Russian Romance

Тишина, наступившая после того, как оркестр доиграл последний аккорд вальса, была хуже любого крика. Она была тяжелой, вязкой, наполненной сотнями осуждающих взглядов. Анастасия стояла в центре этого молчаливого урагана, и ей казалось, что она проваливается сквозь сверкающий паркет в ледяную, черную бездну. Кожа горела там, где ее касались руки Ярославы. Она чувствовала себя заклейменной, выставленной на всеобщее обозрение. Спектакль окончен, и она, главная актриса, забыла свою роль и провалила финал. Зал медленно, неохотно начал оживать. Люди, оправившись от шока, принялись перешептываться, пряча лица за веерами и бокалами с шампанским. Шум нарастал, но он был уже другим — не праздничным, а злым, хищным, как гомон стервятников, слетевшихся на добычу. Анастасия видела, как Эмилия Ланская что-то ядовито шепчет на ухо своему кавалеру, и тот громко, оскорбительно хохочет. Она видела, как пожилые дамы смотрят на нее с брезгливым любопытством. Она видела все. И чувствовала себя абсолютно голой. Но страшнее всего был один взгляд — взгляд с другого конца зала. Князь Дмитрий Волконский. Он больше не скрывался в тени. Он стоял на открытом месте, прямой, как клинок, и смотрел на нее. Его лицо было совершенно спокойным, но эта мертвая, нечеловеческая неподвижность была страшнее любой ярости. В его темных глазах горел холодный огонь — огонь инквизитора, обнаружившего ересь в стенах святого храма. Он не двигался, он просто ждал. И Анастасия знала, чего он ждет. Он ждал, когда схлынет первая волна любопытства, чтобы подойти и свершить свой суд. Паника, холодная и липкая, начала подниматься по ее горлу. Она не могла с ним говорить. Не сейчас. Не после того, как он увидит в ее глазах не раскаяние, а отголоски того безумного, запретного восторга. Он прочитает ее, как раскрытую книгу. Он увидит все. И тогда все будет кончено. Приговор будет вынесен и немедленно доложен отцу. Нет. Она не позволит этому случиться. Впервые в жизни инстинкт самосохранения в ней оказался сильнее вбитой с детства покорности. Она должна была бежать. Но как? Просто развернуться и уйти — значит признать свою вину, показать слабость. Нужен был предлог. Нужен был спектакль. И она, гениальная балерина, знала, как играть на публику. Она сделала то, что умела лучше всего — использовала свою хрупкость как оружие. Она резко, но с безупречной грацией, прижала руку в белой перчатке к сердцу. Ее лицо, и без того бледное, стало почти прозрачным. Она слегка покачнулась, и ее глаза закатились так, что на мгновение стали видны одни белки. Это было сыграно виртуозно. Тот самый юный, румяный корнет Кавалергардского полка, чье самолюбие она уязвила своим отказом, по иронии судьбы оказался ближе всех. Он был из тех молодых людей, чья доблесть проявлялась исключительно в спасении прекрасных дам от воображаемых опасностей. Увидев страдание на лице прекрасной княжны Воронцовой, он тут же ринулся на помощь, отталкивая локтями зевак. — Княжна! Анастасия Сергеевна! Вам дурно?! — воскликнул он, его лицо выражало искреннюю, щенячью тревогу. Анастасия приоткрыла глаза. Взгляд ее был туманным, страдальческим. Она оперлась на колонну, тяжело дыша. — Воздуха… — прошептала она так слабо, что ему пришлось наклониться. — Мне нечем дышать… здесь так душно… Прошу вас, — она с мольбой посмотрела ему в глаза, — проводите меня… до кареты. Я… я не в силах больше здесь оставаться. — Сию минуту, княжна! Какая низость — довести вас до такого состояния! — пылко воскликнул корнет, бросая гневный взгляд в сторону, куда удалились моряки. Он осторожно, но крепко взял ее под локоть, чувствуя себя рыцарем, спасающим прекрасную даму из лап