Russian Romance

Предновогодний Петербург, даже скованный лютым морозом, отчаянно хотел праздника. И в этот вечер, казалось, весь город, от аристократических салонов до рабочих окраин, высыпал на огромный, залитый светом каток в Таврическом саду. Это было похоже на волшебную сцену из сказки Гофмана: сотни газовых фонарей, увитые еловыми гирляндами, бросали на лед теплое, золотистое сияние, а недавно установленные электрические лампочки вспыхивали тут и там холодными, бриллиантовыми искрами, споря с тусклым светом звезд на бархатно-черном небе. В центре катка, на специально выстроенном деревянном помосте, духовой оркестр гвардейского полка надрывался, играя бравурные марши и легкомысленные польки. И под эту музыку, под этот несмолкаемый гул сотен голосов, на огромном ледяном зеркале кружился и смеялся целый мир. Это было удивительное, почти невозможное для чопорного Петербурга смешение сословий. Вот стайка румяных, хохочущих курсисток, вцепившись друг в друга, пытается устоять на ногах. Вот степенный купец с окладистой бородой осторожно ведет под руку свою жену, укутанную в соболя. Вот проносится со свистом ватага студентов в форменных тужурках, устроив безумные гонки наперегонки и пугая степенных дам. Воздух звенел. Он звенел от скрипа и визга полозьев по льду, от музыки, от смеха, от морозного пара, вырывавшегося из сотен легких. Это была сама жизнь — шумная, хаотичная, пестрая и невероятно прекрасная в своем праздничном безумии. Посреди этого людского моря, Анастасия Воронцова была островом спокойствия и совершенства. Она скользила по льду с той же неземной грацией, с какой парила над сценой. Каждый ее толчок, каждый поворот, каждый изящный изгиб тела были безупречны. На ней была элегантная, отороченная горностаем шубка и крошечная бархатная шляпка, но даже в этой тяжелой зимней одежде она казалась невесомой, словно была создана не из плоти и крови, а из музыки и лунного света. Рядом с ней, отчаянно балансируя и пыхтя, пыталась удержаться на ногах Фёкла. По личному настоянию Анастасии, которая устала от удушающей тишины своего особняка, горничная тоже надела коньки — впервые в жизни. — Ох, матушки-святы, Анастасия Сергеевна, да как же вы это делаете-то?! — вопила она, вцепившись в руку своей госпожи мертвой хваткой. — Подо мной лед-то, он же ж живой, так и норовит из-под ног уехать! Неровен час, так растянусь, что потом костей не соберешь! Анастасия искренне, по-детски рассмеялась. После тяжелых, серых дней заточения, после отравленного воздуха репетиционной залы, этот вечер казался ей настоящим подарком. Разговор с Жераром заронил в ее душу крошечное семя надежды, и оно начало прорастать. Она чувствовала себя почти свободной. — Ты просто отпусти страх, Фёкла, — говорила она, легко увлекая за собой свою перепуганную спутницу. — Не борись со льдом, доверься ему. Почувствуй его. — Довериться ему? Да он же меня погубить хочет, ирод окаянный! — не унималась Фёкла, но в ее голосе было больше веселого азарта, чем страха. Этот вечер был вечером коротких, мимолетных встреч. Вот, элегантно лавируя в толпе, к ним подскользил монсье Жерар. Он был в безупречно сшитом пальто с бобровым воротником и катался с артистизмом заправского фигуриста. — Мадемуазель! Вы сияете! — провозгласил он, сделав изящный пируэт прямо перед ней. — Мороз явно пошел вам на пользу! В ваших глазах снова появился блеск. Берегите его. Он стоит дороже всех бриллиантов графини Орловой. И, ободряюще подмигнув, он так же стремительно исчез в толпе. А вон там, у бортика, вдали от шумного центра, Анастасия заметила две знакомые фигуры. Князь Волконский и Эмилия Ланская. Они не катались. Они стояли, опершись на перила, и о чем-то тихо разговаривали. Ланская кокетливо смеялась, касаясь его руки, а