Russian Romance

Возвращение на бал после сцены на балконе было похоже на погружение в теплую, вязкую воду после глотка ледяного воздуха. Музыка снова обволакивала, гул голосов оглушал, а яркий свет тысяч свечей резал глаза. Но что-то изменилось. Необратимо. Для Анастасии Воронцовой зал больше не был просто фоном. Он превратился в поле боя, в арену, где она теперь была не просто зрителем, а главным действующим лицом драмы, которую сама еще до конца не осознавала. Ее щеки горели. Не от холода — от внутреннего жара, который разливался по венам, непривычный и пугающий. Она машинально приняла бокал шампанского с подноса проходящего лакея, но даже не пригубила его. Все ее существо, все ее натренированные до предела чувства были теперь натянуты, как струна, и настроены на один-единственный камертон — на белую фигуру в офицерском мундире, которая снова появилась в другом конце зала. Началась безмолвная, но отчаянная игра. Они больше не переговаривались. Слова были не нужны. Теперь они говорили на другом, более древнем и опасном языке — языке взглядов. Куда бы ни пошла Анастасия, кого бы ни развлекала своей вежливой улыбкой, она чувствовала на себе его — тяжелый, испытующий, почти физически ощутимый взгляд голубых глаз. Это не был взгляд влюбленного юноши или похотливого сановника. Это был взгляд охотника, который уже выбрал свою цель и теперь просто наслаждался моментом, изучая ее со всех сторон, находя уязвимые места, предвкушая погоню. И она отвечала. Вопреки разуму, вопреки страху, вопреки всему своему воспитанию, она отвечала. Украдкой, когда думала, что никто не видит, она поднимала глаза и искала в толпе этот высокий, статный силуэт. И каждый раз, когда их взгляды встречались, по ее телу пробегала дрожь, похожая на удар электрического тока. Она видела в глазах Ярославы вызов, насмешку, обещание чего-то запретного и головокружительного. И в своем собственном взгляде, отражавшемся в зеркалах, она впервые видела не тоску, а темный, пугающий блеск ответного азарта. Разумеется, эта немая дуэль не осталась незамеченной. Капитан Григорий Игнатьевич, после обмена любезностями с несколькими старыми морскими товарищами, стоял у колонны с бокалом коньяка. Он не любил эти сборища, но знал правила игры. И одним из главных правил было — не привлекать к себе лишнего внимания. Его же помощница, казалось, задалась целью нарушить все правила за один вечер. Он видел, как она неотрывно смотрит на юную княжну Воронцову. Он видел, как та отвечает ей тем же. И седой морской волк, который не боялся ни айсбергов, ни девятибалльного шторма, почувствовал, как по спине пробегает холодок. В этих взглядах было больше пороха, чем во всем арсенале Кронштадта. Он дождался момента, когда Ярослава, устав от бесед, на секунду осталась одна, и подошел. — Ярослава, — произнес он тихо, но так, что в его голосе прозвучала сталь. Она обернулась. Ее щеки пылали, а глаза блестели так ярко, что на нее было больно смотреть. — Да, капитан? — Что ты делаешь? — спросил он в лоб, без предисловий. — Наслаждаюсь вечером, Григорий Игнатьич, — с невинной улыбкой ответила она. — Вы же сами велели мне «проветриться». — Я велел тебе проветриться, а не устраивать пожар, — жестко сказал он. — Я вижу, как ты на нее смотришь. И вижу, как она смотрит на тебя. Ты играешь с огнем, девочка. Это не портовая девка Марфушка, которую можно очаровать. Это княжна Воронцова. Ее отец — один из самых влиятельных людей в Империи. Ее тронешь — и нас всех вместе с «Ермаком» пустят на дно Балтики. Оставь ее. Нам здесь неприятности не нужны. Его слова были вескими и разумными. Любой другой на месте Ярославы прислушался бы. Но предупреждение Капитана подействовало с точностью