дракона. — Позвольте мне стать вашей опорой! Именно в этот момент к ним решительным, тяжелым шагом подошел князь Волконский. Он был похож на надвигающуюся грозовую тучу. — Анастасия, — его голос был тихим, но в нем вибрировала сталь. — Нам нужно поговорить. Анастасия вздрогнула от его голоса, но не подняла на него глаз. Она еще сильнее вцепилась в руку своего спасителя-корнета. — Дмитрий… простите… мне очень дурно… — ее голос был едва слышен. — Голова кружится… Я должна немедленно уехать. Волконский замер. Он смотрел на нее, на ее бледное лицо, на ее полузакрытые глаза, на ее дрожащие губы. Он видел все. Он видел ее ложь. Он видел ее отчаянную попытку ускользнуть. Он видел ее страх и — о, ужас! — он видел за этим страхом тень торжества. Она обыграла его. На его же поле. Используя правила этого лицемерного света против него самого. И он оказался в ловушке. Он не мог устроить сцену. Он не мог силой вырвать ее из рук этого пылкого идиота-кавалергарда, который смотрел на него с праведным негодованием, как на злодея, посмевшего беспокоить больную даму. Сделать это — значило бы окончательно превратить скандал в фарс и выставить себя в смешном свете. А для князя Волконского не было ничего хуже, чем выглядеть смешным. Он застыл в бессильной, холодной ярости. Он был так близко. Он почти схватил ее, почти заставил ответить за все. И она ускользнула. — Конечно, дитя мое, — произнес он, и его голос был гладким, как отполированный лед. — Вам нужно отдохнуть. Позвольте, я сам провожу вас… — Нет! — воскликнул корнет, распаляясь все больше. — Не утруждайте себя, князь! Я уже обещал княжне свою помощь! Это вопрос чести! Анастасия, пользуясь моментом, сделала несколько слабых шагов в сторону выхода, увлекая за собой своего защитника. Она бросила на Волконского один-единственный, быстрый, как вспышка молнии, взгляд. В этом взгляде было все — и испуг, и мольба о прощении, и — на самую долю секунды — наглая, дерзкая искра победы. И он остался один, стоять посреди зала, глядя им вслед. Он слышал, как корнет громко требовал подать карету княжны Воронцовой. Он видел, как Анастасия, поддерживаемая им, медленно исчезает в толпе. Она сбежала. Сегодня она победила. Но Волконский не был из тех, кто прощает поражения. Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глубине его глаз зародилась буря. Этот вечер изменил все. Его прекрасная, чистая икона вдруг оказалась живой, своенравной и способной на ложь. А значит, она была уязвима. И тот, кто сделал ее такой — тот дикий зверь в белом мундире — должен был заплатить за это кощунство. Война началась. И у князя Волконского было много терпения и еще больше власти, чтобы довести ее до конца.

***

Обратная дорога от Адмиралтейства до порта была погружена в тяжелое, густое молчание. Несколько младших офицеров, ехавших в той же карете, что и Ярослава с Капитаном, чувствовали напряжение, исходившее от их командиров, и не решались проронить ни слова. Они лишь украдкой бросали на Ярославу восхищенные, немного испуганные взгляды. За один вечер она превратилась в легенду. Ярослава сидела, откинувшись на жесткое сиденье, и смотрела в окно на проплывающие мимо огни. Она ничего не видела. Перед ее внутренним взором стояло бледное, испуганное лицо Анастасии и ее огромные, потемневшие от волнения глаза. Она снова и снова прокручивала в голове их танец, каждое прикосновение, каждое слово, каждую ноту вальса. На ее губах играла легкая, почти безмятежная улыбка. Весь мир сузился до этого воспоминания. Когда карета остановилась у причала, Капитан Григорий Игнатьевич вышел первым. — Всем отдыхать, — коротко бросил он младшим офицерам. — Завтра подъем в шесть. И чтобы ни одного