Венец победителя

— Я умоляю, Эван, выручи меня. Можешь просить что хочешь. Регулус стоял напротив меня в коридоре, прямо перед входом в спальню. Вид у него был отчаянный, почти комичный — руки сложены, будто молится, глаза щенячьи. — И как ты себе это представляешь? — я приподнял бровь. — А если кто-то узнает? — Никто не узнает! — зашипел он, оглядываясь. — Мы всё провернём тихо. Просто поменяемся после ужина, и всё. Главное — не шуметь. Я закатил глаза. Знал я эти его «главное тихо». Обычно всё заканчивалось тем, что кто-нибудь что-нибудь узнавал — чаще всего Сириус. — Главное нам с Краучем не поубивать друг друга, — буркнул я. — А как он на это отреагировал? Не против? — Ну пожалуйста, Эван! — Регулус сделал шаг ближе. — От этого зависит моя судьба. Ты же знаешь, что Сириус меня пасёт, он специально придирается. А Барти вроде не против, он сказал, что ему всё равно. Я скептически усмехнулся. — Да уж, — сказал я наконец, понимая, что этот взгляд с нижней губой дрожащей не отстанет, пока не получит своё. Регулус мгновенно расцвёл. — Так это правда? — спросил он вдруг, хитро прищурившись. — Что именно? — я нахмурился. — То, что рассказывает Грюм. Я сжал губы. — Нет, — отрезал я, — у него просто разыгралась фантазия. Я хотел поскорее сменить тему. Разговоры Грюма обычно не приносили ничего хорошего, особенно когда касались меня. — Так кто к кому придёт? — спросил я, делая вид, что меня больше волнует логистика, чем слухи. — Ты к Итану или он в нашу комнату? Регулус засиял, будто только этого ждал. — Я к нему, а Барти к тебе. В нашу комнату. Я поморщился. — Ох, Рег, мне это не нравится. Он, конечно, уже не слушал. Глаза блестят, губы в улыбке — точно ребёнок, который провернул что-то гениальное. — Спасибо, Эван! — выпалил он, хлопнул меня по плечу и умчался вниз по коридору, пока я не передумал. Я проводил его взглядом и тяжело вздохнул. «Спасибо, Эван», ага. А потом, как всегда, всё пойдёт к чертям, и виноват буду я. Он вошёл в мою комнату, конечно, как к себе домой. Без стука. С улыбкой — дерзкой, самодовольной — прошёл прямо к моей кровати и с размаху плюхнулся на неё. — Это моя кровать, а не Регулуса, — сказал я холодно, не отрывая взгляда от стола. — Я знаю, — ответил он тоном человека, которому всё дозволено. Как же он меня бесит. Его походка, голос, манера сидеть, вытянувшись во весь рост, будто весь мир к его услугам. Эта беззастенчивая наглость, с которой он смотрит, словно всё вокруг создано для его развлечения. — Итан мне все уши прожужжал, — продолжил Барти, вытягивая ноги, — что Регулус останется у него с ночёвкой. — Угу, — буркнул я, наклонившись над пергаментом. Чернила чуть дрогнули на кончике пера, но я сделал вид, что полностью поглощён эссе по защите от тёмных искусств. — Чем займёмся? — протянул он, растягивая слова. Голос у него был ленивый, но за ним всегда скрывалось что-то... настораживающее. Он любил проверять границы. — Я делаю домашку, — отрезал я. — А ты просто не мешай мне. Тишина повисла ненадолго. Я услышал, как он перевернулся на бок, будто устраиваясь удобнее. Через пару секунд: — Ц-ц-ц, Эван, — протянул он, и я почувствовал, как у меня по спине прошёл раздражающий холодок. — На вечеринке ты был поразговорчивее. Я вздохнул, поставил перо в чернильницу и повернулся к нему. Он лежал на моей кровати, опершись на локоть, смотрел прямо на меня. Глаза блестели — слишком живые, слишком внимательные. — На вечеринке я был пьян, — ответил я. — Так что не путай обстоятельства. — Жаль, — усмехнулся Барти. — Мне даже показалось, что мы начали ладить. — Ошибся, — сказал я. Он хмыкнул, не вставая. — Посмотрим. Ночь длинная. Я снова отвернулся к столу, стараясь не показать, как он действует мне на нервы. Скрип пера, тихое дыхание за спиной, шелест ткани, когда он перекинул ногу через край кровати. Я понимал, что в этой «обмене комнатами» ничего хорошего не будет. Но было уже поздно отступать. Он всё ещё лежал на моей кровати, будто забыл, где находится. Я повернулся к нему, сложив руки на груди. — Тебя никто не видел? — спросил я. Барти даже