Russian Romance

Следующий день утонул в сером, безликом петербургском мареве. Снег, шедший всю ночь, прекратился, оставив после себя укутанный в рыхлый саван город. Звуки стали глуше, контуры зданий — мягче. Казалось, сама столица затаила дыхание. Для Анастасии это была тишина перед прыжком в неизвестность. Все утро прошло как в тумане. Она едва притронулась к завтраку, машинально отвечала на обеспокоенные вопросы Фёклы, часами сидела у окна, глядя на заснеженную набережную. Записка, спрятанная в ящике комода, жгла ей руки, даже находясь на расстоянии. Адрес на Васильевском острове. Пятая линия. Для нее, чья жизнь протекала в золотом треугольнике между собой Мариинским театром, Английской набережной и Царским Селом, это было все равно, что другая страна. Дикая, неизвестная, почти варварская. Она знала, что рискует всем. Обещание, данное отцу, все еще стояло у нее в ушах, холодное и неумолимое. Но голос, который шептал ей из записки, был сильнее. Он обещал не свободу — нет, она не была так наивна. Он обещал жизнь. И эта жажда пересиливала страх. Ровно в половине двенадцатого, собрав всю свою волю в кулак, она позвала Фёклу. — Мы едем, — сказала она тихо, но так твердо, что горничная даже не стала спорить. Их выезд из особняка был похож на заговорщическую операцию. Они вышли через заднюю дверь, для прислуги, сели не в собственную карету Воронцовых, а в нанятого на ближайшем углу извозчика — старого, хмурого мужика на тощей лошадке. Для Фёклы, привыкшей к комфорту господских экипажей, это уже было целым приключением. Для Анастасии — первым шагом через невидимую черту, отделявшую ее мир от всех остальных. Пока они ехали, трясясь по заснеженным мостовым, она смотрела, как меняется город. Величественные фасады и широкие проспекты центра сменились более узкими, тесными улицами Васильевского острова. Дома здесь были ниже, старше, их облупившаяся штукатурка хранила следы времени и соленых ветров с залива. Воздух стал другим. Он пах не духами и выпечкой, а дымом из печных труб, мерзлой рыбой и чем-то еще, незнакомым и будоражащим. Это был город тружеников, студентов, мелких чиновников, художников и моряков. Город, который не пытался казаться лучше, чем он есть. Когда извозчик, недовольно бурча, остановился у нужного им дома на Пятой линии, сердце Анастасии ушло в пятки. Это был старый, обшарпанный доходный дом с темным, пахнущим кошками и кислой капустой подъездом. Поднимаясь по скрипучей, стертой до блеска деревянной лестнице, она чувствовала себя героиней страшной сказки, спускающейся в логово разбойников. Фёкла, пыхтя, семенила сзади, крестясь на каждом пролете. Дверь на мансардном этаже была обита драной клеенкой. Анастасия на мгновение замерла, не решаясь постучать. Что, если это ловушка? Что, если там ее ждет нечто ужасное? Но отступать было поздно. Она глубоко вздохнула и трижды робко ударила костяшками пальцев по двери. Дверь распахнулась почти мгновенно, словно ее ждали. На пороге стоял молодой человек с растрепанной копной светлых волос и горящими, фанатичными глазами — тот самый художник, которого она видела на катке. Это был Миша. На нем была заляпанная красками блуза, а от него самого пахло скипидаром и дешевым табаком. — Входите, входите! — просиял он, увидев их. — Прошу прощения за беспорядок, но у нас тут не светский салон, а кузница нового искусства! Он отступил в сторону, и они вошли внутрь. Анастасия ошеломленно замерла. Она попала в совершенно иную вселенную. Это была огромная, залитая серым светом комната под самой крышей, с большим, от пола до потолка, наклонным окном, выходившим на заснеженные крыши города. Все пространство было захвачено творческим хаосом. Вдоль стен стояли десятки холстов — больших и маленьких. С них на Анастасию смотрели странные, тревожные образы: фиолетовые лица, кривые дома, оранжевые деревья. Все было резким, ломаным, кричащим. В центре комнаты стоял большой мольберт, на полу валялись кисти, тюбики с краской, какие-то тряпки. В углу, весело потрескивая, гудела железная печка-буржуйка. И весь этот хаос, этот запах красок и дыма, был наполнен такой мощной, концентрированной