до наоборот. Мысль о том, что эта девушка — запретный плод, что она окружена невидимыми стенами опасности, лишь распалила ее охотничий азарт добела. Это было уже не просто развлечение. Это стало делом принципа. — Не волнуйтесь, капитан, — она лучезарно улыбнулась, но в ее голубых глазах блеснул холодный огонь. — Я просто… изучаю местную фауну. Никогда не видела вблизи таких редких, пугливых зверьков. Говорят, они живут в золотых клетках и питаются исключительно комплиментами. Очень любопытно. Она отсалютовала ему своим бокалом и отошла, оставив Капитана с тяжелым предчувствием надвигающейся беды. В это же время на другом конце зала Анастасия отбивала очередную атаку. Молодой, румяный корнет Кавалергардского полка, чье имя она тут же забыла, уже пять минут расписывал ей прелести катания на тройках в Царском селе. Она слушала его вполуха, вежливо кивала, но все ее внимание было приковано к тому, как Ярослава легко и весело смеется в кругу морских офицеров, и как мужчины смотрят на нее с обожанием. Чувство, которое она испытывала, было сложным — это была и ревность, и восхищение, и какое-то странное, собственническое раздражение. — Сударыня, вы меня слушаете? — обиженно протянул корнет. — Простите, — встрепенулась Анастасия. — Вы так увлекательно рассказываете… Я просто задумалась. Боюсь, мне нездоровится. Вероятно, от духоты. Она одарила его своей самой печальной и неотразимой улыбкой, и юноша тут же ретировался, уверяя ее в своем вечном сочувствии. Оставшись одна, она позволила себе снова найти глазами Ярославу. И увидела, что та смотрит прямо на нее. Не скрываясь. С явным, откровенным вызовом. И улыбается так, будто знает ее самую сокровенную тайну. Анастасия поняла, что проигрывает эту войну. Что еще немного — и она не выдержит, сделает какую-нибудь глупость, выдаст себя с головой. Она решила, что лучший способ спастись — это бежать. Спрятаться, найти Фёклу, уехать домой, в свою холодную, но безопасную тишину. Она уже сделала шаг в сторону выхода, когда оркестр, после короткой паузы, грянул первые, торжественные и властные аккорды нового вальса. Гости засуетились, кавалеры бросились к дамам. На мгновение в зале воцарился упорядоченный хаос, который отрезал Анастасии путь к отступлению. Она замерла у колонны, растерянно оглядываясь, и в этот самый миг из кружащейся толпы, словно соткавшись из воздуха, рядом с ней возникла Ярослава. Она появилась так внезапно, что Анастасия сначала подумала, будто это игра ее разгоряченного воображения. Вот только что она была одна, потерянная в водовороте шелка и мундиров, и вот рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки, стоит Ярослава Волкова, и смотрит на нее так, как будто в этом огромном, гудящем зале больше нет ни одной живой души. От нее пахло морозом. Этот запах, чистый и резкий, был почти осязаем, он пробивался сквозь плотную завесу духов и воска, как глоток свежего воздуха. Шампанское, которое Ярослава держала в руке, она с легким стуком поставила на поднос проходящего мимо лакея и повернулась к Анастасии. Ее движения были лишены суетливости, в них была неспешная, уверенная грация большого хищника. — Кажется, ваш кавалер оставил вас скучать в одиночестве, сударыня, — сказала Ярослава. Голос ее был ровным, почти деловым, но в его глубине Анастасия услышала те самые насмешливые, вибрирующие нотки, что заставили ее сердце замереть на балконе. Анастасия вздрогнула. Она была не готова. Она ожидала чего угодно — еще одного долгого взгляда, случайного столкновения, может быть, даже пары слов, брошенных мимоходом. Но не этого прямого, лобового вторжения в ее личное пространство. Она лихорадочно искала слова для вежливого, но холодного ответа, который