сбивается. Он не знает, чем ответить на такое. На мою близость. На мой взгляд, который держится на нём чуть дольше, чем положено между “однокурсниками”. А мне хочется докопаться до сути. Что там, под этим спокойствием? Страх? Влечение? Злость? Неважно. Главное — я узнаю. Музыка бьёт в виски, гул голосов, вспышки смеха, кто-то уже успел расплескать огневиски, запах карамели и дыма витает под сводами. Младшие курсы давно разошлись — остались мы, старшие, те, кому уже можно почти всё. Шестой, седьмой. Все факультеты вперемешку, границы стёрлись, как и здравый смысл. Кто-то нарядился вампиром, кто-то оборотнем. Я устроился на большом диване у стены, закинув ногу на ногу. Из полумрака всё видно идеально — как они танцуют, кружатся под музыку, как горят свечи в стеклянных шарах, как свет играет на лицах. Я делаю вид, что расслаблен, что мне всё это интересно. На деле — выжидаю. Его всё ещё нет. Раз в пару минут взгляд невольно скользит к двери. Может, не придёт. Может, решил пересидеть в башне, с этим своим Ноттом. Но я знаю его слишком хорошо. Он из тех, кто не может позволить себе не появиться — слишком правильный, слишком дисциплинированный, чтобы просто спрятаться. И потому он обязательно придёт. Позже, когда шум чуть стихнет, когда можно будет пройти, не ловя на себе лишних взглядов. Такой уж он — любит порядок даже в хаосе. Я подношу бокал к губам, пью огневиски, притворяясь, что наслаждаюсь вкусом. На самом деле жду этот момент — когда в дверях мелькнёт его силуэт. Тогда всё вокруг затихнет. Тогда начнётся вечер, ради которого я вообще сюда пришёл. Музыка меняется — более низкий ритм, глухой, тягучий. Пары двигаются медленнее, кто-то уже не держит дистанцию, тени сплетаются. Воздух пахнет воском и чем-то сладким, приторным — праздником, который чуть-чуть перегрелся. Я чувствую, как тёплое пламя от свечей касается кожи. И где-то внутри — тот же огонь, нетерпеливый, живой. Он появится. Я знаю. Он вошёл так, будто эта вечеринка — его. Не приглашённый — хозяин. Двери даже не скрипнули, просто вдруг в шуме, в мелькании света и смеха — я его увидел. Белая рубашка в пятнах крови, не настоящей, конечно, грим, но выглядело чертовски правдоподобно. Где-то ткань разорвана, чуть ниже груди — будто когти, будто кто-то вырвал из него сердце, а он только усмехнулся в ответ. Джинсы рваные, потертые, босые ноги ступают по каменному полу так спокойно, как будто весь зал — его сцена. И чёрт, как ему это шло. Никогда бы не подумал, что меня могут возбудить чьи-то голые ступни, эти лёгкие шаги, уверенные, тихие. Каждый его шаг — как удар по нервам. Я поймал себя на том, что забыл дышать. Волосы чуть растрепаны, глаза — светлые, холодные, но сейчас в них что-то другое, мягкое, почти пьяное. На губах размазана красная краска, или, может, помада — не понять. Или... кровь? От этой мысли по спине пробежала дрожь. Вспомнился тот плевок, горячий, солёный, унизительный и почему-то до безумия возбуждающий. Вдохнул глубже, будто пытаясь проглотить то, что не имеет вкуса. Но не помогло. Всё внутри напряглось, сжалось, будто тело само вспомнило, каково это — быть рядом с ним, в миллиметре. Он оглядел зал, не спеша, лениво, взгляд цеплял лица, свечи, бутылки, потом — меня. Коротко, будто случайно. Но я почувствовал этот взгляд кожей. Мир перестал звучать. Музыка, смех, голоса — всё стало фоном. Есть только он, босой, в рубашке с пятнами крови, и я, застывший на диване, как добыча, что вдруг поняла — охота идёт уже не с её стороны. Я отчаянно хотел... Хотел, чтобы подошёл. Хотел снова увидеть, как краснеют его губы, как срывается дыхание. Хотел коснуться. Хотел, чтобы снова плюнул, если нужно — хоть так, лишь бы снова на меня. Но, конечно, он не подошёл. Даже не взглянул снова — будто и не заметил