энергией, что у Анастасии закружилась голова. Ярослава стояла у окна, спиной к двери. Услышав их, она медленно обернулась. Она была в своей обычной гражданской одежде — темных брюках и простой белой рубашке. Но в этой обстановке, на фоне этих авангардных полотен, она выглядела абсолютно органично, как будто была частью этого бунтующего, нового мира. Увидев Анастасию, она не улыбнулась. На ее лице промелькнула смесь облегчения, удивления и тщательно скрываемого волнения. Помимо них, в мастерской было еще несколько человек — двое студентов в потертых мундирах, сидевших у печки и о чем-то тихо споривших, и молодая девушка с коротко остриженными волосами, которая что-то яростно строчила в блокноте. Они на секунду подняли на вошедших любопытные глаза, но тут же снова погрузились в свои дела. — Княжна Воронцова, какая честь! — снова восторженно воскликнул Миша, помогая Анастасии снять пальто. — Прошу, не стойте на пороге. Ярослава, ну что же ты, будь хозяйкой! Предложи даме чаю! У нас, правда, только самый дешевый, зато с лимоном! Неловкость, повисшая в воздухе, была почти осязаемой. Анастасия чувствовала себя белой вороной, случайно залетевшей в стаю диковинных, ярких птиц. Фёкла, сжавшись за ее спиной, смотрела на все это с суеверным ужасом. Ярослава, пытаясь скрыть свое смятение за показной небрежностью, подошла к ним. — Рада, что вы пришли, — сказала она ровным голосом, но Анастасия уловила в нем легкую дрожь. — Я… я не могла не прийти, — так же тихо ответила она. Их взгляды встретились. И в этот момент вся неловкость, весь окружающий мир с его запахами и звуками, исчез. Остались только они двое. — Ну, что стоите, как на приеме у генерал-губернатора! — снова вмешался неугомонный Миша, чувствуя, что нужно разрядить обстановку. — Садитесь к огню, грейтесь! Мы как раз тут спорим о вечном. Присоединяйтесь! Может, вы, как человек искусства, рассудите нас. Миша был из тех людей, для кого мир идей был реальнее мира вещей. Он не чувствовал ни неловкости, ни социального разрыва. Он видел перед собой не аристократку и не женщину-офицера, а просто двух новых слушателей для своих пламенных теорий. Его энергия была заразительна, и, как ни странно, именно она помогла разрушить первоначальный лед. — Вот вы, княжна! — он подтащил для Анастасии старый, но крепкий стул к буржуйке. — Вы служите чистому, вечному искусству! Балет, гармония, красота! А мы тут… мы варвары! Мы хотим разрушить эту гармонию! Скажите нам, как жрец этой старой религии, имеет ли право художник быть революционером? Имеет ли он право взять кисть и вместо прекрасной Мадонны нарисовать гримасу голодного рабочего? Анастасия, которую никогда в жизни не спрашивали ни о чем, кроме ее самочувствия и впечатлений от последнего спектакля, растерялась. Она села, все еще чувствуя себя неуютно, но вопрос Миши пробудил в ней не страх, а профессиональный интерес. — Я думаю… — начала она медленно, подбирая слова, — я думаю, художник имеет право на все, что искренне. Но… — она посмотрела на одно из полотен на стене, на котором было изображено нечто, похожее на фиолетовое солнце, взорвавшееся над красным городом, — …но я не уверена, что уродство может породить красоту. Разрушение не создает, оно лишь уничтожает. Двое студентов у печки тут же оживились. — А что, если нынешняя красота и есть самое настоящее уродство?! — воскликнул один из них, юноша с горящими глазами, которого звали Львом. — Что, если все эти ваши «гармонии», все эти мраморные дворцы и жемчужные ожерелья — это просто позолота на гниющем трупе?! Разве не долг честного художника — сорвать эту позолоту и показать всем язвы, которые под ней? — Искусство должно возвышать душу, а не втаптывать ее в грязь, — мягко, но твердо возразила Анастасия. — Возвышать? Куда? В облака, где сытым господам так удобно мечтать о вечности, пока внизу люди умирают от голода и холода? — вступила в разговор девушка с короткими волосами. Голос ее был резким и страстным. — Нет уж, спасибо! Наше искусство будет кричать, рычать, выть от боли вместе с народом! Анастасия посмотрела на Ярославу, ища поддержки. Но та, к ее