не шелохнулся. — Рози, — сказал он спокойно, — ты так боишься, что кто-то узнает, что я ночую у тебя в комнате? — Нет, — ответил я, садясь на край стола. — Просто не хочу, чтобы потом обсуждали мою личную жизнь. Он приподнялся на локтях, глядя на меня с чуть заметной усмешкой. — А я уже вхожу в твою личную жизнь? Я хотел что-то ответить, но он перебил: — Хотя, если подумать, Грюм уже всем всё донёс. Нам вроде нечего скрывать. — Крауч, — устало сказал я, — я буду с тобой только в твоей фантазии. Он хмыкнул, будто это его нисколько не задело, и устроился ещё удобнее, закинув руки за голову. — Зато фантазия у меня богатая. Я закончил эссе. Чернила уже подсохли, рука слегка ныла от письма. Я аккуратно сложил пергамент, перевернул перо и наконец позволил себе вытянуться в кресле. Барти всё это время лежал и читал какой-то журнал, хмыкая и фыркая в особо «гениальных» местах. Когда я поднялся, он сразу оживился. — Наконец-то, — сказал он, откладывая журнал. — Чем займёмся? — Я буду спать, — ответил я. — А ты как хочешь. Он выгнул бровь. — Рози, ты как послушный мальчик ложишься спать в девять? Завтра ведь выходной. Можно поспать подольше, можно... и не спать. — И что ты предлагаешь? — спросил я устало, хотя заранее знал, что ничего хорошего. Он пожал плечами, уголки губ дрогнули. — Мини-вечеринку? Я вскинул взгляд. — Тебе прошлой не хватило? Он чуть прищурился, лениво усмехнувшись. — Нет. Особенно... продолжения. Я покачал головой. — Допустим, я соглашусь. Только руки держи при себе. — Обещаю, — сказал он, и, клянусь, лицо у него светилось от довольства. Он встал, вытянулся, зевнул — и выглядел настолько самодовольным, что мне захотелось швырнуть в него подушку. Я лишь вздохнул и сел на край кровати. — И что в твоём понимании "мини-вечеринка"? — спросил я. — Ну... — Барти оглядел комнату, словно прикидывая возможности. — У нас есть две кровати, окно с видом на озеро, и немного огневиски, которое я предусмотрительно захватил с собой. Он достал из сумки невинно поблескивающую фляжку. — Ты ненормальный, — сказал я. — Зато весёлый, — ответил он. — Давай, Эван, один вечер без твоей угрюмости. Не бойся, не отравлю. Он подкинул мне флягу, и я, сам не заметив как, поймал. Я покрутил её в руках, посмотрел на Барти — тот смотрел с ожиданием, даже с каким-то азартом. — Ладно, — сказал я наконец. — Только один глоток. — А там посмотрим, — улыбнулся он. Он придвинулся ближе, сел напротив, подперев подбородок рукой, глаза блестели в полумраке. И я в который раз поймал себя на мысли: не понимаю, чего во всём этом больше — раздражения или странного, опасного притяжения. Огневиски шло как никогда. Один глоток перешёл в другой, потом ещё один — и стало чуть легче. Мир будто смягчился по краям. Голова приятно кружилась, руки отяжелели, а язык сам начинал говорить то, что обычно держишь при себе. Барти вытянулся на кровати, облокотившись на подушки, и лениво спросил: — Так что там насчёт Грюма? Чем снежный принц из Слизерина его так обидел? Я усмехнулся. — Просто он через чур поверил в себя, — сказал я, чувствуя, как тепло огневиски расползается по груди. — Я отшил его пару раз, но, видимо, не дошло. Я перевернулся на спину, лёг на кровать и уставился в потолок. Тени от огня в камине плясали по каменным сводам, и на секунду стало почти уютно. — Я не удивлён, — сказал Барти. — Почему? — Потому что Грюм ведёт себя так, будто ему кто-то что-то должен. Особенно ты. — Он усмехнулся, коротко, без веселья. — Не удивлюсь, если он до сих пор уверен, что у него есть шанс. Я хотел ответить, но он вдруг начал шарить по карманам. Через секунду вытащил тонкую магловскую сигарету. — Только не вздумай курить у меня в комнате, — предупредил я, приподнимаясь на локте. — Поздно, — сказал он и уже чиркнул зажигалкой. В воздухе вспыхнул короткий золотой свет. Он затянулся, глаза прикрыл, потом медленно выдохнул. Серый дым потянулся вверх и растворился в полумраке, пахло чем-то острым, чужим — магловским, но не неприятным. — Серьёзно, Крауч, — сказал я, глядя на него сквозь лёгкую дымку. — Хочешь, чтобы