Russian Romance

После той неожиданной встречи на катке и заветной записки, скомканной в кармане, мир для Анастасии раскололся надвое. Был мир реальный — серый, привычный, расписанный по минутам: утренний экзерсис у станка, бесконечные репетиции, пустые вечера в золоченой клетке особняка. И был мир другой — хрупкий, почти нереальный, полный предвкушения и сладкого, мучительного страха. Этот второй мир целиком умещался в одной дате: «завтра, ровно в одиннадцать». Ночь перед этим «завтра» была пыткой. Анастасия почти не спала. Она лежала в своей огромной, холодной кровати под шелковым балдахином и смотрела в темноту. Она снова и снова проигрывала в голове все возможные сценарии. Что, если это ловушка? Что, если Волконский, что-то заподозрив, уже расставил за ней слежку? Что, если отец, находящийся в Москве, вдруг решит вернуться? Каждый скрип половицы в тихом доме заставлял ее сердце замирать. Но сильнее страха было другое чувство — азарт. Впервые в жизни она собиралась совершить поступок не потому, что «надо», а потому, что «хочу». Это было пьянящее, почти пугающее ощущение собственной воли. Утром она была решительна, как никогда. Главной ее проблемой была не совесть, а логистика. Выйти из дома Воронцовых незамеченной было почти невозможно. За каждым ее шагом, словно невидимая тень, следовал Прохор — старый дворецкий, служивший еще ее деду. Он был воплощением старого порядка: преданный дому до мозга костей, он считал своим долгом оберегать «честь семьи», что на практике означало тотальный контроль над молодой княжной. Анастасия знала, что он регулярно докладывает отцу о каждом ее шаге. Здесь в игру вступила Фёкла. — Так, душа моя, слушайте сюда, — зашептала она, помогая Анастасии одеваться. План родился в ее практичной, деревенской голове почти мгновенно. — Значит, так. Вы сейчас громко, чтобы этот старый пень Прохор слышал, начнете капризничать. Скажете, что ваше новое платье от мадам Ольги сидит не так, и что вы немедленно едете к ней на примерку на Большую Морскую. Он это проглотит, дело привычное. Я поеду с вами. Мы выйдем парадно, сядем в вашу карету. А за углом… — тут Фёкла хитро подмигнула, — а за углом я уже договорилась с Васькой-кучером. Он нас высадит, сделает круг почета для вида и будет ждать. А мы с вами — ножками, ножками до Гороховой. План был рискованным, почти театральным, но он сработал. Анастасия, собрав весь свой актерский талант, устроила Прохору небольшую сцену, сетуя на бездарность петербургских модисток. Старик, с непроницаемым лицом выслушав ее тираду, отдал распоряжение подать карету. Когда они садились, Анастасия заметила, как он пристально, оценивающе на них смотрит. Но ничего не сказал. Выехав с набережной, они, как и было условлено, вышли на углу, сунув кучеру на чай. — Удачи вам, барышня, — прошептал он, бросая на Анастасию сочувствующий взгляд. — Только недолго. Прохор, он ищейка старая, учует неладное. Оставшись на улице, посреди шумной, спешащей толпы, Анастасия на мгновение растерялась. Она никогда не ходила по городу пешком вот так, запросто. Все это было новым: звуки, запахи, лица прохожих. Фёкла, крепко державшая ее под руку, уверенно повела ее вперед. Ровно без пяти одиннадцать они были на углу Гороховой и Морской. У тротуара стояла скромная, ничем не примечательная закрытая карета. Дверца приоткрылась, и изнутри на них посмотрела пара знакомых, смеющихся голубых глаз. — Не заблудились, балерина? — голос Ярославы прозвучал низко и чуть хрипло. Сердце Анастасии сделало кульбит. Она, с помощью Фёклы, быстро забралась внутрь. — Фёкла, спасибо тебе. — Анастасия бросила на горничную последний взволнованный взгляд. Фекла, кивнув, закрыла дверцу, карета тут же тронулась. И они остались вдвоем. Внутри кареты было тесно и полутемно. Ярослава была одета не в мундир. На ней был дорогой, но практичный дорожный костюм из темно-зеленого сукна, поверх которого была наброшена короткая, отороченная соболем шубка. Высокая меховая шапка-папаха делала ее лицо еще более точеным и аристократичным. В этой одежде она выглядела совершенно иначе — не как дерзкая девчонка-офицер, а как богатая, уверенная в себе наследница какого-нибудь северного промышленника. Она была невероятно красива. — Вы… пришли, — выдохнула Ярослава, и в этом простом слове было столько облегчения, что Анастасия поняла, как сильно та сомневалась. — Я пришла, — так же тихо ответила она. Разговор поначалу не клеился. Неловкость после их последней встречи и самого факта этого тайного свидания висела между ними, как туман. Они говорили о погоде. О том, какая выдалась суровая зима. Ярослава рассказывала, что лед все еще стоит, и когда «Ермак» сможет выйти в море — неизвестно. Анастасия, в свою очередь, делилась новостями из театра. Но по мере того, как карета выезжала из города, оставляя позади каменные громады домов и въезжая в царство белого, заснеженного безмолвия, напряжение начало спадать. Солнце, висевшее низко над горизонтом, заливало все вокруг ослепительным, почти нестерпимым светом. Снег на полях искрился и переливался, словно кто-то рассыпал по земле миллионы бриллиантов. Красота была такой чистой, такой первозданной, что все городские тревоги и страхи казались мелкими и несущественными. — Куда мы едем? — спросила Анастасия, не в силах оторвать взгляд от этого сверкающего великолепия. — Туда, где можно дышать, — ответила Ярослава, глядя на нее. — Я хочу показать вам, что такое настоящая скорость. Не та, что на сцене, под музыку, а та, от которой захватывает дух. Вы готовы, Анастасия? Готовы по-настоящему испугаться? Она назвала ее по имени. Просто Анастасия. И от этого у той потеплело внутри. Она посмотрела на Ярославу — на ее сияющее, оживленное лицо, на искорки в голубых глазах — и поняла, что да. Готова. Она была готова ко всему.