удивлению, стояла, прислонившись плечом к стене, и слушала эту перепалку с легкой, одобряющей усмешкой. Она была здесь своей. — И что, по-вашему, придет на смену этой «прогнившей» красоте? — спросила Анастасия, обращаясь теперь уже ко всем сразу. — Свобода! — почти хором ответили студенты. — Новое, честное, свободное общество свободных людей! — подхватил Миша. — Без царей, без господ, без золотых клеток и без цепей долга! Именно в этот момент их глаза встретились снова — глаза Анастасии и глаза Ярославы. И Анастасия поняла, что этот разговор, начавшийся с отвлеченных материй, только что стал предельно личным. «Золотые клетки» и «цепи долга». Они говорили о ней. И Ярослава была на их стороне. На стороне тех, кто хотел все разрушить. И это одновременно и пугало, и необъяснимо притягивало ее. Она впервые в жизни оказалась в эпицентре настоящего, живого спора, где на кону стояло нечто большее, чем просто вежливость. И она почувствовала, как в ней просыпается азарт. — Свобода? — Анастасия медленно повторила это слово, и в ее голосе, к ее собственному удивлению, прозвучала не привычная мягкость, а холодная, отрезвляющая ирония. Она вдруг почувствовала, как многолетний лед покорности трескается, и наружу пробивается что-то твердое, острое, что-то от породы Воронцовых, которые веками не боялись спорить с царями. — Вы так легко говорите это слово. Словно это пирожное, которое можно купить в кондитерской. Вы хоть представляете, чем пахнет ваша «свобода»? Она пахнет порохом, кровью и пожарищами. Студенты на мгновение опешили от такой неожиданной отповеди. — Свобода пахнет надеждой! — горячо возразил Лев. — Надеждой на то, что больше ни один человек не будет рабом другого! — Вы хотите разбить оковы, — спокойно продолжила Анастасия, глядя прямо на Ярославу. — Но вы не думаете о том, что, разбивая их, вы разрушите и сам дом. Ваша революция, о которой вы так мечтаете, ослабит Империю, сделает ее уязвимой для внешних врагов. Вы хотите лечить головную боль гильотиной. Не проще ли сначала попробовать микстуру? — От вашей «микстуры» народ загибается уже триста лет! — вмешалась девушка. — Все эти ваши реформы, комитеты, «постепенные улучшения» — это просто способ богатых оставаться богатыми, а бедных — бедными. Иногда, чтобы вылечить болезнь, нужно резать. Да, это больно. Да, будет кровь. Но это лучше, чем медленная, мучительная смерть от гангрены! Миша, видя, как разгорается спор, и чувствуя исходящее от Анастасии холодное напряжение, попытался вмешаться. — Друзья, друзья, давайте не будем так категоричны! — сказал он примирительно. — Истина, как всегда, где-то посередине. Искусство как раз и существует для того, чтобы находить эту середину, строить мосты между… Но его уже никто не слушал. Все внимание было приковано к двум главным фигурам. Анастасия и Ярослава наконец-то вступили в прямой диалог. — И вы тоже так считаете? — спросила Анастасия, обращаясь напрямую к Ярославе. — Вы тоже готовы «резать по живому», чтобы построить ваш новый, дивный мир? Ярослава оттолкнулась от стены и сделала несколько шагов к центру комнаты. — Я — морячка, балерина, — сказала она, и ее голос прозвучал ровно и веско. — Я мыслю простыми категориями. Когда корабль прогнил, его не латают. Его разбирают на доски и строят новый, крепкий. И да, я считаю, что наш государственный корабль давно прогнил. Его трюмы полны несправедности, его паруса — лжи, а у штурвала стоят капитаны, которые думают только о собственной выгоде. — А вы, значит, готовы стать тем топором, что разрубит его на части? — в голосе Анастасии звенела сталь. — Если понадобится — да, — без колебаний ответила Ярослава. Она говорила не о стране в целом, она говорила о своем, личном. Она вспоминала всех тех сытых, самодовольных адмиралов, всех тех чиновников, которые смеялись ей в лицо, когда она, молодая девчонка, пыталась пробиться на флот. Она вспоминала весь тот патриархальный, костный, не терпящий инаковости мир, с которым ей приходилось бороться каждый день. — Я устала от мира, где все решают не твои умения, а то, в какой семье ты родился и носишь ли ты штаны. Я устала от