пьяного. Офицеры, козырнув, поспешили разойтись. — Волкова, ко мне, — приказал он, не оборачиваясь, и зашагал в сторону своей капитанской каюты на ледоколе. Ярослава молча пошла за ним. Она знала, что этот разговор неизбежен. Но ей было все равно. Ничто не могло испортить ей этого вечера, этого чувства эйфории, похожего на то, которое она испытывала, когда «Ермак» после долгой борьбы наконец проламывал толстый паковый лед. Капитанская каюта была просторной, строгой и пахла хорошим табаком, кожей и морем. Григорий Игнатьевич не зажег большую лампу, ограничившись маленькой настольной, которая бросала на переборки дрожащие, уютные тени. Он молча достал из шкафчика бутылку коньяка и два стакана. Налил себе, потом посмотрел на Ярославу. — Будешь? — Не откажусь, Григорий Игнатьич. Он плеснул коньяку и ей, сел в свое большое кожаное кресло и несколько минут молча смотрел на янтарную жидкость в стакане. Ярослава стояла у двери, вытянувшись в струнку, как на допросе. — Сядь, — наконец сказал он, кивнув на стул напротив. Она села. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — спросил он тихо, без крика. И эта тишина была страшнее любой ругани. — Я всего лишь танцевала вальс, капитан, — ответила Ярослава, стараясь, чтобы ее голос звучал беззаботно. — Ты устроила публичный скандал, в который втянула одну из самых знатных и охраняемых девиц Империи! — отрезал Капитан. — Ты бросила вызов всему их миру. Они этого не прощают, Ярь. Они — как стая волков. Они не нападают в открытую. Они окружают, выматывают и рвут на куски, когда ты ослабеешь. Ты думаешь, князь Волконский забудет этот вечер? Он влиятельнейший человек. Друг ее отца. Один его шепот в нужном кабинете — и твоя блестящая карьера на флоте закончится переводом на какой-нибудь гниющий баркас в Астрахани. В лучшем случае. — Я его не боюсь, — дерзко сказала Ярослава. — А зря, — Капитан сделал большой глоток коньяка. — Бояться нужно не тех, кто громко кричит, а тех, кто молча ждет. А он будет ждать. Но дело даже не в нем. Дело в тебе. Я тебя знаю, Волкова. Знаю, как свою ладонь. Ты полезла в эту историю от скуки, от своего вечного желания дразнить гусей. Но я видел твои глаза, когда ты с ней танцевала. Это уже не игра. Ярослава молчала, глядя в свой стакан. — Она не для тебя, — продолжил Капитан мягче, но настойчивее. — Вы с ней — как лед и огонь, как северный полюс и экватор. Из разных вселенных. Даже если, допустим, случится чудо, и эта бедная, запуганная девочка ответит на твое… внимание. Что дальше? Ты думаешь, ее отец, ее родня, весь их свет позволит вам быть вместе? Они вас раздавят. Тебя уничтожат, а ее просто запрут в четырех стенах до конца жизни. Ты об этом подумала? — Я… не думала, — впервые за вечер Ярослава ответила честно. Голос ее прозвучал глухо. — Вот именно. Ты никогда не думаешь о последствиях. Ты живешь одним моментом, одним порывом. Это делает тебя блестящим моряком в шторм, но это погубит тебя в жизни, Ярь, — он вздохнул. — Я не могу тебе приказать. Ты взрослый человек. Но я тебя прошу как друг. Оставь ее. Ради нее самой. И ради себя. Он допил свой коньяк и встал, давая понять, что разговор окончен. — Иди к черту, Волкова. У меня голова от твоих выходок трещит. Но если из-за твоей блажи у нас будут проблемы, я с тебя шкуру спущу. Лично. Он отвернулся к иллюминатору, глядя на темный, замерзший порт. Ярослава молча встала, поставила нетронутый стакан на стол и вышла. Дверь за ней закрылась, и она медленно пошла по гулкому коридору к своей каюте. Слова Капитана были разумными. Правильными. Логичными. Она все понимала. Но где-то глубоко внутри, там, где не было ни логики, ни разума, а была лишь слепая, дикая