бы поставил эту невозможную женщину на место. — Я предпочитаю некоторое время побыть одна, благодарю вас, — наконец произнесла она, и ее собственный голос показался ей чужим, слишком высоким и напряженным. Ярослава проигнорировала ее слова так же легко, как игнорировала бы жужжание комара. Она чуть склонила голову набок, продолжая смотреть на Анастасию своим пронзительным, изучающим взглядом. — Ложь. Вам скучно до смерти. Вашим глазам скучно, вашим губам скучно, даже жемчугу на вашей шее скучно. Он хочет танцевать. И, не дав Анастасии и секунды на то, чтобы осознать неслыханную дерзость этих слов, Ярослава сделала то, что повергло в шок не только ее, но и всех, кто волею случая оказался свидетелем этой сцены. Она склонилась в легком, чуть насмешливом поклоне — не женском реверансе, а именно мужском, строгом и элегантном. — Не окажете ли мне честь, сударыня? Оркестр играет прекрасный вальс. Мир вокруг Анастасии замер. Она слышала, как за ее спиной кто-то ахнул. Она видела, как пара, танцевавшая рядом, сбилась с ритма. Женщина приглашает женщину на танец. На великосветском балу. В присутствии высшего общества столицы. Это было не просто нарушением этикета. Это была пощечина. Это был публичный скандал. Это было безумие. Ее первой, инстинктивной реакцией был ужас. Чистый, ледяной ужас. Она чувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Она должна была немедленно это прекратить. Она должна была испепелить эту нахалку взглядом, бросить ей в лицо ледяную, уничтожающую фразу и с достоинством удалиться. Отец, князь Волконский, весь ее мир требовал от нее именно этого. Она открыла рот. Слова уже были готовы. «Сударыня, вы забываетесь…». Но они застряли в горле. Потому что, когда она посмотрела в глаза Ярославы, она не увидела в них ни насмешки, ни желания унизить. Она увидела в них чистое, незамутненное восхищение, смешанное с отчаянным, почти детским азартом. Взгляд Ярославы говорил: «Давай! Давай сделаем это! Давай хоть на три минуты сожжем этот скучный, фальшивый мир дотла!» И эта немая мольба, это предложение чистого, незамутненного безумия нашло в душе Анастасии такой оглушительный отклик, что у нее подогнулись колени. Вся ее жизнь была цепью сплошных «нельзя». Нельзя бегать, нельзя смеяться громко, нельзя говорить то, что думаешь, нельзя чувствовать то, что чувствуешь. И вот перед ней стоял человек, для которого, казалось, слово «нельзя» вообще не существовало. Она молчала. Эта пауза длилась всего несколько секунд, но в эти секунды решалась ее судьба. И ее молчание, ее замешательство, эта единственная проигранная битва с собственным воспитанием, была истолкована однозначно. — Молчание — знак согласия, балерина. Прежде чем Анастасия успела что-либо предпринять, Ярослава сделала последний, решающий ход. Она шагнула вперед и взяла ее за руку. Прикосновение было как удар молнии. Сквозь тонкую ткань перчатки Анастасия почувствовала силу и тепло. Это была не изнеженная, мягкая рука аристократа. Это была сильная, уверенная рука человека, привыкшего держать штурвал в шторм. Эта рука не просила — она брала. Она не сомневалась — она действовала. — Пойдемте, — прошептала Ярослава, и ее горячее дыхание коснулось щеки Анастасии. И Анастасия пошла. Она не знала, почему. Может быть, от шока. Может быть, от тайного, греховного желания посмотреть, что будет дальше. А может быть, потому что впервые в жизни кто-то не спросил у нее разрешения, а просто взял и повел за собой. Ярослава не потащила ее грубо. Ее движения были плавными и настойчивыми. Она легко и грациозно ввела ее в круг танцующих пар, словно так и было задумано, словно это было самое естественное, что могло произойти этим вечером. И мир взорвался.