мира, где женщине уготована одна роль — красивой куклы в гостиной. Я хочу жить в мире, где я могу дышать полной грудью, а не спрашивать на это разрешения у бородатых старцев в мундирах! Она говорила это, глядя Анастасии прямо в глаза, и этот взгляд был таким яростным и таким искренним, что у Анастасии перехватило дыхание. Она видела, что за словами Ярославы стоит не книжная теория, а ее собственная, прожитая, выстраданная боль. И эта боль была ей, как ни странно, понятна. «Красивая кукла в гостиной» — это ведь было сказано и про нее. — Но разрушив все… — начала было она, уже не так уверенно. — Что мы потеряем?! — перебила Ярослава. — Балы, на которых вам скучно до смерти? Условности, которые душат вас, как корсет? Мир, в котором вашу судьбу решают без вас? Не смешите меня, балерина. Вам эта свобода нужна не меньше, чем мне. Вы просто боитесь себе в этом признаться. Это был удар ниже пояса. Слишком точный. Слишком личный. Анастасия побледнела. — Вы ничего обо мне не знаете… — Вижу больше, чем вы думаете. Спор зашел в тупик. Повисла тяжелая, звенящая тишина. Даже студенты замолчали, чувствуя, что этот диалог перестал быть просто идеологическим. И снова их спас Миша. — Так, господа революционеры и мадам консерваторы! — бодро воскликнул он, хлопая в ладоши. — Предлагаю объявить перемирие! Лев, будь другом, сбегай к булочнику за углом. Деньги, кажется, были на подоконнике. А мы пока поставим чайник. Великие споры требуют крепкого чая! Лев тут же вскочил и, схватив несколько монет, выбежал из мастерской. Напряжение спало. Разговор снова стал общим, более спокойным. Фёкла, до этого сидевшая в углу, как мышь под веником, осмелела и даже вступила в разговор с девушкой-нигилисткой, доказывая ей, что без Бога-то все равно никак, кто ж тогда за тобой на том свете присмотрит? Анастасия и Ярослава больше не разговаривали. Они сидели по разные стороны от печки и украдкой, когда думали, что другая не видит, бросали друг на друга быстрые, косые взгляды. Спор разделил их, показал, какая пропасть лежит между их мирами. Но в то же время он обнажил что-то общее — их общее недовольство, их общую неустроенность в этом мире. В этот момент вернулся Лев, и его лицо было встревоженным. — Миша! Пойдем скорее! Там на улице… кажется, жандармы кого-то вяжут! Похоже, облава на нелегальную типографию в соседнем доме! Миша и студенты мгновенно вскочили. Для них это было и страшным, и волнующим событием. — Сидите здесь! — бросил Миша Ярославе и Анастасии. — И не высовывайтесь! Мы сейчас! И они все вместе выбежали из мастерской на лестницу, чтобы с верхнего пролета посмотреть, что происходит на улице. Дверь за ними захлопнулась. И они остались одни.

***

Дверь за Мишей и студентами захлопнулась, и шум лестничной клетки, их взволнованные голоса и топот ног мгновенно стихли, отрезанные тонкой деревянной преградой. В мастерской воцарилась внезапная, оглушающая тишина. Фекла задремала. Остались только потрескивание дров в буржуйке, глухой шум далекого, живущего своей жизнью города за окном, и звук двух бьющихся сердец, который, казалось, стал слышен в этой тишине. Неловкость, исчезнувшая во время жаркого спора, вернулась с удвоенной силой. Они сидели в нескольких шагах друг от друга, разделенные теплым кругом света от печки, и не смотрели друг на друга. Ярослава задумчиво ковыряла носком сапога трещину в полу. Анастасия рассматривала свои руки, сложенные на коленях. Молчание затягивалось, становилось тяжелым, как мокрая ткань. — Кажется, мы их напугали, — наконец произнесла Ярослава, не поднимая головы. В ее голосе уже не было ни стали, ни вызова. Только легкая, почти виноватая усмешка. — Кажется, мы напугали друг друга, — тихо ответила Анастасия. Она встала. Сидеть на месте было невыносимо. Она подошла к большому мансардному окну, покрытому замысловатыми морозными узорами. Прижалась лбом к холодному стеклу, дышала на него, и в образовавшемся круглом, влажном пятнышке, как в объективе подзорной трубы, открылся вид на бесконечный, фантастический пейзаж заснеженных петербургских крыш. Трубы, антены, чердачные окошки — все это, припорошенное