стихия, поднимался протест. Она зашла к себе, закрыла дверь на засов и, не раздеваясь, тяжело, гулко рухнула на узкую койку, раскинув руки. Она смотрела в темный потолок. В ушах все еще звучала музыка вальса. Она чувствовала на своих пальцах фантомное тепло ее талии, а в воздухе стоял призрак ее запаха — тревожная, сладкая смесь дорогих духов и чего-то еще, живого и настоящего. Разум говорил: «Остановись». А все ее существо кричало: «Вперед!» Безмятежная, пьяная улыбка снова тронула ее губы. Кто сказал, что нельзя? Кто установил эти правила? Какие-то напудренные аристократы? Старые интриганы? Весь этот лживый, прогнивший мир? Ее не волновали ни Волконский, ни отец Анастасии. Она думала только о ней. О ее глазах. В них была такая невозможная, вселенская печаль, будто она несла на своих хрупких плечах всю скорбь этого мира. И эта печаль, вместо того чтобы оттолкнуть, притягивала Ярославу с непреодолимой силой. Ей хотелось ворваться в эту печаль, как ледокол в полярные льды, расколоть ее, развеять, уничтожить. Что нужно сделать, чтобы эта женщина снова улыбнулась той настоящей, растерянной, счастливой улыбкой, которую она видела всего несколько мгновений во время их танца? Что нужно сделать, чтобы обладать ею? Не ее телом — ее душой, ее свободой. Спасти ее. Украсть ее из этой золотой клетки. Что нужно поставить на кон ради этого? Карьеру? Репутацию? Жизнь? Продать душу дьяволу? Ярослава громко, счастливо рассмеялась в пустой, темной каюте. Кажется, она была готова. И цена ее совершенно не волновала.

***

Карета неслась по сонным, заснеженным улицам Петербурга. Анастасия сидела, сжавшись в углу, и не видела ничего, кроме танцующих за окном отражений газовых фонарей. Она все еще была в шоке. Тот молодой корнет, что вывел ее из зала, всю дорогу что-то взволнованно говорил о подлецах, не уважающих дамское общество, и о своей готовности немедленно вызвать на дуэль любого, кто посмеет ее обидеть. Она не слышала ни слова. Она лишь кивала и смотрела в окно невидящими глазами. Когда кучер наконец остановился у их особняка на Английской набережной, она почти вывалилась из кареты, пробормотав невнятные слова благодарности своему спасителю. Тяжелая входная дверь захлопнулась за ней, отсекая холод ночной улицы и оставляя ее наедине с гулкой, осуждающей тишиной дома. В холле ее встретила сонная, встревоженная Фёкла. Она, очевидно, задремала в кресле, и теперь, протирая глаза, спешила ей навстречу, на ходу запахивая шаль. — Батюшки-светы! Анастасия Сергеевна, а что ж так рано? Я думала, вы до утра… — она осеклась на полуслове, разглядев лицо барышни в тусклом свете ночной лампы. Анастасия была похожа на безумную. Обычно бледные, аристократические щеки пылали лихорадочным, неестественным румянцем. Огромные глаза блестели так ярко, что казались черными. Дыхание было сбитым, прерывистым, а руки в белых перчатках так дрожали, что она не могла удержать в них крошечную бальную сумочку-ридикюль. Она была похожа не на уставшую балерину, вернувшуюся с бала, а на человека, только что спасшегося из пожара. — Матушки мои! Да на вас лица нет! — ахнула Фёкла, подхватывая сумочку и кидаясь помочь ей снять меховое манто. — Что стряслось? Воды! Сейчас водички принесу! Уж не заболели ли, душа моя? Или… — ее глаза округлились от внезапной догадки, — Вас так тот кавалер взволновал, что вас домой привез?! Влюбились, что ли? Слово «влюбились» вырвало Анастасию из оцепенения. Она посмотрела на Фёклу так, словно видела ее впервые. А потом сделала то, чего никогда не делала раньше. Она рассмеялась. Это был странный, срывающийся смех, похожий одновременно и на рыдания. Она смеялась, качая головой, и слезы, настоящие, горячие, блестели