Венец победителя

Когда я наконец понял, как нужно действовать с Эваном, когда подобрал тот самый ключ — тонкий, почти незаметный, — я был по-настоящему счастлив. Это чувство даже пугало: слишком острое, слишком живое. Рози всегда казался неприступным, нерушимым, как будто сделанным из мрамора. И вдруг — трещина. Маленькая. Но моя. Первые моменты, когда он поддавался, были почти нереальными. Как он смущался, опуская глаза. Как краснели его скулы, стоило мне приблизиться вплотную. Как цепко он хватал меня за запястье, когда я показывал ему, кто здесь главный. Он был таким мягким подо мной. И при этом отдавался с таким жаром, таким голодом, что я сам терял голову. Меня пьянило это сочетание: ледяная маска и кипящая под ней жизнь. Я хотел, чтобы мы были вместе официально. Чтобы все знали: Розье — мой. Я даже начал подстраивать моменты, делал это красиво, ненавязчиво, но достаточно явно. Перекидывал взгляд через стол, вставал слишком близко, специально проходил мимо него в коридоре так, чтобы пальцы едва касались ткани его рукава. Мне нравилось представлять, как они, наблюдатели, соединяют точки и делают вывод. Мне нравилось, что он не отталкивал. Но все пошло не так. Вместо того чтобы все поняли, что у Эвана уже есть тот, кто умеет снимать его маску, школа вдруг разглядела самого Эвана. Как будто впервые увидела, что под его холодностью есть огонь. Что он может быть живым, ярким, желанным. И теперь он стал центром внимания. Не только популярным — нет, это было и раньше. Теперь за ним охотились. Все хотели узнать, кто же заставил его так сиять. Каждый идиот решил, что имеет шанс. К нему теперь было просто не подобраться: куда бы он ни шел, вокруг кто-то крутился, что-то спрашивал, что-то предлагал. И меня это бесило. Дико, глухо, до скрежета зубов. Эван, конечно, вел себя холодно. Никто ведь не понимал, что он сам хотел подчиниться. Что ему нужно, чтобы кто-то поставил его на место, сломал его контроль, дал опору. Что под всем этим ледяным спокойствием прячется дрожь. Но никто этого не видел. Никто, кроме меня. Только я мог его удержать. Только я мог его согнуть. Только я знал, как звучит его сорванный голос, когда он перестает играть. И чем труднее было к нему прорваться теперь, тем сильнее я был уверен: Я не отступлю. Он будет моим. Когда я вошёл в аудиторию, шум стоял такой, будто там обсуждали не урок, а чью-то коронацию. И в центре — он. Эван Розье, мой Розье. Только сейчас выглядел так, будто принадлежит всем, кроме меня. Вокруг него сгрудилась целая свита — полукругом, как придворные вокруг юного короля. Кого там только не было: смеющиеся девчонки, парни из старших курсов, даже пара тех умников из клуба зельеварения. Все смотрели на него — вверх, заинтересованно, голодно. Он занял моё место. За моим столом, как будто это само собой разумеется. Значит, ты тоже хочешь поиграть, Рози. Хорошо. Я умею играть жёстче. Кто-то из Слизерина, какой-то самодовольный придурок, уже успел устроиться рядом с ним, улыбаясь так, будто надеялся выпросить у Розье хотя бы взгляд. Я даже не смотрел на него. Просто положил руку ему на плечо и мягко, но с такой силой, что он понял намёк, вытолкал его с моего места. Тот открыл рот — но тут в аудиторию зашёл преподаватель. И парень моментально стушевался. Я сел рядом с Эваном. Так близко, что наши колени почти касались. Наклонился к нему, будто просто слушаю начало лекции, и тихо прошептал: — Нарываешься, Рози? Он не повернул голову. Только дёрнул бровью — нервным, раздражённым движением. И продолжил делать вид, что слушает. Смотрел на доску, не моргая, будто пытаясь не реагировать. Но его плечи были напряжены. Меня это только заводило. Я медленно опустил руку под стол и положил ему на бедро. Пальцы легко