нас отчислили за нарушение всех школьных правил за один вечер? — Знаешь, Рози, — сказал он тихо, — я в жизни не видел, чтобы кто-то так боялся просто жить. Я фыркнул. — А я не видел, чтобы кто-то так стремился всё разрушить вокруг себя. — Значит, у нас с тобой баланс, — сказал он. Я отвернулся к стене. Но где-то под рёбрами, в том самом месте, где жгло огневиски, что-то неприятно сжалось — от его голоса, от этой странной уверенности в каждом слове. Он подался ко мне ближе и я не сразу понял, что именно происходит, пока не почувствовал жар у губ. — На, — протянул он сигарету, с насмешкой в уголках рта. — Не буду, — отвернулся я, стараясь выглядеть равнодушным. — Просто скажи, что боишься, — голос его был низкий, чуть хрипловатый. — Ну не все такие оторванные, как ты, — ответил я, глядя в сторону, на тёплое мерцание огня в камине. Он усмехнулся и поднялся с кровати, плавно, как кошка, подошёл ближе, сел рядом, на край моей постели. Я почувствовал, как матрас прогнулся, как колено его почти коснулось моего бедра. — Давай, Рози, — сказал он тихо, чуть наклоняясь. — Нарушать правила — это приятно. Он говорил это с таким удовольствием, словно каждое слово само по себе было грехом. Я не знал, куда смотреть. Глаза сами собой нашли его — блеск в них был лукавый, но не злой, какой-то зовущий. Щёки мои вспыхнули. — Я не умею, — сказал я тихо, почти шёпотом. Он чуть усмехнулся. Втянул дым, медленно, будто смакуя, а потом неожиданно потянулся ко мне. Я даже не успел отпрянуть. Тёплое дуновение — и губы его едва коснулись моих, не поцелуй, нет — просто касание, между вдохом и выдохом. И вдруг горло обожгло: он выдохнул дым прямо мне в рот. Я закашлялся, резко, глаза заслезились. Он чуть отстранился, всё так же улыбаясь — нагло, самодовольно, будто только что доказал что-то важное. — Видишь, — прошептал он, совсем рядом, — не так уж и страшно. И взгляд у него был уже не насмешливый, а странно мягкий, опасно близкий к чему-то другому. Я молчал, стараясь не показать, как сильно колотится сердце. Голова плыла — от дыма, от его близости. Всё вокруг будто размылось, границы комнаты растаяли. Я резко вдохнул, пытаясь вернуть себе хоть немного ясности, и откинулся на подушку. Ткань была прохладной, но дыхание Барти — горячим, слишком близким. Он не отстранился, наоборот — лёг рядом, на ту же подушку, словно ему было тесно в собственном теле и нужно было место в моём воздухе. Я зажмурился, решив не двигаться. Может, уснёт. Может, уйдёт. Но вместо этого почувствовал, как его пальцы осторожно, лениво перебирают мои волосы. Не грубо, не настойчиво — будто изучают. Каждое движение отзывалось в теле странным током, как будто меня гладили по нервам. Я хотел что-то сказать, отпустить какую-нибудь колкость, но язык не слушался. Всё внутри тянулось то ли к отдыху, то ли к чему-то опасному, чего я сам не хотел назвать. Он наклонился ближе, и я почувствовал, как губы его почти касаются уха. — Ты красивый, Рози, — выдохнул он тихо, тёпло. Я хихикнул, но смех вышел каким-то странным, дрожащим. — Ты пьян, Крауч, — прошептал я. Он не ответил. Только усмехнулся где-то совсем рядом, а пальцы его всё ещё путались в моих волосах — медленно, нежно, будто хотел запомнить на ощупь. И в полумраке казалось, что за стенами не существует ни школы, ни друзей, ни правил — только этот вечер, запах дыма и чужое дыхание у самого лица. Он провёл пальцами по моему лицу — легко, как будто проверяя, не исчезну ли я, если дотронется. Потом ниже — вдоль шеи, по вороту пижамной рубашки. Мне было странно хорошо, тревожно и тепло, даже если всё это просто игра, просто его очередной способ проверить границы. Когда я почувствовал, как он начинает возиться с пуговицами на моей пижаме, я схватил его за руку. — Барти, — выдохнул я. Он чуть улыбнулся, тихо, почти шепотом: — Шшшш, я ничего тебе не сделаю, Рози. Я отпустил. Не знаю зачем. Может, потому что в его голосе не было угрозы. Он продолжил — медленно, будто ничего не значило. Я открыл глаза и встретил его взгляд. — Ты же обещал, что не будешь… — начал я, но не успел