***

На какое-то мгновение музыка, казалось, споткнулась. Скрипач в первой линии, ошеломленно глядя на центр зала, на долю секунды сбился с такта. Вальс пошатнулся, потеряв свой размеренный, убаюкивающий ритм. Гости, кружившиеся в танце, начали замедлять движение, их лица выражали целую гамму эмоций — от недоверчивого изумления до откровенного ужаса. Вокруг двух женщин в центре зала образовалось пустое, почтительное, почти испуганное пространство, словно вокруг места падения метеорита. По залу пронесся шепот. Он начался, как легкий шелест ветра в сухих листьях, и быстро перерос в гул, похожий на потревоженный улей. Имена «Воронцова» и «Волкова» перелетали из уст в уста, смешиваясь с восклицаниями «Неслыханно!», «Скандал!», «Что себе позволяет эта девка в штанах?!». Взгляд Князя Волконского стал тяжелым, как свинец. Он, танцевавший с какой-то молоденькой фрейлиной, резко остановился. Его лицо превратилось в непроницаемую маску, но в глубине его темных глаз вспыхнул холодный, анализирующий огонь. Он увидел все — и наглую дерзость этой морской офицерши, и странную, парализованную покорность Анастасии. И он понял, что та «опасная искра», которую он заметил в ее глазах в самом начале вечера, была не просто искрой. Это был первый язык пламени большого, разрушительного пожара. — Что это за комедия? — ледяным тоном произнес он, обращаясь скорее к самому себе, чем к своей растерянной партнерше. Рядом, в паре с каким-то пожилым сенатором, замерла Эмилия Ланская. На ее лице отразилось чистое, незамутненное злорадство, смешанное с презрением. Она смотрела на них, на Анастасию, позволившую так себя унизить, и на эту выскочку в мундире, и чувствовала волну праведного гнева. — Это не комедия, князь, — прошипела она, так что услышал только ее партнер, который тут же побледнел. — Это — наглость. И кто-то должен ее пресечь. На другом конце зала Капитан Григорий Игнатьевич, только что вернувшийся в зал, увидел эту сцену и понял, что его худшие опасения сбылись. Он с силой сжал кулаки. Эта девчонка! Эта несносная, упрямая, гениальная и совершенно неуправляемая девчонка! Он с тяжелым вздохом повернулся и, ни слова не говоря, направился к выходу в курительную комнату. Он понял, что сейчас он бессилен. Шторм уже начался. Но две женщины в центре урагана, казалось, ничего этого не замечали. Оркестр, подчиняясь строгому взгляду капельмейстера, пришел в себя и снова заиграл, даже чуть громче, словно пытаясь музыкой заглушить назревающий скандал. И в этот момент Ярослава окончательно разрушила все барьеры. Она положила правую руку на талию Анастасии. Это прикосновение было точкой невозврата. Через тонкую ткань бального платья Анастасия почувствовала уверенное, твердое тепло ее ладони. Это не было робкое, едва ощутимое касание светского кавалера. Это была хватка человека, привыкшего держать, а не просить. И когда Ярослава властно, но мягко притянула ее чуть ближе, мир для Анастасии окончательно исчез. Пропали люстры, гости, музыка, шепот за спиной. Пропали отец, Волконский, жених, долг. Осталось только это — сильная рука на талии, горячее дыхание где-то у виска и пара пронзительных голубых глаз, в которых можно было утонуть. И они начали танцевать. Для Анастасии это было похоже на сон. Она всю жизнь танцевала. Танец был ее языком, ее воздухом, ее тюрьмой. Она знала о нем все. Но она ничего не знала об этом. Всю жизнь она вела, она была центром, она была звездой, вокруг которой вращались партнеры-сателлиты. Сейчас же впервые в жизни ее вели. И она подчинилась. Ее тело, привыкшее к строгой дисциплине, двигалось