свежим снегом, казалось городом из сказки. — Ваши друзья… они так верят в то, что говорят, — сказала она, глядя в окно. Ярослава тоже встала и подошла, встав рядом с ней. Не слишком близко, но достаточно, чтобы Анастасия почувствовала ее тепло. — Они молоды. В их возрасте положено верить в чудеса. Например, в то, что можно разрушить все до основания, а потом на руинах построить рай. — А вы? Вы тоже верите? — Анастасия повернула голову и посмотрела на нее. Их лица оказались совсем рядом. Ярослава отвела взгляд, снова устремив его на город. — Я… верю в свободу, — сказала она после паузы. — Личную. Не для всего мира, а для себя. В право жить так, как я хочу, а не так, как мне велят. — И ради этого права вы готовы пустить под откос… все? Порядок, стабильность, традиции? — Эти «традиции» — просто красивые названия для цепей, балерина, — в голосе Ярославы снова появились жесткие нотки. — Одних они держат в нищете, а других — как вас — в золотой клетке. Неужели вы сами этого не видите? — Вижу, — неожиданно для самой себя призналась Анастасия. Ее голос дрогнул. — Но я боюсь того, что находится за пределами этой клетки. Там… хаос. Неизвестность. — Там — жизнь, — мягко сказала Ярослава. Они замолчали. Напряжение между ними стало почти физически ощутимым. Спор о политике незаметно, но неотвратимо, перетек в спор об их собственных жизнях, об их страхах и желаниях. Чтобы нарушить это опасное, интимное молчание, Анастасия задала вопрос, который мучил ее с самой первой встречи. — Скажите… как? — прошептала она. — Как такая женщина, как вы, оказалась… там? На ледоколе? В этом мужском, жестоком мире? Ярослава горько усмехнулась. Она облокотилась о подоконник и долго смотрела вдаль, на шпиль Петропавловской крепости, пронзающий серое небо. Казалось, она собирается с мыслями, решая, стоит ли пускать эту хрупкую аристократку в свою грубую, неуютную историю. — Потому что другого мира для меня не было, — наконец сказала она, и ее голос стал глуше, в нем появились новые, незнакомые Анастасии ноты — ноты застарелой боли и упрямой гордости. И она начала рассказывать. Она говорила о своем детстве в Архангельской губернии, на краю земли, где зима длится девять месяцев в году, а жизнь подчинена одному закону — закону Белого моря. Она говорила о своем отце — простом, суровом поморе, капитане промыслового судна. Ворчливом, неласковом, но любившем ее до безумия, свою единственную дочь, так и не подарившую ему наследника. Она рассказывала, как он, скрипя сердце, пытался сделать из нее «барышню» — нанял гувернантку, заставлял учить французский и играть на расстроенном фортепиано. А она, маленький чертенок с выгоревшими на солнце волосами, сбегала из дома, пропадала в порту, училась у матросов вязать морские узлы и ругаться так, что у гувернантки случались обмороки. — Мать умерла, когда я была совсем маленькой, — говорила Ярослава, и ее голос был совершенно ровным, лишенным эмоций. — Отец так и не женился снова. Мы остались одни. Он был мне и отцом, и матерью. И он рассказывал мне сказки. Не про принцесс и драконов. Про Белое море, про ледовые поля, про полярную ночь и северное сияние. Он говорил о море так, как другие говорят о любимой женщине — с нежностью, со страхом, с благоговением. Она рассказывала, как отец, видя, что из нее не получится ни хорошей хозяйки, ни светской дамы, начал брать ее с собой в море. Сначала на лодке, порыбачить. Потом — на своем старом, прокопченном судне, на короткие рейды. И там, среди скрипа мачт, запаха соленой рыбы и криков чаек, она поняла, что это — ее единственная настоящая страсть. Не рукоделие, не балы. А вот это — борьба со стихией, соленая вода на губах и бесконечный, суровый горизонт. — Когда я выросла, отец хотел выдать меня замуж. За сына местного купца. Хороший парень, богатый, надежный. А я… я смотрела на него и видела перед собой якорь, который навсегда прикует меня к этой пристани, к этой скучной, предсказуемой жизни. В ночь перед помолвкой я сбежала. Пришла к отцу и сказала: либо я уйду в море, либо уйду в могилу. Она сделала паузу, вспоминая тот тяжелый разговор. — Он тогда постарел