договорить. Он замер, а потом убрал руки, сцепив их за спиной. Между нами повисло напряжение — густое, как воздух перед грозой. Мне вдруг стало холодно от того, что он остановился. Я ожидал, что он посмеётся, скажет очередную глупость, но он просто смотрел — как будто решал, стоит ли разрушить ту невидимую стену, которая ещё нас держала. В комнате стало тихо. Мне вдруг не понравилась эта тишина — слишком правильная, слишком холодная. Я хотел, чтобы он пошутил, рассмеялся, вернул всё обратно. Но он не пошутил. Он просто посмотрел — внимательно, будто искал что-то в моём лице. И в следующий миг — приблизился. Его губы коснулись моих, осторожно, как проба, но в этом касании было столько тепла, что я уже не смог дышать. Губы обожгло. Я хотел сказать, что это глупо, что всё не так, но вместо слов только притянул его ближе. Всё смешалось — дым, вкус огневиски, его дыхание. И я подумал, что, может, завтра всё это покажется безумием. Но сейчас — я просто не хотел, чтобы он останавливался. Он целовал меня глубоко, как будто хотел стереть всё, что было до этого момента — воспоминания, страхи, сомнения. Как на прошлой вечеринке, только теперь нас не окружали посторонние взгляды, и это делало всё ещё опаснее, ещё горячее. Я отвечал ему так же жадно. Притворяться больше не имело смысла — всё внутри меня горело. Его руки держали крепко, словно боясь отпустить, а дыхание было тяжёлым, неровным, прямо у горла. — Блядь, Эван… — выдохнул он, и в этом звуке было всё: раздражение, желание, отчаяние. – Да, — прошептал я ему в губы. Я не дал ему отстраниться, притянул ближе ногой. Он коротко выдохнул, почти сорвавшись на стон. Между нами не осталось воздуха — только жар, давящий, бессловесный, и напряжение, от которого невозможно было отвести взгляд. Его губы скользнули ниже по шее, и я выгнулся навстречу — не от боли, не от страха, а от того, что всё внутри будто оборвалось. Он останавливался на мгновение, словно проверяя границы, но всё же шёл дальше, не встречая моих глаз, и всё же ощущая каждую мою реакцию. Когда его язык коснулся соска, я сжал его волосы в руке и застонал. Он ответил ещё активнее, лаская второй сосок. — Рози, скажи мне остановиться сейчас… — хрипло просил он, и тут же снова прижимался ко мне горячим ртом. Я не сказал ничего. И правда была в том, что я не хотел, чтобы он останавливался. Никогда никого не желал так, как его в этот момент. Он переместился между моих ног, и теперь я ощущал его полностью, как он — меня. Каждое движение, каждый толчок, каждое касание — всё было настолько близко, что я терял границы между нами. — Твою мать, Барти… — выдохнул я, когда он снова поднялся к моей шее, втягивая кожу чрезмерно сильно, и это было сладкой болью. Он толкнулся бедрами сильнее, и я не смог сдержать громкий стон. — Перестань так стонать, а то я кончу только от этого, — хрипло шептал он мне в ухо. Эти слова зажгли во мне ещё ярче. Его руки блуждали по моим бедрам, притягивая ближе, и я чувствовал, как щеки горят от румянца. — Не останавливайся… пожалуйста… — выдохнул я, хватаясь за его плечи. Он только улыбнулся, губы скользнули к моей шее, оставляя горячие следы, а бедра толкались ритмично, каждый удар заставлял меня прогибаться навстречу ему. Его руки скользили по моему телу, сжимали, держали, не давая ни отстраниться, ни передохнуть. — Ты ведь мой… — хрипло прошептал он, пальцы скользнули к внутренней стороне бедра, притягивая ближе. — мооой.. Я стонал, теряя рассудок от этого соприкосновения, ощущая каждый дюйм его тела на себе. Его губы оставляли следы на шее, плечах, грудной клетке, будто рисовали меня заново, а движения бедер становились всё настойчивее, давя, возбуждая. — Барти… — хрипло выдохнул я, — так… слишком… Он усмехнулся, скользя губами по моему уху, и вновь толкнулся, будто проверяя, насколько я готов. Его дыхание смешалось с моим, горячее, тяжёлое, и я больше не мог различить, где заканчивается он и начинаюсь я. — Тогда давай… — прошептал он снова, губы скользя вниз по шее, оставляя тёплые следы. Я сжал его ещё крепче, чувствуя, как мы слились