на ее ресницах. — Хуже, Фёкла, — выдохнула она сквозь смех и слезы. — Гораздо хуже. Я… я устроила скандал. Тарелка с лимонными дольками и сахаром, которую Фёкла держала наготове для вечернего чая, с оглушительным звоном полетела на мраморный пол. Осколки фарфора разлетелись во все стороны, как брызги от взрыва. Для Фёклы, в чьей простой и понятной картине мира существовали четкие константы, эти два слова, произнесенные вместе, были невозможны. «Анастасия» и «скандал». Это было все равно, что сказать «сухое море» или «черное солнце». Ее госпожа была воплощением благопристойности, идеалом, иконой. Скандалы устраивали актрисульки, кокотки, даже эта змея Ланская. Но не княжна Воронцова. Никогда. — Да что вы такое говорите, барышня, — пролепетала она, растерянно глядя на осколки. — Какой скандал? Переутомились вы, вот что. Пойдемте, я вас раздену, чаю с мятой заварю… — Нет! — голос Анастасии был твердым. Смех прекратился так же внезапно, как и начался. Она была сейчас наэлектризована, полна такой кипучей, незнакомой энергии, что не могла стоять на месте. — Никакого чая! Мне не нужен покой! Она начала ходить по холлу быстрыми, порывистыми шагами, как тигрица в клетке. Она сорвала с рук перчатки и бросила их на стол. Затем принялась расшнуровывать платье сама, не дожидаясь помощи, ее пальцы дрожали и путались в сложных крючках. Фёкла, в полном шоке, опустилась на ближайший стул. Она никогда не видела свою госпожу такой — живой, взбудораженной, горящей изнутри. Вся ее аристократическая холодность, вся ее заученная меланхолия слетели, как шелуха. Анастасия, наконец справившись с платьем, осталась в одной нижней сорочке. Она подошла к огромному зеркалу в золоченой раме и посмотрела на свое отражение. На нее смотрела незнакомка. Женщина с горящими глазами, растрепанными волосами и пылающими щеками. Женщина, которая только что совершила безумный, непростительный поступок. Она медленно прижала пальцы к губам, словно все еще ощущая на них фантомное прикосновение чужого дыхания. И слабая, мечтательная улыбка тронула ее губы. — Волконский все расскажет отцу, — произнесла она в тишину, обращаясь то ли к Фёкле, то ли к своему отражению. — Завтра же. Будет буря. Наверное, меня запрут в имении до самой свадьбы. Или отправят в монастырь, — она говорила об этом так, будто обсуждала погоду. А потом повернулась к Фёкле, и глаза ее снова заблестели. — Но, господи, Фёкла! Как же это было восхитительно! Фёкла смотрела на нее, раскрыв рот. — Что… что восхитительно, Анастасия Сергеевна? — Танец! — выдохнула Анастасия. — Весь этот ужас, этот позор… и этот танец! Этот белый мундир… эти голубые глаза… такая… такая дерзость! Фёкла, чей практичный ум отчаянно пытался ухватиться хоть за какую-то логику в этом потоке безумия, вцепилась в единственное понятное слово. — Так вашей светлости… офицер понравился? — с робкой надеждой спросила она. Может, все не так страшно? Может, барышня просто влюбилась в какого-нибудь гвардейца, ну, потанцевала с ним лишнего, с кем не бывает? Анастасия замерла. Она снова посмотрела на Фёклу, и ее улыбка стала широкой, счастливой и совершенно безрассудной. — Да, — сказала она торжественно, смакуя каждое слово. — Офицер. Помощница капитана ледокола «Ермак». И тут Фёкла издала звук, который трудно было описать. Это было нечто среднее между удивленным кряканьем утки и предсмертным хрипом. Она схватилась за сердце, ее глаза выкатились из орбит, а челюсть отвисла. Она смотрела на свою сияющую, преображенную, совершенно сумасшедшую госпожу, и в ее простом крестьянском мозгу билась только одна мысль. Мир не просто перевернулся. Он сошел с ума. Окончательно и бесповоротно.