меня вовсе. Сзади к нему тут же приблизился Нотт, этот вечно услужливый слизеринец, который, похоже, считает себя его тенью. Подал бутылку с пивом, что-то сказал ему на ухо, и оба засмеялись. Смех короткий, лёгкий, но от него внутри всё перекосило. Нотт чуть приобнял его за плечи — вроде бы просто, по-дружески, но рука задержалась, на секунду дольше, чем позволено. Ничего. Я ещё отыграюсь. Пускай сейчас он рядом с ним, пускай все думают, что это игра. Пускай. Главное, что я уже знаю, где у него слабое место. И тронуть его могу только я. Я снова откинулся на диван, притворяясь безразличным, хотя пальцы невольно сжимали бокал. Виски внутри дрожал — как будто отражал моё собственное нетерпение. За спиной послышались голоса, громче других, чуть насмешливые. Я узнал их сразу — Грюм и Блэк. Эти двое всегда говорили так, будто весь мир — их личная сцена. — Глянь, как вырядился, — сказал Грюм, — он точно с ним трахается. — Аластор, ты, конечно, не обижайся, но тебе ничего не светит с Розье, — ответил ему Блэк — Посмотрим ещё, — отрезал Грюм. Я сделал вид, что не слышу, но ухо само выхватывало каждое слово. Так вот оно что. Грюм влюблён в Рози. Вот почему они тогда на него напали в дуэльном клубе. Не из-за баллов, не из-за правил — из-за него. А он, похоже, просто отшил его. Конечно отшил. Ему бы ни за что не подошло это — грубое, прямолинейное, без намёков. Розье любит, когда с ним играют. Когда слова звучат, как вызов, но между строк — прикосновение. И это умею только я. Я медленно обернулся, бросил взгляд в сторону, где стояли они, смеясь. Грюм заметил меня, прищурился — почти вызов. Я усмехнулся в ответ, спокойно, холодно, с тем выражением, которое всегда бесило. И всё-таки приятно знать, что в этой комнате я не один, кого сводит с ума этот Розье. Просто я — единственный, кто готов признать, что сходит. Тепло уже разливалось по венам — не от огневиски, а от того, что я всё это время смотрел на него. Как он закидывал голову, смеясь. Как блестела краска на его губах. Как я хотел провести по ней языком. Невыносимо хотел. — Скучаешь? — по обе стороны от меня плюхнулись Мэри и Доркас, обе в одинаковых блестящих масках, как будто сошедшие со сцены школьного театра. Гриффиндорки, вечно уверенные, что могут оживить любой вечер. — Жду чего-нибудь весёлого, — пожал я плечами, не отрывая взгляда от него. — Можем устроить, — протянула Мэри, прижимаясь ко мне. От неё пахло мёдом и ромом, дыхание горячее, слова почти касаются кожи. Я знал эти их игры. Они встречались между собой, но когда становилось скучно — тянули в постель кого-то третьего. — Смотря что вы можете мне предложить, — ответил я, даже не пытаясь скрыть усмешку. Конечно, меня это не интересовало. Я сидел с ними только ради него. Чтобы он заметил. Чтобы видел — меня, окружённого, желанного. Чтобы понял, что я могу играть в эти игры без него. — Можем что-то организовать погорячее, — прошептала Доркас мне в ухо, и пальцы её легли на моё колено. Я даже не посмотрел на неё — просто мельком взглянул через зал. И поймал его взгляд. Он действительно заметил. Стоял чуть поодаль, бутылка всё ещё в руке, глаза прищурены, губы тронуты почти улыбкой. Не от удовольствия. От раздражения. От ревности, может быть. И этого уже было достаточно. — Как насчёт игры? — сказал я громче, будто невзначай. — Игры? — переспросила Мэри, моргнув. — Да. В бутылочку, например. Чтобы все немного... развлекались. — Я сказал это невинно, с той самой улыбкой, которой привык прикрывать намерения. Доркас, конечно, подхватила мгновенно — она всегда любила внимание. Поднялась с дивана, сделала пару шагов в центр комнаты, и, приложив ладони к губам, крикнула: — Эй, ребята! Как насчёт поиграть в бутылочку?! Зал взорвался. Крики, смех, кто-то свистнул, кто-то уже