полностью — дыхание, кожа, движение, стон. Каждое касание было острым, обжигающим, и я понимал: сейчас есть только он, я и это напряжение между нами. Внутри меня всё вспыхивало, сжималось, дрожало, и я чувствовал, как накатывает волна, которую невозможно остановить. — Барти… — застонал я, хватаясь за его плечи, — боже… — Вот так… — хрипло прошептал он, губы коснувшись моих, — всё это — моё, только моё… Когда он толкнулся особенно сильно, я больше не выдержал. В тот момент, когда я сдался, он последовал за мной, горячо застонав прямо в мой рот, и я почувствовал, как он кончил. Он мягко перекатился с меня и лёг рядом, обнимая плечо. Дыхание медленно возвращалось в норму, тело всё ещё дрожало от накала. — Всё нормально? — хрипло спросил Барти, когда мы, наконец, отдышались. — Не знаю… — честно ответил я, ощущая, как сердце постепенно успокаивается. Я почувствовал, как он магией аккуратно убрал все следы с наших тел — маленькая магическая забота, которая заставила меня улыбнуться. — Ты же меня не выставишь сейчас за порог? — осторожно спросил он, чуть улыбаясь. Я тихо хихикнул: — Я мог бы… — начал я, но не успел договорить, как раздался неожиданный стук в дверь. Ночь. Кто может стучаться в такое время? Регулус точно не вернётся. Я взглянул на Барти, он на меня. Сделал тихий жест: — Спрячься за дверью, только тихо, иначе нам пиздец, — прошептал я ему в ухо. Он кивнул. Я подошёл к двери и открыл её. Замок щёлкнул, но никого не было… и вдруг передо мной появился Сириус Блэк, скрытый под мантией невидимкой. — Какого хрена? — выдохнул я, ошеломлённый. Следом Грюм снял мантию: — Где мой брат? — спросил Сириус, взгляд настороженный. Значит, он точно пасёт Регулуса. Нужно срочно что-то придумать. — Он в душе, — ответил я, пытаясь не выдать ни намёка на панику. Грюм тем временем уставился на меня, а я стоял без рубашки, только в пижамных штанах. Я поднял бровь, мол, чего смотришь, но он продолжал пялиться, будто пытался выучить меня наизусть. — Мы подождём его у вас в комнате, — сказал Сириус, уже шагнув вперёд. Я резко заслонил дверь телом: — Нет, я уже собирался спать. — Ты себя вообще видел? — прошипел Грюм, и я ничего не понял: ни тон, ни смысл. Сириус тихо хихикнул: — Шея Розье… Я инстинктивно коснулся шеи — засосы. Да, они точно там были. — Так, блядь, а ну валите отсюда в своё стадо! — рявкнул я, чувствуя, как кровь закипает. Но Грюм шагнул ближе: — С кем ты спишь, Эван? С Ноттом? С Краучем? — С обоими, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. Он сделал шаг вперёд, готовый что-то сказать. — Аластор, не нужно. Сейчас поднимете шум — и придёт Слагхорн, — вмешался Сириус, голос твёрдый. — Передай Регулусу, что нас ждёт серьёзный разговор, — добавил он мне, и я кивнул. Вернувшись в свою комнату, я закрыл дверь на замок, чувствуя одновременно усталость, напряжение и смех, который хотелось сдерживать. Барти тихо выглянул из-за шторы и встретился со мной глазами, и мы оба чуть улыбнулись — ночь обещала быть долгой. — Пиздец… — выдохнул я, опустив голову на подушку и ощущая остатки напряжения после неожиданного визита. Барти тихо хихикнул и коснулся меня плечом: — Хочешь, я ему врежу? — его глаза блестели игриво, но в голосе слышалась лёгкая усталость. — Не… давай уже спать, — сказал я, качнув головой. — Достаточно на сегодня. Я лёг на спину, ощущая мягкость простыни, и Барти тихо улёгся ко мне, обняв сзади. Его тело прижалось, создавая уютное тепло, дыхание стало ровным. — Обещаю не приставать… — шепнул он мне в шею, и губы оставили лёгкий, нежный поцелуй. Я усмехнулся и повернулся к нему плечом: — Спи уже. Если будешь пинаться ночью — пойдёшь в другую постель. — Спокойной ночи, Рози… — тихо ответил он, всё ещё прижимаясь ко мне. — Спокойной ночи, Барти, — выдохнул я, ощущая, как тепло его тела передаётся мне, а тревога и напряжение ночи постепенно растворяются. Я закрыл глаза, и впервые за долгое время почувствовал спокойствие и тепло. Его руки, лёгкое давление на мою талию, мягкое дыхание — всё это было словно маленькая крепость, место, где можно быть собой.