***

Ночь не принесла Ярославе покоя. Сон бежал от нее, как напуганный зверь. Она лежала на своей узкой, жесткой койке, закинув руки за голову, и смотрела в темноту. Каюта, ее убежище, ее крепость, вдруг показалась тесной и душной. Сквозь толстые переборки доносились привычные звуки ночной жизни корабля: мерный гул работающих динамо-машин, далекие крики вахтенных, скрип корпуса, стиснутого льдами. Но Ярослава не слышала их. В ее ушах непрерывно звучала мелодия вальса. Она снова и снова прокручивала в голове каждую секунду их танца, каждое слово, каждый взгляд. Образ Анастасии стоял перед ее глазами так ярко, будто она была здесь, в каюте. Ее бледная кожа в свете люстр, темные, полные испуга и восторга глаза, дрожь ее тела, когда она впервые взяла ее за руку. Ярослава пыталась анализировать, пыталась вернуть себе свою привычную, циничную отстраненность. Что это было? Просто пьяная выходка? Удачная охота? Еще один трофей в ее длинном списке побед? Но самообман не работал. В этот раз все было иначе. Впервые в жизни ей было важно не то, что она взяла, а то, что она почувствовала. Она почувствовала хрупкость балерины — и захотела ее защитить. Она почувствовала ее тоску — и захотела ее развеять. Она увидела ее настоящую улыбку — и поняла, что готова пойти на все, чтобы увидеть ее снова. Это пугало. Пугало до чертиков. Это новое, незнакомое чувство было похоже на брешь в броне ее корабля, на опасную течь, которая грозила затопить все ее отсеки, выстроенные годами для защиты от внешнего мира. Она, Ярослава Волкова, которая всегда контролировала свои эмоции так же, как контролировала свой корабль, вдруг оказалась во власти неуправляемой стихии. И эта стихия носила имя «Анастасия». К рассвету, когда первый робкий, серый свет начал просачиваться сквозь иллюминатор, решение пришло само собой. Оно родилось не из логики, а из чистого, непреодолимого импульса. Она больше не могла находиться в этой неизвестности. Она должна была что-то сделать. Она должна была снова ее увидеть. Ярослава вскочила с койки. Подошла к маленькому письменному столу, заваленному картами и навигационными журналами. Нашла чистый лист бумаги и, макнув перо в чернильницу, замерла. Что написать? «Многоуважаемая княжна Воронцова…»? Смешно. «Надеюсь, вы простили мне мою вчерашнюю дерзость…»? Унизительно. Она отбросила все условности. Она напишет так, как говорит. Прямо и без обиняков. Перо заскрипело по бумаге, выводя быстрые, решительные строки: «Балерина, Надеюсь, ваш сон не был так же беспокоен, как мой. Вчерашний вальс был слишком короток. Мне нужно вас увидеть. Завтра, в полдень. В той маленькой кондитерской на углу Невского и Мойки. У них подают отвратительный кофе, но прекрасные пирожные с миндалем. Если не придете, я пойму. Если придете — буду ждать, пока не замерзну. Я.» Никакой подписи. Никакого титула. Просто «Я». Она перечитала. Дерзко. Безрассудно. Самоуверенно. Именно то, что нужно. Она быстро сложила листок и запечатала его в простой конверт, написав на нем лишь одно слово: «Анастасии». Теперь оставалось самое сложное — доставить его. Она знала только одного человека, которому могла это доверить. Она нашла Степана в машинном отделении. Он, хмурый и невыспавшийся, возился с каким-то клапаном, и лязг металла эхом разносился по огромному, гудящему помещению. Увидев ее, он даже не поздоровался. Его лицо было похоже на грозовую тучу. — Степа, мне нужна твоя помощь, — сказала она без предисловий. Он медленно выпрямился, вытирая руки промасленной тряпкой. — Я слушаю, — его голос был холодным. — Нужно съездить в город. На Английскую