тащил пустую бутылку из-под лимонада. Музыка чуть стихла, все двинулись ближе, образуя полукруг. Пары, одиночки, те, кто давно хотел повода прикоснуться — всё смешалось. Свет дрожал, лица переливались. А я просто сидел, глядя, как он медленно идёт ближе. С бутылкой в руке. С этим холодным выражением — будто всё под контролем. Я не уйду сегодня с пустыми руками. Хоть что-то, но сделаю. Все начали рассаживаться по кругу — кто на подушках, кто прямо на полу, кто-то залез на диван. В воздухе стоял густой запах алкоголя, сладковатого дыма и пролитого сидра. Музыку приглушили, только низкие удары баса глухо отдавались в стенах, а пламя в тыквах подрагивало от сквозняка. Я сел ближе к центру, ноги небрежно скрестил, чувствуя, как начинает приятно шуметь в голове. Эван расположился напротив, как специально, будто и не заметил меня. Рядом с ним — его приятель. Они переговаривались тихо, почти вполголоса, но я видел, как плечо Нотта то и дело касалось плеча Розье. Сука. — Подвинься, Крауч, — рявкнул кто-то сбоку. Конечно, кто ж ещё — Грюм. Сел почти вплотную, шумно выдохнув, плечом задевая моё. Он явно рассчитывал, что бутылочка остановится на нём и Розье. Что Эван не посмеет отказаться и всё-таки поцелует его. Ну-ну. Бутылку поставили в центр круга — обычная, из-под огневиски, блестит в отблесках свечей. Кто-то засмеялся, кто-то свистнул. Мэри, конечно, уже устроилась поближе к Доркас, они обвили друг друга руками, делая вид, что им просто холодно. — Ну что, начинаем? — выкрикнул кто-то. — Начинаем! — подхватили остальные. И когда первая рука взялась за горлышко бутылки, я поймал взгляд Эвана. Он смотрел на меня прямо, спокойно, даже чуть насмешливо. Как будто знал, что я не просто хочу этой игры. Я её придумал ради него. Бутылка закружилась по кругу, отражая в стекле оранжевые всполохи тыквенных свечей и блики от чар света, что плавали под потолком. Все наблюдали, как она медленно замедляет ход, скользит по полу, дрожит — и наконец останавливается. Горлышко указывает на Регулуса Блэка. Второй конец — на Итана, моего соседа по комнате. — О-о-о! — взревела толпа. — Рег! Итан! Они переглянулись, оба слегка смущённые, но не особо сопротивляющиеся. В комнате стоял тот тип веселья, где все позволено — раз в году, в ночь Хэллоуина. Регулус усмехнулся краешком губ, сделал вид, что это не более чем игра, и наклонился. Итан не успел даже опомниться — короткий, чуть неловкий поцелуй, и всё. Комната взорвалась аплодисментами и свистом. — Ещё! — кто-то выкрикнул. — Глубже! — Хватит вам, — пробормотал Рег, отстраняясь, и откинулся назад, будто ничего не произошло. Я засмеялся. Но не из-за поцелуя. Из-за того, что в углу, у стены, Сириус уже кипел. Он рычал сквозь зубы, сжимал кулаки, глядя на брата так, будто хотел вытащить его из круга за шиворот. — Вот же черт, — пробормотал я под нос. — Маленький Блэк получил сцену, а старший — припадок. Смех сдержать не удалось. Я сделал глоток огневиски — обжигающе, сладко, с дымком. Вены приятно зазвенели. — Крути, крути! — скандировала толпа, требуя продолжения. Я наклонился вперёд, в полумраке мерцали лица, глаза, блестящие от выпивки и азарта. Следующая очередь. Бутылка снова пошла по кругу, завораживая движением. — Уууу! — раздалось сразу, как только она остановилась. На этот раз — Лили Эванс и Нотт. — Уже интереснее, — сказал я себе, чуть усмехнувшись. Все наблюдали с затаённым дыханием. Лили покраснела, но гордо подняла подбородок, а Нотт ухмыльнулся, явно не против сыграть героя вечера. Они приблизились, и я заметил, как в нескольких шагах от них Эван смотрит… спокойно. Слишком спокойно. Поцелуй случился — лёгкий, на публику, но всё равно достаточный, чтобы комната загудела. А Розье не дрогнул. Ни жеста, ни взгляда. Значит, не вместе. Значит, всё