скользнули выше, к внутренней стороне. Его тело дёрнулось, будто я подпустил в него ток. — Отпусти, Крауч, — прошипел он так тихо, что услышал только я. Голос у него пересох, сиплый. Я не отпустил. Наоборот — сжал крепче, впиваясь пальцами так, чтобы он понял, кто здесь решает, что кому делать. Он резко втянул воздух. Покраснел так сильно, что это было видно даже при тусклом свете аудитории: скулы налились жаром, кончики ушей стали почти алыми. Он кусал губу. От реакции, которую так отчаянно пытался скрыть. И мне захотелось довести его до той грани, где ледяной Розье перестаёт быть королём толпы — и становится тем, кем был той ночью. Моим. Я почувствовал, как он пытается выровнять дыхание — тщетно. По тому, как дёрнулась мышца на его щеке, было ясно: я пробил оборону. Уже. Он продолжал смотреть на доску, будто пытаясь вцепиться взглядом в формулы, чтобы не выдать себя. Но я чувствовал, как дрожит его колено, как он сжимает пальцы… Ах, Рози. Как же ты смешно пытаешься держать лицо. Я медленно наклонился к нему, так что мои губы почти коснулись его уха: — Тебе нравится, когда я сжимаю тебя вот так? Он резко повернул голову, почти столкнувшись со мной носами, и прошипел: — Барти, прекрати… сейчас… не… Он хотел сказать “нельзя”. Но сдавленный стон, который вырвался у него вместо слов, испортил задумку. Я чуть усилил давление пальцев. Он был возбуждён, я чувствовал это. Его дыхание перехватило. Зажмурился на секунду — и сразу распахнул глаза, понимая, что так только выдаёт себя. Преподаватель в этот момент повернулся к классу, задавая вопрос. И свита вокруг Розье — вся его маленькая придворная толпа — одновременно обернулась на него, видимо ожидая, что их “принц” как всегда отстрочит идеальный ответ. — Мистер Розье? — прозвучало из-за кафедры. Он вздрогнул. Я не убрал руки. Специально. Он попытался открыть рот, но вышел только хрип. — Эван? — уточнил преподаватель. Я видел, как у него дрожит шея, как он сжимает губы, как яростно пытается вернуть себе контроль. Он вдохнул. Слишком глубоко. Слишком неровно. И всё-таки выдал ответ — чистый, холодный, безошибочный. Как будто в нём и не бушевал пожар, который я только что раздувал. Толпа вокруг облегчённо закивала — восхищённая, обожающе-покорная. Им не понять. Когда внимание преподавателя переместилось дальше, я наклонился к нему ещё ближе: — Умница, — шепнул я. Он медленно повернул ко мне голову. Его глаза — тёмные, расплавленные, злые — прожгли меня насквозь. — Крауч, — выдохнул он, — я тебя… убью. — Попробуй, — улыбнулся я. Я собирался довести его до конца. Но он резко поднял руку. — Мистер Розье? — преподаватель приподнял бровь. Эван сглотнул, голос сорвался: — Можно… можно мне выйти? Плохо себя чувствую. Я едва не рассмеялся. Такой твёрдый, ледяной Розье — и такой голос? Нет, малыш, никто в классе не поймёт, что именно с тобой происходит. — Конечно, — кивнул профессор. Эван почти опрокинул стул, вырывая сумку из-под парты дрожащими руками. Из заднего ряда кто-то спросил, в порядке ли он — и Эван только глухо промычал что-то нечленораздельное, даже не повернув головы. Он просто хотел убежать. Мило. Но я не собирался его отпускать так просто. Я поднял руку без всякой спешки, будто мне действительно всё равно. — Да, Крауч? — преподаватель посмотрел на меня. — Можно и мне выйти? Я… забыл одну важную вещь в прошлой аудитории. И я уже закончил задание. — Идите. И… проверьте, пожалуйста, как там Эван, — профессор нахмурился, явно обеспокоенный. — Он выглядит болезненно. Как бы ему плохо не стало. Я почти почувствовал вкус победы. — Обязательно, — сказал я мягко. Почти заботливо. В коридоре стояла тишина. Лишь отдалённо слышно, как группа студентов проходит по галерее этажом выше. Я увидел его — он стоял у стены чуть дальше, одной рукой держался за подоконник, пытаясь сделать вид, что просто отдыхает. Но по его дыханию, по тому, как ритмично подрагивают плечи, было ясно — он сбежал, потому что едва держался. Улыбка расползалась сама, тёплая, сладостная, неудержимая. Ну что, Рози. Теперь ты уже не будешь таким дерзким. Я подошёл к нему в два шага. Он даже не успел обернуться — схватил его за запястье и рывком потянул в сторону ближайшего закутка, узкого пространства между лестницей и стеной, где почти не бывает студентов. Он зашипел, резко обернувшись: — Отпусти меня… Голос тихий, но неуверенный, сорванный. Не приказ — просьба. Он пытался вырвать руку, но делал это как-то… лениво, без намерения. Будто сам не мог до конца решиться — защищаться или поддаться. Я тянул его дальше, и он, несмотря на слова, послушно шёл за мной, хоть и пытался вечно сохранять видимость сопротивления. — Я не разрешаю тебе так меня касаться… — выдохнул он, глядя в пол. — И так со мной говорить. Его голос дрожал. Он озвучивал свои правила, но сам их уже нарушил. Когда мы оказались в тени закутка, я резко втолкнул его внутрь. Он мягко ударился спиной о стену, дёрнулся, поднял взгляд. Глаза — огромные, растерянные, злые, влажные от напряжения. Я шагнул ближе. Он судорожно вдохнул. — А мне и не нужно твоё разрешение, — произнёс я тихо, почти ласково. Но голос был стальным. — Разрешать будешь своим служкам. Или Нотту. А я… — я подошёл вплотную, пока между нашими телами не осталось воздуха, — я сам решу, что и когда делать. Он вжал ладони в стену по бокам, будто не знал, куда их деть. Стоял передо мной теперь не принц Хогвартса, не холодный идеал, не король своего факультета — а мальчишка, который сам сбежал от своих реакций, и сам пришёл туда, где хуже. Беззащитный. Слабый. Красивый до безумия. Настолько красивый в своём смятении, что я потянулся к нему в ту же секунду, даже не думая. Я развернул его лицом к стене — резким, уверенным движением, от которого у него перехватило дыхание. Ладонь легла ему на лопатку, вторая — на бедро, прижимая так, что он почувствовал всю мою силу. Одним жестом я накрыл нас Silentium и Muffliato — чтобы никто не услышал, никто не увидел. Мир мгновенно сузился до глухой тишины и нашего прерывистого дыхания. Я притянул его ближе, заставил бедрами вжаться в меня. Он дернулся — не от попытки вырваться, а от того, что по телу прошла резкая волна возбуждения. Медленно наклонился и коснулся его шеи. Сначала мягко. Потом глубже. Потом с зубами. Он выгнулся, будто ток прошёл по позвоночнику, руки скользнули по стене, пытаясь за что-то зацепиться. Я оставлял след за следом — красные, горячие, явно видимые. А на одном месте задержался и укусил сильнее, оставив отметину, от которой он судорожно втянул воздух. Он только беспомощно прижимался ко мне, будто хотел залезть под кожу, раствориться, стать частью моего тела. — Тебе нравится? — прошептал я в самую точку за ухом, где он был чувствительнее всего. И снова вонзил зубы в его шею — жестче, чем прежде. Он почти закричал, но вышло это как сдавленный стон, в котором было всё: и «да», и «ещё», и «не останавливайся». — Блядь, дааа… — голос дрогнул, сорвался, стал ниже и хриплее. Его ноги подкосились, он бы сполз вниз, если бы я не держал его за талию. Медленно, намеренно мучительно, я расстегнул его штаны. Он судорожно втянул воздух — услышал каждый щелчок молнии, каждое движение моих пальцев. Спустил ткань до середины бедер, открывая кожу, чувствительную, горячую, дрожащую. Он дернулся — слабая попытка что-то сказать, попытка сопротивления чисто по привычке. Но у него это выходило великолепно плохо. Его голос тонул в стонах, которые рвались один за другим, будто он уже не мог контролировать