безупречно. Но душа ее была в смятении. Ярослава вела уверенно, сильно, почти по-мужски, но в ее ведении не было грубости. Была невероятная, почти сверхъестественная чуткость. Она чувствовала малейшее движение Анастасии, предугадывала каждый ее шаг, каждый вздох. Их танец был не заученной хореографией, а диалогом, спонтанным, страстным и невероятно откровенным. Балерина чувствовала подтянутые мышцы под белоснежным мундиром, ощущала, как ее собственное тело отзывается на эту скрытую силу. И она вдыхала ее запах. Боже, этот запах! Странная, дурманящая смесь морозного воздуха, дорогого табака, соленой морской воды и чего-то еще, совершенно дикого и незнакомого, запаха теплой кожи, запаха самой жизни. — Что вы делаете? — прошептала она, ее голос был едва слышен на фоне музыки. Она не смотрела на Ярославу, ее взгляд был прикован к пуговице на ее мундире. — Танцую с самой красивой женщиной в этом зале, — так же тихо ответила Ярослава. Ее голос был низким, бархатным, и от его близости у Анастасии по спине пробежали мурашки. — Разве это преступление? — Это… неслыханно. Все смотрят. — Пусть смотрят, — усмехнулась Ярослава. — Может, хоть так развлекутся. Судя по их кислым лицам, им это не повредит. Она сделала быстрый, элегантный поворот, заставив шлейф платья Анастасии взметнуться, как крыло раненой птицы. Анастасия была вынуждена поднять голову и посмотреть ей в глаза. И пропала. Взгляд Ярославы был полон такого искреннего, незамутненного восхищения, что вся привычная защита Анастасии начала давать трещины. — Вы сумасшедшая, — выдохнула она. — А вы — нет, — так же серьезно ответила Ярослава. — И в этом вся ваша беда, балерина. Вы слишком разумны. Слишком правильны. Вы боитесь сделать хоть один шаг в сторону от начерченной для вас линии. Ярослава была опьянена. Опьянена гораздо сильнее, чем от водки в портовом кабаке. Весь ее цинизм, вся ее бравада, все ее насмешки — все это испарилось без следа. Она смотрела на женщину в своих руках, и мир вокруг перестал существовать. Она видела, как в свете люстр блестят нити жемчуга на ее шее. Видела, как трепещут ее длинные темные ресницы, когда она опускает глаза. Видела, как прядь темных, шелковых волос выбилась из идеальной прически и упала ей на висок, и у нее возникло почти непреодолимое желание протянуть руку и убрать эту прядь. Она ощущала ее хрупкость, и эта хрупкость, соединенная с ее собственной силой, создавала такое мощное поле притяжения, что у нее перехватывало дыхание. Она вела ее в танце, кружила по залу, и ей хотелось, чтобы этот вальс, этот безумный, невозможный вальс, не кончался никогда. — Откуда вы знаете, чего я боюсь? — голос Анастасии обрел силу. Это был уже не испуганный шепот, а вызов. — Я не знаю. Я вижу, — голос Ярославы стал глубже, интимнее. Она чуть наклонилась, и ее губы оказались в опасной близости от уха Анастасии. — Я вижу это в ваших глазах. В них такая тоска, что хватило бы заморозить весь Финский залив до самого лета. Вы похожи на птицу, которая родилась для полета, но всю жизнь проводит в клетке и уже забыла, что у нее есть крылья. Эти слова… Эти слова были слишком точными, слишком правдивыми. Они попали прямо в сердце, миновав все защитные барьеры. Никто и никогда не говорил ей ничего подобного. Никто и никогда не видел ее. Все видели лишь балерину Воронцову, дочь своего отца, блестящий фасад. А эта дерзкая женщина в мундире заглянула ей прямо в душу. Анастасия резко отстранилась, насколько позволял танец. — Вы слишком много на себя берете, капитан. Вы ничего обо мне не знаете. — Возможно, — не стала