ещё свободен. Я уже перестал следить за тем, на кого теперь указывает бутылка. Смех, свист, крики — всё смешалось в один гул, будто сквозь воду. Я смотрел только на него. Эван сидел, слегка откинувшись назад, локоть лежал на колене, а пальцы сжимали бутылку. Его рубашка — белая, мятая, в пятнах «крови», — скользила по ключицам, при каждом движении открывая всё больше кожи. Свет от тыквенного огня пробегал по ним, оставляя рыжие отблески. Волосы чуть взлохмачены, губы — та самая размазанная «кровь» — и от этого казалось, будто он кого-то действительно укусил. Босые ступни. Он по-прежнему был босой — и почему-то это цепляло сильнее всего. Не должно было. Но я видел, как его пальцы чуть сжимаются, когда он перемещает ногу, как мышцы играют под кожей, как будто в этом простом движении — вся небрежность, вся свобода, которую он себе позволял. Рядом кто-то хохотал, кто-то уже валился на пол после очередного поцелуя, а я — будто отрезанный от всего этого мира. Всё внимание — на него. Он наклонился к Нотту, что-то сказал ему, уголки губ дрогнули, улыбка мелькнула — и тут же исчезла. Я поймал этот миг, как ловят вспышку света в темноте, и от этого внутри стало горячо, почти больно. Виски уже приятно шумел в голове, но не помогал — наоборот, обострял. Мне хотелось снова увидеть, как он смеётся. Хотелось подойти, опуститься перед ним на колени и сказать: «Хватит прятаться за этими гримами, за этим Ноттом, я тебя вижу». Вместо этого я просто налил себе ещё, сделал глоток, не сводя с него глаз. Он двигался лениво, гибко, в каждом жесте — какая-то хищная грация, как у кота, что знает, что на него смотрят, но не собирается реагировать. Бутылка закрутилась снова, толпа заорала, кто-то уже целовался в центре круга — но для меня всё это стало фоном. Только он — босой, красивый, непредсказуемый, мой личный Хэллоуин, от которого я сгораю медленно и безвозвратно. Он поднял бутылку, чуть прищурился, как будто собирался кинуть вызов всему кругу. Смех стих. Люди подались вперёд, кто-то даже захлопал в ладони. Эван покрутил бутылку резким, уверенным движением — она закружилась, блестя в отблесках чар. Все следили за её бегом, и я вместе с ними, только внутри всё напряглось, как струна. Бутылка замедлилась, описала ещё пол-оборота, прошуршала мимо меня, дрогнула — и замерла. Стекло указывало куда-то между мной и Грюмом. Почти на меня. Почти на него. Проклятье. — Ну! — крикнул кто-то. — Выбирай, Розье! Толпа загудела, подстёгивая. Эван приподнял голову, и взгляд его скользнул сперва на Грюма, потом на меня. Не растерянный. Не нерешительный. Он смотрел, как актёр, прекрасно знающий, что делает, и растягивал момент, играя на публику. — Не знаю даже, — сказал он, чуть растягивая слова, и уголки губ дрогнули. — Целуй! Целуй! Целуй! — скандировали вокруг, уже пьяные, возбужденные, жаждущие зрелища. Я откинулся на спинку дивана, стараясь выглядеть равнодушным. Внутри всё горело. Грюм, наоборот, чуть подался вперёд, с довольной ухмылкой, будто уже видел, как Эван тянется к нему. И тут Рози медленно встал. Тишина словно сама собой упала в комнату. Он не спешил, расправил плечи, легко откинул прядь волос со лба. Испачканные губы чуть изогнулись в ленивой усмешке. Он остановился ровно между нами — напряжение в воздухе можно было ощупать руками. Я услышал, как за спиной кто-то прошептал: — Он выберет Грюма, Крауча он не переносит. — Не факт, — ответил другой голос, с ноткой предвкушения. Толпа замерла. Грюм расправил плечи, самодовольно прищурился. Он был уверен — сейчас Розье сделает шаг в его сторону, и вся эта история с нашим соперничеством закончится на глазах у всех. Но Эван умел ломать ожидания. Он жил ради этого. Он сделал шаг — к Грюму, медленно, будто подтверждая все догадки. Пауза. Ещё