ни дыхание, ни тело, ни то, как сильно ему сейчас нужно, чтобы я продолжал. Пальцы его вцепились в стену, голова упала на руки, плечи дрожали. Каждое моё прикосновение выбивало у него остатки мысли. Каждый укус заставлял его выгибаться. Каждый вдох возле его уха сведил его с ума. Он уже не пытался сопротивляться — его тело само тянулось ко мне, открыто, голодно, будто просило больше, глубже, сильнее. Я прижал его бедрами ещё плотнее к себе — так, что он почувствовал, что я тоже чертовски возбуждён. Его дыхание сбилось, сорвалось на хрип, пальцы сжались в кулаки на стене. — Не… н-надо… — попытался он выдать, но голос дрогнул, предательски мягко. — Правда? — я провёл ладонью по его бедру, чуть выше колена, медленно поднимаясь. — Тогда почему ты весь дрожишь? Он сжал зубы, будто хотел огрызнуться, но выдох вышел слишком горячим. — Я не… хочу… — прошептал он, но одновременно подался вперед, прижимаясь к моим пальцам. — Конечно, нет, — я усмехнулся ему в шею и снова укусил, чуть жестче. — Но именно ко мне ты сейчас прижимаешься. Пальцы на его бедре скользнули выше. — Ко мне. Он дёрнулся, тихо, почти незаметно: — Барти… блядь… перестань… Но стоило мне обхватить его за талию и провести большим пальцем по коже ниже живота, он выгнулся так сильно, что чуть не сорвался со стены. — Вот так? — спросил я, надавив слегка. Он потерял воздух и простонал так, будто сдавался: — Да… да… чёрт… Я наклонился к самому уху, чувствуя, как он трясётся. — Ты слышишь себя? — прошептал я. — Это так ты “не позволишь мне прикасаться”? Он резко повернул голову чуть вбок, будто хотел что-то сказать… но вместо этого вырвался новый, глухой стон, почти жалобный. — Барти… пожалуйста… — Что? — я провёл пальцами по его открытому бедру, сжимая, заставляя его снова толкнуться назад. — Скажи нормально. Он выдохнул, почти плача от напряжения: — Не доводи… так… я… я не могу… Я ухмыльнулся, притворно невинно: — А кто сказал, что я собирался тебя отпускать? Он застонал громче, голова упала на руки. — Ты… сукин сын… — А ты — такой красивый, когда сдаёшься, Рози, — я снова прижал его бедрами к стене. — И такой честный, когда тебя трясёт. Он неожиданно дернулся, подал голос низко, сорвано: — Так сделай уже что-нибудь… или я… — он всхлипнул на вдохе, — прошу… — Вот это уже похоже на правду. Я провёл ладонью по его бедру — медленно, намеренно, чтобы он почувствовал каждое движение. Эван почти висел на моих руках, дыхание рваное, пальцы белые от напряжения. Он был на грани — и просил сам. Я склонился ближе, так что его волосы коснулись моего лица. — Скажи ещё раз, — тихо, требовательно. — Что тебе нужно. Он дёрнулся всем телом. — Барти… сделай… пожалуйста… Я не стал больше тянуть. Мои пальцы скользнули вниз между его бёдер — туда, где он уже не мог скрывать, насколько хочет. Эван задохнулся, тихо вскрикнул, будто я обжёг его. Я крепко обхватил рукой его член, чувствуя, как он весь напрягся и тут же подался мне навстречу. — Так? — спросил я, чуть сжав его, медленно проводя пальцами вдоль всей длины. Его колени подломились. — Да… да… чёрт… — он не мог остановиться, каждое слово было стоном. Я прижал его бедром к стене, чтобы не упал, и начал работать рукой — ритмично, уверенно, так, как он даже не знал, что ему нужно. Он выгнулся, будто ток прошёл по позвоночнику. — Блядь… быстрее… пожалуйста… — он говорил уже без гордости, без маски, только чистое, беззащитное желание. Я ускорился, прижимая его к себе, чувствуя, как он дёргается от каждого прикосновения. От его тихих, глухих звуков у меня внутри всё сжималось. — Посмотри, как быстро ты сдаёшься… — прошептал я ему в ухо и укусил мочку. — Стоило только правильно к тебе прикоснуться. Он застонал так, что я едва удержал его на