князь, что было почти чудом, отвечал ей легкой, едва заметной улыбкой. Они были настолько поглощены друг другом, что, казалось, не замечали ничего вокруг. И этот факт — то, что всевидящее око Волконского сегодня было направлено не на нее, — наполнил Анастасию невероятным, почти детским чувством облегчения. Она была свободна. Хотя бы на этот вечер. В другой части катка, у палатки, где разливали горячий сбитень, царила совершенно иная атмосфера. Там собралась шумная компания с «Ермака». Моряки, неуклюжие на льду, как медведи, громко хохотали, пытаясь догнать друг друга и то и дело сшибая с ног зазевавшихся горожан. Степан, хмурый и молчаливый, стоял чуть поодаль, прислонившись к столбу, и курил, глядя на это веселье с отстраненным неодобрением. А в центре этой компании, конечно же, была Ярослава. На ней были обтягивающие рейтузы, почти мужские, и короткая, подбитая мехом куртка, которая не скрывала, а лишь подчеркивала ее точеную фигуру. Она каталась стремительно, дерзко, на огромной скорости проносясь сквозь толпу и вызывая испуганные визги и восхищенные возгласы. Она по-дружески обнимала за плечи Степана, пытаясь растормошить его, но тот лишь отмахивался. А сейчас она стояла в кругу друзей и оживленно, размахивая руками, спорила с молодым человеком, чья внешность была такой же яркой и неформальной, как и ее собственная. Это был Миша, художник, с копной растрепанных светлых волос и горящими глазами фанатика. — …искусство не должно быть зеркалом, отражающим реальность, Ярь! — горячился он. — Оно должно быть молотом, разбивающим ее вдребезги! Мы должны показывать не то, что есть, а то, что будет! Эти ваши пейзажисты — они же мертвецы, они рисуют труп уходящей эпохи! — А ты, значит, рисуешь призрака эпохи грядущей? — поддразнивала его Ярослава. — Все эти твои квадраты и ломаные линии… Человека-то в них нет, Миша! Где душа? — Душа — в цвете! В энергии! В разрыве с прошлым! Степан молча наблюдал, он не слышал их спора, но он видел их. Видел, какие они живые, свободные, как легко они общаются. Он видел, как Ярослава смеется, запрокинув голову, и в груди у него защемило от странной, непонятной ревности. Он чувствовал себя наблюдателем на чужом празднике жизни. Именно в этот момент, Анастасия, увлекшись своими мыслями, совершила роковую ошибку. — Ох, гляньте-ка, Анастасия Сергеевна! — внезапно воскликнула Фёкла, тыча пальцем в сторону оркестра. — Скоморохи! Настоящие! С медведем! И действительно, к музыкантам пробиралась небольшая группа ряженых, среди которых был огромный мужик в медвежьей шкуре. Фёкла, забыв о страхе и приличиях, захлопала в ладоши, как ребенок. Анастасия, увлеченная ее искренним восторгом, позволила себе отвлечься. Она рассмеялась шутке своей горничной о том, что этот «медведь» танцует лучше, чем иной гвардейский поручик, и, повинуясь веселому порыву, сделала на льду изящный, стремительный пируэт. И в эту секунду, в высшей точке вращения, когда мир смазался в разноцветные полосы света, она увидела ее. Их траектории на льду на мгновение пересеклись. Она пронеслась всего в нескольких шагах от компании Ярославы и выхватила из толпы знакомый силуэт, смеющийся, запрокинув голову. Словно невидимая сила ударила ей в грудь. Вращение резко оборвалось. Она с силой затормозила, полозья ее коньков врезались в лед, поднимая в воздух фонтан ледяной крошки. Остановка была такой резкой и неожиданной, что Фёкла, катившаяся следом, не успела среагировать и с громким вскриком едва не врезалась в нее, удержавшись на ногах лишь чудом. — Да что ж вы, душа моя, так пугаете! — запричитала она, хватаясь за сердце. — Чуть саму себя не покалечила, да вас бы еще зашибла! Что стряслось-то? Привидение увидели? Но Анастасия ее не слышала. Она застыла, как ледяная статуя, глядя