лет на десять. Но он понял меня. И он сделал единственное, что мог. Написал своему старому товарищу, с которым когда-то служил на Балтике. Капитану Макарову. Григорию Игнатьевичу. Умолял взять меня на «Ермак». Кем угодно. Юнгой, уборщицей, да хоть палубной крысой. Лишь бы я была в море. Анастасия слушала, затаив дыхание. Она пыталась представить себе эту картину: юная девушка, одна, против всего мира. — И он взял? — Взял, — кивнула Ярослава. — На свою голову. Сначала это был ад. «Баба на корабле — к беде». Я была для них пустым местом. Предметом для насмешек. Мне давали самую грязную работу. Меня проверяли на прочность каждый день, каждый час. Ждали, когда я сломаюсь, разревусь и попрошусь домой. Но я не сломалась. Я училась. Ночами, когда все спали, я зубрила навигацию, астрономию, механику. Я доказала, что мой мозг работает не хуже, чем у любого из них. А в мой первый большой поход, когда мы попали в ледовый затор, и штурман сломал ногу… я заменила его. И вывела корабль. После этого… они замолчали. Она усмехнулась, но в этой усмешке не было радости. Только усталость. — Постепенно они привыкли. А потом и зауважали. Григорий Игнатьич добился для меня официального звания. Сначала мичмана, потом лейтенанта. Теперь я — старший помощник. Первая после него. Она повернулась и посмотрела Анастасии прямо в глаза. — Это — высший ранг, который мыслимо было получить женщине в Императорском флоте. И я — первая. Единственная. И, скорее всего, последняя. Рассказ был окончен. В мастерской снова повисла тишина, но теперь она была другой. Это была тишина понимания. Анастасия смотрела на женщину, стоящую перед ней, и видела уже не просто дерзкую, насмешливую выскочку. Она видела воина. Человека, который выковал свою судьбу сам, против всех правил, против самой природы этого мира. И чувство, которое она испытывала, было не просто интересом или притяжением. Это было благоговение. — Вы… — прошептала она. — Вы невероятная. Слово «невероятная», сорвавшееся с губ Анастасии, прозвучало в тишине мастерской как откровение. Это не был светский комплимент. Это была искренняя, неподдельная констатация факта. Ярослава, привыкшая к грубой лести матросов или циничным комплиментам игроков, от этого простого, выдохнутого почти шепотом слова, на мгновение потеряла всю свою самоуверенность. Она почувствовала, как к щекам приливает краска. — Бросьте, балерина, — сказала она чуть более хрипло, чем обычно, и снова отвернулась к окну. — Ничего невероятного. Просто упрямства во мне больше, чем здравого смысла. Но Анастасия уже видела трещину в ее броне. Эта секундная уязвимость, это смущение сделало Ярославу в ее глазах еще более притягательной. Вся разница в их социальном положении, все их мировоззренческие споры — все это вдруг показалось мелким и несущественным по сравнению с той простой, человеческой историей, которую она только что услышала. Она сделала маленький, почти незаметный шаг ближе. Теперь их разделяло не более фута. — Нет, — сказала она тихо, но настойчиво. — Это не упрямство. Это… сила. Я никогда не встречала таких сильных людей. Ярослава медленно повернула голову и посмотрела на нее. Теперь они стояли так близко, что могли чувствовать тепло дыхания друг друга. Весь мир — мастерская, буржуйка, заснеженный город за окном — сжался до этого маленького, наэлектризованного пространства между ними. Взгляд Ярославы скользнул по лицу Анастасии — по ее полуоткрытым губам, по длинным ресницам, по тонкой, голубой жилке, бившейся на ее виске. Желание, которое она пыталась подавить, заглушить коньяком и картами, вернулось с новой, сокрушительной силой. — Сила — это то, что приходится обретать, когда у тебя нет ничего другого, — прошептала Ярослава, и ее взгляд опустился на губы Анастасии. — А у вас… у вас есть все. Красота, талант, имя. Вам не нужна сила. Вас должны защищать. — Меня никто не защищает, — с горечью ответила Анастасия. — Меня держат в клетке. Это не одно и то же. Взгляды, которые они бросали друг на друга, перестали быть просто взглядами. Они стали прикосновениями. Ярослава почти физически ощущала бархат ее кожи, а Анастасия — обжигающий холод ее голубых глаз. Это было невыносимо и сладко одновременно. — Тогда сломайте клетку, — выдохнула Ярослава, ее голос стал низким и глухим от сдерживаемого влечения. — Я не знаю, как. — А вы попробуйте. Сделайте хоть что-нибудь… запретное. Что-нибудь такое, от чего сердце колотится не от страха, а от восторга. У вас, балерина, сердце когда-нибудь колотится по-настоящему? Это был уже не просто вопрос. Это был прямой, интимный вызов, почти соблазнение. Он повис в густом, наэлектризованном воздухе между ними. Анастасия почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Она вспомнила их вальс. Она вспомнила тот полет, то безумие. — Чаще, чем вы думаете, — ответила она дерзко, сама удивляясь своему тону. И это было все, что нужно было Ярославе. Азарт игрока, страсть охотника и непреодолимое влечение к этой женщине — все слилось в одно. Она сделала последний, решающий шаг, сократив расстояние между ними до минимума. Теперь она почти касалась ее. — Тогда докажите, — прошептала она, и ее шепот был похож на шипение огня. Она наклонилась еще ближе, и Анастасия почувствовала на своей щеке ее горячее дыхание. — Хватит этих тайных встреч в пыльных мастерских. Давайте сделаем что-нибудь настоящее. Что-нибудь такое, что вы запомните на всю жизнь. Она говорила тихо, но каждое слово било в цель. — Есть одно развлечение. Дикое, старое, русское. Быстрее любого шторма, пьянящее лучше любого вина. Катание на тройках. Но не здесь, в городе, среди этой толпы. А за городом. В окрестностях Петергофа. Там есть заснеженные поля, бескрайние, как мое море. Мы наймем лучшую тройку в Петербурге, — добавила она, видя мелькнувшее в глазах Анастасии сомнение. Она могла себе это позволить. Жалованье старшего помощника капитана на «Ермаке», помноженное на ее дьявольское везение в карты, делало ее весьма состоятельной женщиной по меркам этого мира. — Три черных орловских рысака, расписные сани, бубенцы. И никакой толпы. Только мы, снег и скорость. Такая скорость, что кровь застынет в жилах, а душа — запоет. Днем, когда солнце будет блестеть на снегу так, что слепит глаза. Что скажете, Анастасия? Осмелитесь? «Анастасия». Он снова назвала ее по имени. И это, вкупе с картиной, которую она нарисовала, лишило ее последней воли к сопротивлению. Она представила это: бескрайнее белое поле, ослепительное солнце, свист ветра в ушах и эта женщина, сильная, смелая, живая — рядом. Это была не просто прогулка. Это был тот самый «глоток свободы», о котором говорила Фёкла. Она должна была отказаться. Отец. Обещание. Риск. Все в ее голове кричало «Нет!». Но ее сердце, ее измученная, истосковавшаяся по жизни душа, шептала только одно слово. Она медленно, словно во сне, подняла глаза и посмотрела прямо в сияющие, ждущие, азартные глаза Ярославы. И кивнула. Едва заметное, почти неуловимое движение. Но Ярослава поняла его. И на ее лице расцвела такая ослепительная, такая мальчишеская, победная улыбка, что у Анастасии перехватило дыхание. — Завтра, — быстро зашептала Ярослава, боясь, что она передумает. — Я пришлю за вами карету. Не вашу, наемную. Она будет ждать на углу Гороховой и Морской, ровно в одиннадцать. Сможете? Анастасия снова кивнула. — Вот и славно, — выдохнула Ярослава. В этот самый момент в коридоре послышались шаги и голоса. Возвращался Миша со своими друзьями. Ярослава резко отступила на шаг, разрывая их интимное пространство. Напряжение спало, но его отголоски все еще вибрировали в воздухе. Когда дверь открылась и в мастерскую снова ворвался шум и смех, они стояли у окна на приличном расстоянии друг от друга и с преувеличенным интересом рассматривали крыши. — Ну что, буря миновала! — весело объявил Миша. — Кажется, простого студента-печатника замели. Можно жить дальше! Чем вы тут занимались в наше отсутствие, заговорщики? — Планировали революцию, — с совершенно серьезным лицом ответила Ярослава, бросив быстрый, лукавый взгляд на Анастасию. — Только не мировую. А личную. Индивидуальную. Анастасия, услышав это, вспыхнула и поспешно отвернулась к окну, чтобы скрыть улыбку, которая против ее воли расцвела на ее губах.