ногах. — Барти… я… не… я не… выдержу… — Так кончи, — я сжал его сильнее, ритм стал жёстче, точнее. — Для меня. Его тело выгнулось в моей руке, он схватился за стену пальцами, будто пытался удержаться за реальность. Он дышал уже рывками, отчаянно, сдавшись полностью. — Н-не могу… блядь… — и в тот момент, когда я провёл большим пальцем по чувствительной головке. Эван сорвался. Он кончил в моей руке, резко, почти болезненно, прижимаясь ко мне всем телом и задыхаясь в приглушённых стонах. Я удерживал его, пока он дрожал, сжимаясь и снова распускаясь в моих пальцах, пока дыхание не стало хоть немного ровнее. Когда его ноги перестали подламываться, я наклонился к самому уху и шёпотом, почти ласково, сказал: — Вот так, Розье. Теперь ты мой. И ты это знаешь. Эван ещё едва дышал, лоб к стене, плечи всё ещё дрожали мелкой дрожью. Я удерживал его за талию одной рукой, другой — той самой — медленно поднял к лицу. Он увидел движение и сразу дернулся, пытаясь выровнять дыхание. Лицо красное, глаза полуприкрыты, но он всё равно смотрел на меня — упрямо, как будто хотел скрыть, что всё ещё не пришёл в себя. Я поймал его взгляд. Не отводя глаз, я медленно провёл языком по пальцам — вдоль, тщательно, намеренно грязно. Так, чтобы он видел каждое движение моей губы, чувствовал это нутром. Эван выдохнул резко. Будто я снова коснулся его. Я улыбнулся краем губ — медленно, опасно. — Вспомнил, — сказал я тихо. — Как ты плюнул мне в лицо тогда, в дуэльном зале. Он замер. Щёки снова вспыхнули — уже не от стыда, а от чего-то смешанного, тёмного. Я облизал второй палец, не спеша, всё ещё глядя прямо в его глаза. — Знаешь, Рози… — я говорю почти шёпотом, но так, будто между нами нет воздуха. — Это было вкусно. Он втянул воздух, будто я ударил его этим признанием. Я приблизился ещё ближе, грудью к его спине, пальцы свободной руки легли ему на бедро. — Но сейчас… — я провёл языком по подушечке пальца, медленно, как будто смакуя. — Сейчас было куда интереснее. Эван закрыл глаза, но ненадолго — он снова посмотрел на меня, уже без злости. Только разбитость и жар. — Ты… сумасшедший, — прошептал он хрипло. Я усмехнулся, наклоняясь к его уху. — Возможно. Я видел каждую его попытку спрятать слабость. И видел, как плохо у него это выходит. Эван отвёл взгляд — единственное, что ему ещё оставалось, чтобы удержать дистанцию. Я этого не позволил. Поймал его подбородок пальцами — уверенно, без грубости, потому что знал: он всё равно поддастся. Повернул его лицо к себе, заставляя смотреть мне в глаза. Большим пальцем прижал нижнюю губу, вынуждая поднять взгляд. Он резко вдохнул. — Смотри на меня, — сказал я тихо. Так тихо, что выбора у него не осталось. Он дёрнулся, попытался вырваться — слабо, почти для галочки. Пальцы дрогнули на стене, дыхание сбилось. Я сжал его подбородок чуть сильнее и наклонился ближе, настолько, что наше дыхание смешалось. — Не смей закрываться, — прошептал я. — Ты только что стонал у стены, просил меня быстрее… и теперь хочешь сделать вид, что это ничего не значит? Он закусил губу, взгляд метнулся в сторону — я тут же вернул его обратно пальцами. — На меня, Розье, — потребовал я. И он посмотрел. Его глаза были расплавленными — стыд, злость на себя, желание, которое он не мог скрыть, как бы ни старался. И именно этой уязвимости он боялся больше всего. Не меня. Я медленно провёл большим пальцем по его губе, тянуще, лениво. — Вот так, — сказал я мягко, но с той силой, которой не сопротивляются. — Красавчик. Он дёрнулся, будто я ударил. — Не называй меня так… — выдохнул он хрипло. Я улыбнулся и чуть надавил большим пальцем на его нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот. — А как мне тебя называть? — тихо усмехнулся я между нашими дыханиями. — Тем, кто