в ту сторону, где только что видела Ярославу. Она провожала ее взглядом, видела, как та легко и непринужденно общается с этим художником, как по-дружески толкает его в плечо. А он в ответ что-то шепчет ей на ухо, и они оба смеются. Фёкла проследила за ее взглядом. Ее веселье мгновенно улетучилось. Она все поняла. Она ахнула, прикрыв рот рукой, и, понизив голос до заговорщицкого шепота, придвинулась ближе. — Матушки… это она, да? — ее глаза округлились. — Та самая… помощница капитана? Анастасия не ответила. Она не могла. Она лишь слегка кивнула, не в силах оторвать взгляд. Ярослава в этот момент, словно почувствовав что-то, обернулась. Их глаза снова встретились на долю секунды через весь каток. Ярослава удивленно приподняла бровь, но тут же отвернулась, снова погружаясь в разговор со своей компанией. Она ее видела. И проигнорировала. Этот короткий, безразличный взгляд ударил по Анастасии сильнее, чем самое откровенное оскорбление. Холод, не имевший ничего общего с декабрьским морозом, сковал ее изнутри. Конечно. Что она себе возомнила? Та ночь на балу… для этой женщины это была просто игра, развлечение, еще один способ эпатировать публику. А потом она, Анастасия, не пришла на встречу. Для такой, как Ярослава, это был ясный сигнал. Сигнал о трусости. Об отказе. Она, должно быть, просто посмеялась над ней и забыла. А теперь у нее есть новые развлечения — этот лохматый художник, шумные друзья, свобода… Фёкла, не дождавшись ответа, продолжала шептать, одновременно с тревогой и любопытством разглядывая Ярославу. — Ну… что сказать… Вид у нее, конечно, хищный. Опасный. Не дай Бог с такой ночью в темном переулке встретиться, — она сделала паузу, словно оценивая товар. — Но… хороша, чертовка. Слов нет, как хороша. Вон какой круг поклонников-то собрала. И этот… лохматый… он на нее смотрит, как кот на сметану. Не иначе, у них там амуры. Слово «амуры» кольнуло Анастасию острой, ядовитой иглой ревности. Она представила их вместе — этих двоих, таких одинаково свободных, ярких, говорящих на одном языке. Они могли спорить об искусстве, пить вино до утра в его мастерской, смеяться над всем миром. Они были… парой. Гармоничной, естественной парой. А она, Анастасия, кто она? Призрак из другого мира, запертый в своей клетке из долга и страха. На ее лице отразилась вся та буря, что бушевала у нее внутри. Она закусила губу. Что делать? Уйти? Сделать вид, что ничего не произошло, и до конца жизни мучиться от мысли, что она даже не попыталась? Или… или сделать что-то? Что-то такое же дерзкое, такое же безумное, как тот вальс? Но что? Подойти? И что сказать? «Простите, что я не пришла на наше тайное свидание, меня запер отец»? Это было бы унизительно. Она стояла в нерешительности, и в этот момент Фёкла, видя ее мучения, произнесла слова, которые изменили все. Она тяжело, театрально вздохнула, так, что пар изо рта вырвался большим облаком. — Папенька ваш, конечно, человек суровый, этого не отнять, — сказала она тихо, но очень внятно, глядя куда-то в сторону. — И слово, что вы ему дали, оно, конечно, слово дворянское. Крепкое. Но, ей-богу, Анастасия Сергеевна, если вы сейчас себе хоть капельку воли не дадите, то вся эта ваша тоска и послушание вгонят вас в могилу гораздо быстрее, чем один-единственный глоток свободы. Уж я-то вижу. Вы ж последние дни не живете, а так… тенью ходите. А от этой… — она кивнула в сторону Ярославы, — от нее, видать, одно лекарство и есть. Горькое, опасное, но, может, единственное, что поможет. Слова Фёклы, простые, почти грубые, подействовали как разряд дефибриллятора. Они ударили Анастасию прямо в сердце, заставив его забиться с новой силой. «Глоток свободы». Вот оно. Она умирала от жажды. И вот он, источник — всего в нескольких десятках шагов. И если она