спорить Ярослава. Ее хватка на талии Анастасии стала чуть крепче, не позволяя ей отдалиться. — Но я знаю одно. Сейчас, в эту самую минуту, вы живете. По-настоящему. Чувствуете, как у вас колотится сердце? Чувствуете, как кровь бежит по жилам? Это и есть жизнь, Анастасия. Не тот холодный, безупречный рисунок, который вы называете своим танцем. А вот это — хаос, риск, безумие. Ее имя, произнесенное этим низким, хрипловатым голосом, прозвучало, как заклинание. Анастасия. Не Воронцова. Не балерина. Просто Анастасия. Она перестала сопротивляться. Она позволила себе просто быть в этом моменте, в этом танце, в этих сильных руках. Она подняла голову, посмотрела Ярославе прямо в глаза, и мир действительно перестал существовать. Остался только этот маленький, вырванный у вечности островок, где существовали только они вдвоем. Осталась только музыка, которая теперь, казалось, играла только для них. И осталась эта странная, пугающая, но такая желанная свобода, которую она нашла в этом подчинении, в этом безумном, невозможном вальсе. Ярослава видела, как изменился ее взгляд. Ушел страх, ушло сопротивление. Осталось только чистое, незамутненное волнение. И она улыбнулась. Не дерзко, не насмешливо. Она улыбнулась открыто, обезоруживающе, и от этой улыбки у Анастасии перехватило дыхание. Вальс нес их по кругу, и в этом гипнотическом движении они, казалось, обрели идеальное равновесие. Два совершенно разных мира, две противоположные стихии — лед и пламень, дисциплина и хаос — слились в едином, совершенном танце. Анастасия больше не думала о том, как это выглядит со стороны. Шепот за спиной, осуждающие взгляды, гневное лицо Волконского — все это стало далеким, незначительным фоновым шумом, как шум прибоя, доносящийся издалека. Ее реальность сузилась до сияющих голубых глаз напротив, до сильных рук, которые вели ее так уверенно и бережно, и до пьянящего ощущения полета, которого она не испытывала даже на сцене. Она отдалась этому чувству полностью, с отчаянной самоотверженностью человека, который всю жизнь голодал и вдруг дорвался до пира. Она позволила себе улыбнуться — не заученной светской улыбкой, а настоящей, чуть растерянной и бесконечно счастливой. Эта улыбка преобразила ее лицо. Маска холодной, неприступной девы треснула и рассыпалась, и из-под нее выглянула юная, живая, уязвимая девушка, которую никто, кроме, может быть, Фёклы, никогда не видел. Ярослава увидела эту улыбку и почувствовала, как у нее в груди что-то оборвалось. Весь ее азарт, все ее желание эпатировать публику, вся ее игра — все это ушло. Осталось только одно — оглушительное, всепоглощающее желание защитить эту улыбку. Защитить ее от всего мира, от этих злобных, осуждающих взглядов, от ее собственного прошлого и от ее предрешенного будущего. В этот момент она поняла, что ее «спортивный интерес» перерос в нечто гораздо более опасное и неконтролируемое. Она затеяла игру, но теперь игра начала играть ею. Они кружились, и мир кружился вместе с ними. Для них троих — Анастасии, Ярославы и музыки — не существовало ничего и никого. Но музыка не вечна. Последний, громкий, торжественный аккорд вальса ударил, как выстрел. Он оборвал их магию, разрушил их хрустальный кокон. Движение прекратилось. Они замерли в центре зала, все еще держась друг за друга, не в силах или не желая разрывать этот контакт. И на них обрушилась тишина. Не та благословенная тишина, что была на балконе, а тяжелая, враждебная, осуждающая тишина всего зала. Все взгляды были прикованы к ним. Десятки, сотни глаз — любопытных, разгневанных, шокированных. Казалось, даже