дрожал у меня в руках? Он вспыхнул, попытался оттолкнуть меня — и я поймал его запястье второй рукой, прижал к стене рядом с его головой. Наши тела оказались вплотную. — Прекрати… — выдохнул он. Это не было просьбой. Это было признанием, что он снова сдаётся. Я наклонил голову и провёл носом вдоль его щеки, почти не касаясь. — Не прекратится, пока я сам не захочу. Я накрыл его губы — не поцелуем, а почти касанием, обещанием, игрой дыхания. — И ты это знаешь. Я не хотел его отпускать. Не потому что он был нужен мне сейчас — а потому что я сам стоял на грани, едва дышал, сдерживая остатки контроля. Я заботился о нём, удерживал, поддерживал, дал ему кончить — а сам остался голодным. Пустые пальцы, жгучее напряжение под рёбрами, глухая пульсация внизу живота. Но ничего. Всё ещё впереди. И он даже не понимает, насколько. Я поймал его взгляд, провёл пальцем по его распухшим губам — медленно, тянуще, как будто размазывая по ним нашу недоговорённость. — Не зли меня, Рози, — сказал я низко. — А то в следующий раз я не буду таким добрым. Его дыхание сбилось, но лицо он удержал ровным, почти ледяным. Почти. — Я не твоя собственность, Крауч, — ответил он. Спокойно. Но голос предательски дрогнул в середине фразы. Я чуть склонил голову, изучая его, уже зная ответ на собственный вопрос. — А чей ты? Пауза. — Нотта? Я усмехнулся, намеренно язвительно. — Или, может быть, Грюм? Эван скривился — резко, искренне. Попал. — Грюм наверняка бы не отказался повторить то, что было только что между нами, правда? Говорил я, чувствуя, как злость смешивается с ревностью. Как будто это вообще возможно — что кто-то другой сможет дотронуться к нему так же. — Я никому не принадлежу. Я свободен. Сказал Эван — слишком быстро. Слишком неуверенно. Слово «свободен» вышло так, будто он сам себе не верит. — Ты не понимаешь, Эван… — начал я. И голос сорвался с ровного на почти искренний. Я хотел сказать ему всё. Что никто, кроме меня, не имеет права слышать его стоны. Что он мой — давно, ещё до того, как мы оба это поняли. Звонок. Резкий, громкий, как удар. Эван вздрогнул, будто вынырнул из-под воды. Взгляд метнулся в сторону, дыхание сорвалось, и он поспешно оттолкнулся от стены. Схватил сумку, почти сбегая, словно его спасло чудо. Да, конечно. Беги, Рози. Делай вид, что всё под контролем. Я вышел в коридор злой на весь мир — шаги быстрые, резкие, будто по камням стучала сама злость. Мантия задевает стены, дыхание тяжёлое, в висках стучит кровь. Хотя… нет. Не только злой. В груди сидело ещё одно чувство — тёплое, дерзкое, удовлетворённое. Почти хищное. Я был доволен. Потому что его реакция была идеальной. Даже лучше, чем я ожидал. Его стоны, которые он пытался проглотить — и не смог. Как он выгибался ко мне, как будто я был последним воздухом в его мире. Как его голос срывался, когда он шептал «пожалуйста» и даже не замечал, что уже умоляет. Боже. Ради такого можно выдержать что угодно. Даже собственную неудовлетворённость, которая сейчас жгла меня изнутри, как огонь. Даже это. Я провёл рукой по волосам, сдерживая раздражённый смешок. Неудовлетворённый — да. Злой — конечно. Я хотел его сейчас. До конца. До последнего рывка дыхания. Стоны Эвана Розье всё ещё стояли в горле. Пульсировали под кожей. Они сводили с ума, но… и давали странную уверенность. Да, он ушёл. Но это было бегством от желания, которое он уже не контролировал. Я усмехнулся, подходя к лестнице, чувствуя, что в груди рождается нетерпеливое тепло. Ничего. Скоро он сам отдаст всё. Без приказов, без давления. Добровольно. Своё тело. Свою власть. Свою гордость, которую так трясёт сейчас. И уже никуда не уйдёт. Потому что я видел его истинную сторону. Ту, о которой никто другой и не подозревал. И теперь она — моя.