сейчас не сделает этот шаг, она так и умрет, не узнав вкуса воды. Решение было принято. Она решительно выдохнула, и пар вырвался из ее легких белым облачком, как дымок от выстрела. Взгляд ее из испуганного и растерянного стал твердым, стальным. — Пожелай мне удачи, Фёкла, — прошептала она. — Да храни вас Господь, душа моя, — так же шепотом ответила горничная и перекрестила ее спину. Анастасия развернулась и, не оглядываясь, покатилась по льду. Она не знала точно, что будет делать. Но она знала, что должна. Должна что-то сделать. Хоть что-нибудь. Чтобы разорвать этот порочный круг страха и покорности. Она начала скользить по большому кругу, медленно набирая скорость. Она видела, как Ярослава, попрощавшись с художником, поехала одна, видимо, решив проветриться. Вот он. Шанс. У нее в голове родился план. Глупый, рискованный, почти детский. Устроить «случайное» столкновение. Чтобы просто оказаться рядом, посмотреть в глаза, может быть, обменяться парой слов. Она не была мастером интриг, как Ланская, она была балериной. Она умела говорить телом. И ее тело сейчас кричало о том, что оно готово к этому столкновению. Она изменила траекторию, начиная скользить ей наперерез. Ее сердце стучало так громко, что заглушало и музыку оркестра, и шум толпы. Она чувствовала себя так, словно снова стоит за кулисами перед выходом на премьеру — то же головокружительное сочетание панического страха и пьянящего предвкушения. Ее план был прост до гениальности — или до идиотизма. Она рассчитала все с точностью хореографа: она наберет скорость, сделает вид, что не справляется с управлением, и мягко, почти изящно, столкнется с Ярославой. Будет короткий миг замешательства, извинения, может быть, даже смех. И в этот миг, в эту короткую, вырванную у судьбы паузу, она сможет посмотреть ей в глаза и что-то сказать. Что именно — она еще не придумала. Но это было неважно. Важен был сам факт действия, сам разрыв шаблона. Она скользила по льду, и ее движения были плавны и стремительны. Вот она, цель — Ярослава катилась одна, чуть впереди, спиной к ней, ее фигура в темной куртке и обтягивающих рейтузах казалась воплощением скорости и свободы. Анастасия чуть изменила траекторию, начиная сокращать дистанцию. Еще немного. Пять шагов. Три. Один. И в этот самый момент, когда она уже приготовилась к инсценировке падения, из толпы студентов, игравших в салки, прямо ей наперерез вылетел какой-то лихой верзила в форменной тужурке. — Береги-и-ись! — запоздало крикнул он. У Анастасии было всего полсекунды на реакцию. Она, подчиняясь балетному инстинкту, резко вильнула в сторону, чтобы избежать лобового столкновения со студентом. Но этот маневр оказался роковым. Она потеряла равновесие. Потеряла контроль. Ее тщательно выстроенный план рассыпался в прах. Из изящной интриганки она превратилась в неуправляемый снаряд. — А-а-ах! — короткий, панический вскрик сорвался с ее губ. Ярослава, услышав крик прямо за спиной, инстинктивно начала оборачиваться. И это было последнее, что она успела сделать. В следующую секунду в нее на полной скорости врезался неуправляемый вихрь из дорогого меха, бархата и паники. Удар был сильным. Ярослава, сбитая с ног, с глухим ругательством полетела на лед, а Анастасия, потерявшая всякую опору, рухнула следом, прямо на нее. На мгновение мир для них обеих померк. Вокруг раздались испуганные крики, визг, музыка резко оборвалась. Они лежали посреди катка в куче-мале из спутанных рук и ног, оглушенные и дезориентированные. Падение получилось сумбурным, нелепым и на удивление интимным. Анастасия, смягчившая свое падение телом Ярославы, оказалась сверху. Ее лицо было в нескольких дюймах от лица Ярославы, ее растрепавшиеся волосы щекотали ей щеку. Не осознавая, что делает, она мертвой хваткой