шаг. Почти рядом. Я уже видел, как тот расплывается в улыбке. И тут Розье резко остановился. Поднял голову, оглядел всех — и сказал, негромко, но так, что услышали все: — Если уж мне придётся мучиться с этим поцелуем, так будем мучаться вдвоём. На секунду тишина стала абсолютной. Потом он повернулся — и направился ко мне. Не спеша. Каждое его движение было рассчитано. Он двигался так, будто подчинял себе пространство — лёгкий шаг, чуть опущенные ресницы, и этот нарочито безразличный вид. Но глаза... глаза смотрели прямо на меня. Я не пошевелился. Даже когда он остановился в полушаге, а потом — сел. Просто взял и оседлал мои колени. Не вплотную, не вызывающе, но достаточно, чтобы все в комнате ахнули. Смех, визг, шёпот — всё слилось в одну волну. Он устроился, как будто ему здесь было место. От него пахло дымом, пряностями, чем-то живым, жарким. Его волосы скользнули по моей щеке, а дыхание обожгло кожу. — Давайте, целуйтесь! — выкрикнул кто-то, и толпа снова загудела. Я почти не слышал. Всё, что существовало — это он, слишком близко, слишком реальный. Эван посмотрел мне в глаза — без насмешки, без вызова. Просто посмотрел, как будто мы были одни. И поцеловал. Мягко. Не напоказ, не ради зрителей — просто, будто между нами не было войны, игр, ненависти. Я знал этот вкус только в своих снах, а теперь он был на моих губах. Гул толпы растворился, мир сузился до этого касания. Я не ответил сразу. Не потому что не хотел — просто боялся, что если пошевелюсь, всё исчезнет. А потом его губы чуть дрогнули, и я всё-таки вдохнул — глубоко, дрожащим грудным звуком — и поцеловал в ответ. И мир взорвался — свист, аплодисменты, крики. Но я их не слышал. Он отстранился первым. В уголках губ осталась едва заметная улыбка. Толпа ревела, но для меня мир сжался до одного человека — Рози. Он отстранился всего на несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы я заметил, как помада растеклась по его губам, оставляя ярко-красные следы. Я понимал: часть этого цвета теперь и на моих губах. Он медленно пытался подняться с моих коленей, но я не дал ему шанса. — Рози, мы в детском саду что ли? Это разве был поцелуй? — сказал я тихо, почти шепотом, но с настойчивостью, от которой не было отмашки. Рука дернулась сама, притянув его за шею. Он оказался вплотную ко мне, и я почувствовал его тело под руками, мягкое и напряжённое одновременно. Воздуха становилось мало, дыхание сбивалось — наши рты слились, и язык мой беззастенчиво исследовал его рот. Он пытался отстраниться, но движения были слишком медленными, слишком робкими. Толпа ревела, но я почти не слышал её — звуки растворялись в бешеном ритме сердца, в собственном дыхании, в том, как Рози поддаётся, сопротивляется и одновременно удерживает меня ногами. Я резко приподнялся и, не отпуская, перевернул нас на пол. Теперь я оказался сверху, между его ног, чувствуя каждое движение его бедер, каждой мышцы, каждой дрожащей нервной реакции. Его руки пытались меня оттолкнуть, но мои уже обхватывали его всё: волосы, талию, бёдра, спину — я буквально ощущал каждую часть его тела, как будто это мой мир. Его ноги прижимали меня к себе, словно инстинктивно удерживая. Он даже не понимал этого — или притворялся, что не понимает. А я продолжал целовать его, ощущая, как его дыхание смешивается с моим, как каждый вдох он делает в такт моему сердцу. И вдруг — ледяное касание. Палочка приложилась к моему горлу под подбородком. Я мгновенно понял: это его единственный шанс вырваться. Он не мог использовать заклинание, поэтому ткнул меня и… я оторвался. Мы оба задыхались. Его щеки пылали, губы красные, глаза сияли смесью испуга, волнения и чего-то непостижимого. Он оттолкнул меня, чтобы разорвать контакт. — Вот это зрелище! — раздался крик из толпы. Аплодисменты, свисты, смех — всё накрыло нас с новой силой. Я остался над ним, тяжело дыша, ощущая, как напряжение постепенно спадает, но внутри всё ещё горит. Его грудь поднимается и опускается, дыхание частое и неровное. — Ты охренел, Барти… Крауч! — задыхаясь, выдавил он сквозь зубы. Я даже не успел что-то ответить, как он вскочил на ноги и ушёл, босой, с растрёпанными волосами, будто весь мир вокруг перестал существовать. Итан похлопал меня по плечу: — Вот это шоу. Я пожал плечами, равнодушно, но внутри всё горело: — Нужно же как-то вас развлекать. Не выдержав, я поднялся и пошёл за ним. Больше не мог оставаться там, среди смеха, шума и аплодисментов. Не мог отпустить его. Мне было плевать на взгляды и слухи, на чужие разговоры о нас. Звук текущей воды привёл меня к ванной. Он стоял у раковины, опустив голову под холодный поток, волосы промокли, капли стекали по шее. — Жарко? — спросил я тихо, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он дёрнулся, почувствовав моё присутствие. — Какого хрена ты там устроил? — хрипло проговорил он. Я приблизился, голос стал мягче, провокационнее: — Так ты первый меня поцеловал. — Да, но не так… — пробормотал он, будто сам не понимал, что испытывает. Я сделал шаг вплотную, притянул его за талию к себе. Его тело оказалось горячим и влажным, волосы липли к коже, а щеки горели ярче, чем любое пламя. — Ну чего ты, Рози, засмущался как первокурсница? — Отвали, Крауч! Ты специально это делаешь! — голос дрожал, хриплый, но в нём читалось больше раздражения от собственной растерянности, чем от меня. — Что? — я наклонился ближе. — Намёки свои, типа между нами что-то есть! Я улыбнулся, холодно и уверенно: — А разве нет? Он мотнул головой, отводя взгляд: — Нет! Не так... Не то... Я не позволил ему отстраниться. Притянул ближе, почувствовав, как его дыхание неровное, губы дрожат, сердце колотится. — Правда? — тихо спросил я, губы почти касаясь его уха. Капли воды стекали с его волос, щеки пылали, помада всё ещё оставляла яркие следы. Я видел, как он борется с собой, хочет отстраниться, но не может. — Мне нужно это смыть… — показал он на лицо, голос хриплый, слабый, почти детский. — Так давай, — сказал я в ответ, наклонившись к его шее. Он тихо согласился: — Угу. Он обернулся к зеркалу, спиной ко мне, а я не отходил, прижимаясь к его спине, чувствуя каждое движение, каждое дрожание. Эван пытался смыть помаду с лица, но вода смывала её лишь частично. Я видел, как его пальцы нервно растирают следы, но результат был скудный. То и дело он поглядывал на меня через зеркало, глаза блестели смесью раздражения, стыда и скрытой возбуждённости. И я больше не мог сдерживаться. Глядя в эти глаза, отражённые в стекле, я медленно опустил голову и коснулся губами его шеи. Он тяжело вздохнул, дрожь пробежала по телу. — Перестань… — хрипло сказал он, но вместо того чтобы отстраниться, откинулся на меня чуть больше, словно подсознательно давая мне доступ к себе. Я продолжал, целуя, обнюхивая, ощущая каждый изгиб шеи, каждое движение его плеч. Его рука сжала мои волосы, вцепилась крепко, но он так и не отстранился. В этот момент раздался пьяный, насмешливый голос: — Серьёзно, с Краучем? Ты такая шлюха, Розье! Нотт, Крауч, а кто ещё? А строил из себя недотрогу! Голос Грюма, полный подколки и грязной насмешки, мгновенно разрушил интимность момента. — Иди куда шёл, Аластор! — прорычал я, чувствуя, как злость разгорается внутри, мешая любому контролю. Но Эван уже пришёл в себя. Он резко вырвался из моих рук, оттолкнулся, его тело напряжённое и горячее, и ушёл прочь. Я остался один у зеркала, дыхание сбившееся, сердце колотилось так, что казалось, его слышно было даже через шум воды. Всё мгновение, которое я хотел растянуть до бесконечности, улетучилось за секунды. Пиздец.