набережную, дом Воронцовых. И передать это, — она протянула ему конверт. — Только осторожно. Через прислугу. Найти горничную, может, посулить ей рубль. Главное, чтобы письмо попало прямо в руки княжны. Степан посмотрел на конверт, потом на нее. Его взгляд был тяжелым, как чугунный якорь. — Ярь, это безумие, — сказал он тихо, но так, что его слова пробились сквозь грохот машин. — Ты хоть понимаешь, во что ты ввязываешься? И во что втягиваешь ее? — Я все понимаю, Степа. — Ничего ты не понимаешь! — он впервые повысил на нее голос. — Вчерашний скандал так просто не закончится! За ней следят, будь уверена. И за тобой теперь тоже будут следить! Ты думаешь, можно просто так подойти к дому Воронцовых и передать записку? Тебя схватят еще на подходе! Тебя посадят за совращение девицы из знатного рода, а ее опозорят на всю Империю, запрут, выдадут замуж за первого встречного урода! Ты этого хочешь?! Его слова были как удары. Ярослава на мгновение пошатнулась. Он был прав. Все было именно так, опасно и почти невозможно. Но огонь, зажженный вчерашним танцем, горел слишком ярко. — Я должна, — сказала она упрямо, глядя ему прямо в глаза. — Я должна попытаться. Иначе я сойду с ума. Она увидела, как в его глазах мелькнула боль. Он понял. Понял, что это уже не просто блажь. Что это серьезно. Он долго, мучительно молчал. Ярослава видела, какая борьба идет в его душе. Борьба между здравым смыслом, страхом за нее и его собственной, безнадежной любовью. Наконец, он тяжело вздохнул. — Ладно, — выдохнул он, и в этом одном слове была вся его капитуляция. — Давай сюда. Я попробую. Но если меня схватят, Ярь… — Не схватят, — перебила она с новообретенной уверенностью. — Ты самый умный и осторожный человек, которого я знаю. Она вложила конверт в его большую, загрубевшую, пахнущую мазутом руку. Он посмотрел на белый, хрупкий клочок бумаги, на котором, как он знал, была написана не просто записка, а приговор — и для нее, и для него. Он кивнул, ничего больше не сказав, и спрятал письмо за пазуху.

***

Несколько часов спустя в огромном, тихом особняке Воронцовых Фёкла протирала пыль в спальне своей госпожи. Анастасия сидела у окна и смотрела на улицу. Она была одета, но никуда не собиралась. Она просто сидела, как на иголках, чего-то ждала, сама не зная чего. Всю ночь она не спала, прокручивая в голове события бала, и к утру пришла в полное отчаяние. Что она наделала? Это было минутное, сладкое безумие, но за него придется платить годами позора и несчастья. В этот момент в дверь тихо постучали. Это был один из лакеев, который передал Фёкле, что ее на заднем дворе спрашивает какой-то человек по срочному делу. Фёкла, недовольно бурча, спустилась вниз. Через пять минут она вернулась. Ее лицо было встревоженным и загадочным. — Там это… — начала она, оглядываясь на дверь. — Человек один приходил. С корабля, говорит. Просил вам передать. Для вашей госпожи, говорит, от… ну, вы поняли. Она протянула Анастасии сложенный вдвое белый листок. У Анастасии замерло сердце. Она дрожащими руками взяла записку. Это было невозможно. Этого не могло быть. Она медленно, боясь дышать, развернула ее. Быстрые, дерзкие строки, написанные незнакомой, сильной рукой, обожгли ее. Она прочитала. Один раз. Второй. Третий. Фёкла, видя, как бледное лицо барышни заливается густым, счастливым румянцем, поняла все без слов. — Ох, матушки… — прошептала она. — Пропала девка… Анастасия подняла на нее сияющие, полные слез и восторга глаза. — Фёкла, — выдохнула она. — Мне нужно платье. Простое. Для прогулок. И мне нужно как-то незаметно выйти из дома. Завтра к полудню.