вцепилась в лацканы ее теплой куртки, словно утопающий, цепляющийся за спасательный круг. Ярослава же пришла в себя первой. В голове гудело, копчик болел от удара об лед, а легкие были выбиты чужим телом. Первой ее реакцией была чистая, незамутненная портовая ярость. — Какого черта, … твою налево! Смотреть надо, куда несешься, корова на льду! — прорычала она, открывая рот, чтобы выдать еще более отборную тираду. И замерла. Прямо перед ней, так близко, что она видела в них свое собственное перевернутое отражение, были огромные, полные ужаса и раскаяния серо-зеленые глаза. Она увидела испуганное, прекрасное лицо Анастасии. Она почувствовала ее сбившееся, горячее дыхание на своей щеке. Она ощутила, как тонкие, дрожащие пальцы вцепляются в ее одежду. И вся ярость, весь отборный матросский мат, готовый сорваться с языка, мгновенно испарились. Вся злость, все разочарование, вся горечь этих бесконечных дней — все это смыло одной волной шока и абсолютного, оглушающего неверия. Это была она. Она. — Анастасия?.. — выдохнула Ярослава, и ее собственный голос прозвучал глухо и растерянно. Анастасия вздрогнула от звука своего имени, произнесенного этим хрипловатым, таким знакомым голосом. Она, наконец, осознала всю нелепость и компрометирующую близость их положения. Вокруг них уже начала собираться толпа. Где-то рядом испуганно ахала Фёкла. С другого конца катка к ним уже спешил встревоженный Миша. — Ох, простите… Боже, простите… Я не хотела… — забормотала она, лихорадочно пытаясь высвободиться. Ее щеки залил густой, болезненный румянец. Позор. Какой позор! Она хотела устроить элегантную случайность, а получился балаган, достойный ярмарочной площади. — Да тихо ты, не дергайся, — прошипела Ярослава, приходя в себя. Первая вспышка изумления прошла, уступая место чистому, незамутненному веселью. Ситуация была настолько абсурдной, что злиться было просто невозможно. — Лежи смирно, а то и мне, и себе еще чего-нибудь сломаешь. Дай-ка я… С кряхтением, все еще удерживая на себе вес Анастасии, она перевернулась на бок, помогая ей подняться на ноги. К ним уже подскочили Фёкла, Миша и тот самый студент-верзила, виновник происшествия. — Княжна, с вами все в порядке? Ради Бога, простите меня, окаянного! — голосил студент, размахивая руками. — Уберите руки, идиот! — прорычала Ярослава, поднимаясь на ноги последней и отряхивая с куртки снег. Анастасия стояла, опустив голову и не в силах посмотреть никому в глаза. Она хотела провалиться сквозь лед, исчезнуть, раствориться. Чтобы разрядить обстановку, которая становилась все более напряженной, Ярослава взяла дело в свои руки. Она ослепительно улыбнулась собравшейся толпе. — Ничего страшного, господа, расходитесь! — громко и весело объявила она. — Обычные ледовые учения! Проверяли на прочность новую тактику тарана. Все целы, всем спасибо! Толпа, услышав шутку, неуверенно засмеялась. Напряжение спало. Люди, видя, что трагедии не произошло, начали медленно расходиться. Ярослава повернулась к Анастасии. Теперь, когда адреналин схлынул, она увидела, как та дрожит. Она увидела в ее глазах не только смущение, но и ту же самую боль, которая заставила ее прийти сюда сегодня. И сердце ее болезненно сжалось. — Ничего себе… — сказала она уже тише, только для нее. — Балерины, оказывается, атакуют похлеще любого ледокола. Я-то цела, кажется. А вы? Ничего не ушибли? Анастасия наконец подняла на нее глаза. Взгляд ее был полон такой отчаянной, безмолвной мольбы, что у Ярославы перехватило дыхание. — Нет… я в порядке, — прошептала она. — Но… простите. Это все моя вина. Она оглянулась. Фёкла тревожно смотрела на них, Миша с любопытством. Все смотрели. Это было невыносимо. И тогда, подчиняясь тому же отчаянному импульсу, что толкнул ее на лед, она сделала