свечи в люстрах стали гореть ярче, освещая их, как двух преступников на эшафоте. Анастасия очнулась первой. Осознание того, что они только что сделали, обрушилось на нее ледяной лавиной. Она резко вырвала свою руку из руки Ярославы, отступила на шаг. Щеки ее, пылавшие мгновение назад, стали мертвенно-бледными. Улыбка исчезла, и на ее место вернулся привычный, загнанный страх. Она опустила глаза, не в силах выносить это всеобщее внимание. Скандал. Она стала центром скандала. Что скажет отец? Что сделает Волконский? Ярослава же, наоборот, выпрямилась. Она не опустила взгляд. Она обвела зал медленным, тяжелым, вызывающим взглядом, словно говоря: «Да. Это сделала я. И что вы мне сделаете?» Но даже за этой броней она почувствовала, как напряглись ее мышцы. Она увидела ледяную ярость в глазах князя Волконского. Она увидела презрительную ухмылку на лице Эмилии Ланской. Она увидела смятение и растерянность на лицах своих офицеров. И она увидела бледное, испуганное лицо Анастасии. И от вида этого испуга ей стало больно. В этот самый напряженный момент, когда казалось, что воздух сейчас взорвется, рядом с ними возникла фигура Капитана Григория Игнатьевича. Он подошел спокойно, без суеты, и его появление разрядило обстановку, как громоотвод. Он встал рядом с Ярославой, положив ей на плечо тяжелую, отцовскую руку. — Помощник капитана Волкова, — его голос был ровным, но в нем слышался металл. — Благодарю вас за службу Отечеству даже на паркете. Но нам пора возвращаться на корабль. Шторм надвигается. Последняя фраза, конечно, была метафорой, но ее поняли все, кто должен был понять. Он не ругал ее, не отчитывал. Он спасал ее. И спасал ее честь, честь мундира, честь своего корабля. Он брал ответственность на себя. Ярослава с благодарностью посмотрела на него. Она поняла, что предел дерзости достигнут и перейден. Дальнейшее сопротивление было бы уже не бунтом, а глупостью. Она повернулась к Анастасии. Ей отчаянно хотелось что-то сказать. Извиниться за то, что втянула ее в это. Или, наоборот, сказать что-то еще более дерзкое, чтобы поддержать ее. Схватить ее за руку и увести отсюда, из этого змеиного гнезда, к себе на корабль, где воздух чистый и люди настоящие. Но она не могла. Она увидела в глазах Анастасии такой испуг, такую мольбу, что поняла: любое ее слово сейчас только навредит. Она заставила себя промолчать. Она лишь смотрела на нее долгим, последним взглядом, пытаясь вложить в него все — и свое восхищение, и свое сожаление, и невысказанное обещание, что это еще не конец. Затем, собрав всю свою волю в кулак, она резко, по-военному, развернулась и, не оглядываясь, пошла за Капитаном к выходу. Шаг ее был твердым и четким. Она заставила себя не обернуться, хотя каждая клеточка ее тела кричала об этом. Анастасия осталась одна в центре опустевшего круга. Она провожала взглядом удаляющуюся белую фигуру, и ей казалось, что вместе с ней уходит весь воздух, весь свет, вся жизнь. Она все еще чувствовала на своей талии фантомное прикосновение сильной, теплой руки. В ушах шумело, а сердце билось так тяжело и гулко, что отдавало в висках. Она медленно подняла глаза. И встретилась с ним. С ледяным, тяжелым, ничего не прощающим взглядом князя Волконского, который смотрел на нее с другого конца зала. В его глазах не было гнева. Было что-то хуже. Разочарование. Такое, какое испытывает иконописец, обнаруживший трещину на лике своей самой любимой Мадонны. В этот момент она поняла, что этот вальс был не просто танцем. Это было объявлением войны. И она только что, сама того не желая, выбрала сторону.