следующий шаг. Она сама взяла инициативу. — Прошу вас, — сказала она тихо, но твердо, глядя Ярославе прямо в глаза. — Составьте мне компанию на минуту. Мы должны… обсудить возмещение ущерба. Ярослава замерла, пораженная этой внезапной смелостью. Возмещение ущерба? Она увидела, как в глубине глаз Анастасии блеснула отчаянная решимость. Она все поняла. Это был предлог. Она кивнула. — Справедливо. Я как раз ушибла чувство собственного достоинства. Оно стоит дорого. Анастасия, не говоря больше ни слова, повернулась и быстро покатилась прочь от освещенного центра, в сторону темных, заснеженных аллей, где почти не было людей. Ярослава, бросив растерянной Фёкле и ухмыляющемуся Мише короткий взгляд, мол, «все под контролем», последовала за ней. Они нашли уединенную, занесенную снегом скамейку в темном уголке сада, скрытую за лапами огромных елей. Здесь было тихо, и лишь далекая музыка напоминала о том, что где-то рядом продолжается праздник. — Так какой ущерб мы будем возмещать? — спросила Ярослава мягко, когда они остановились. Анастасия обернулась. Теперь, вдали от чужих глаз, она позволила себе быть настоящей. Ее лицо было серьезным, почти трагическим. — Простите меня, — выдохнула она, и пар от ее дыхания окутал их обеих белым облачком. — Простите, что я не пришла тогда. Я не могла. И она, сбивчиво, торопливо, словно боясь, что ее прервут, рассказала все. Не о чувствах. А о фактах. О внезапном приезде отца. О тяжелом разговоре. Об обещании, которое она была вынуждена дать. Она говорила, а Ярослава молчала. Она не слушала слова. Она смотрела на ее лицо, на ее дрожащие губы, на отчаяние в ее глазах. Весь ее гнев, вся ее обида, все ее разочарование — все это казалось теперь таким мелким, таким глупым. Она поняла. Она все поняла. Она не была трусихой. Она была пленницей. Когда Анастасия закончила, она замолчала, ожидая приговора. Осуждения. Презрения. Но Ярослава не сказала ни слова. Она просто смотрела на нее. А потом, подчиняясь тому самому непреодолимому порыву, который был сильнее всех правил и всей логики, она медленно протянула руку. На щеке Анастасии запуталась снежинка. Или, может быть, это была замерзшая слеза. Прядь темных, шелковых волос, выбившаяся из-под шляпки, прилипла к этой влажной дорожке. Ярослава осторожно, почти благоговейно, кончиками пальцев убрала эту прядь ей за ухо. Ее пальцы в перчатке на одно короткое, бесконечное мгновение коснулись ее холодной кожи. Их обеих, как в тот раз на балу, пронзил разряд электрического тока. Ярослава резко отдернула руку, словно обжегшись. Она пришла в себя. — Все это неважно, — сказала она хрипло. Ее обычная дерзость куда-то исчезла. — Все это… пыль. Важно только одно. Если вы… — она с трудом подобрала слова, — если я вам не безразлична… Если вы действительно хотите поговорить, а не просто извиниться… Она полезла в карман куртки, достала маленький карандаш и клочок какой-то бумаги — кажется, счет из кабака. Быстро, почти не глядя, она нацарапала на нем адрес. — Приходите завтра. В салон моего друга, художника Михаила. Это на Пятой линии, на Васильевском. Он надежный человек, никто не узнает. Я буду ждать. Она вложила скомканный листок в руку Анастасии. — Весь день. И, не дожидаясь ответа, не давая ей шанса отказаться или испугаться снова, она развернулась и быстро, почти убегая, покатилась прочь, обратно к свету, к шуму, к своей компании. Анастасия осталась одна в темноте. Она смотрела ей вслед, а потом медленно разжала ладонь. На ней, на белой коже ее перчатки, лежал маленький, невзрачный, скомканный клочок бумаги. Самый драгоценный документ в ее жизни. Она сжала его так, словно это был ключ от ее собственной темницы. И она все еще чувствовала на своей щеке фантомное, обжигающее прикосновение ее пальцев.