***

Место, куда привезла их Ярослава, было не похоже на аристократические загородные усадьбы, к которым привыкла Анастасия. Это была большая, процветающая почтовая станция, переоборудованная под зимние увеселения для богатых петербуржцев. Воздух здесь был пропитан густым, пьянящим запахом — смесью сена, конского пота, дыма из самоваров и чего-то еще, острого и волнующего. Повсюду сновали люди: мужчины в подбитых мехом тулупах, залихватски сдвинув набекрень папахи, женщины в ярких платках, румяные от мороза и смеха. Но главное было в другом. Главным был звук. Несмолкаемый, мелодичный, серебряный звон бубенцов, который, казалось, висел в самом воздухе, сливаясь с хрустом снега, фырканьем лошадей и громкими командами ямщиков. — Ну, как вам? — спросила Ярослава, помогая Анастасии выйти из кареты. Ее глаза азартно блестели. — Здесь начинается настоящая Россия. Не та, что в ваших бальных залах. Анастасия ошеломленно оглядывалась. Она никогда не видела ничего подобного. Это была сцена из народной сказки, ожившая и полная буйной, нерафинированной энергии. К ним уже подбежал коренастый, бородатый мужик в тулупе — очевидно, хозяин. Увидев Ярославу, он расплылся в широкой, щербатой улыбке. — Ярослава Степановна! Какими судьбами! — пробасил он. — Давно не заглядывали! Мы уж думали, вы нас совсем променяли на свои льды арктические! Вам как всегда, лучшую? Черного Орла с его братцами? Уже запряжены, вас дожидаются! — Именно их, Кузьмич, — кивнула Ярослава, как старому знакомому, и сунула ему в руку ассигнацию, от которой у мужика глаза на лоб полезли. — И чтобы никто не мешал. Поля за речкой сегодня свободны? — Для вас — все что угодно, барыня! Хоть до самого Петергофа без остановки! Их подвели к саням. У Анастасии перехватило дыхание. Это была не просто тройка. Это было произведение искусства. Три абсолютно одинаковых, иссиня-черных орловских рысака, огромных, мускулистых, с гордо выгнутыми шеями, нетерпеливо били копытами, выдыхая в морозный воздух густые облака пара. Их гривы были заплетены красными лентами, а на дуге коренника сияли начищенные до блеска медные бляхи и висела целая гирлянда серебряных бубенцов. Расписные сани были устланы толстой медвежьей шкурой. — Не бойтесь, — сказала Ярослава, увидев, как Анастасия замерла перед этими могучими зверями. — Они хоть и выглядят, как черти из преисподней, а души у них добрые. Главное — показать, кто здесь хозяин. Их усадили в сани. Ямщик — бородатый гигант по имени Архип, одарил их широкой улыбкой. Ярослава и Анастасия устроились на заднем сиденье, укутавшись в тяжелую шкуру. Сначала поехали медленно, рысью. Лошади шли ровно, красиво, встряхивая головами, и бубенцы заливались на всю округу веселым, хрустальным звоном. Анастасия, поначалу сжавшаяся от страха, постепенно начала расслабляться. Красота была невероятной. Бескрайние, заснеженные поля уходили к самому горизонту, где сливались с чистым, пронзительно-голубым небом. Яркое, но холодное зимнее солнце отражалось от снега миллионами крошечных, ослепительных искр. Черные, графичные силуэты замерзших берез на обочине казались нарисованными тушью. Было тихо, спокойно и так красиво, что хотелось плакать. Они отъехали на порядочное расстояние от станции, когда Ярослава, перегнувшись вперед, что-то сказала ямщику. Тот, усмехнувшись в бороду, кивнул и с неожиданной ловкостью передал ей в руки толстые, кожаные вожжи. Ярослава обернулась к Анастасии. Ее лицо было серьезным, сосредоточенным. В глазах плясали опасные огоньки. — Ну что, балерина? Готовы к настоящему полету? — спросила она. И, не дожидаясь ответа, она крепко перехватила вожжи, чуть привстала и издала пронзительный, залихватский посвист, который, казалось, мог бы разбудить мертвых. — Эх, залетные! По-о-о-шли! Лошади, словно только этого и ждали. Три могучих тела одновременно рванулись вперед. Толчок был таким сильным, что Анастасию вдавило в спинку саней. И началось безумие. Рысь мгновенно перешла в галоп, в карьер, в какой-то немыслимый, яростный полет. Скорость была такой, что у Анастасии перехватило дыхание. Мир за бортом саней превратился в смазанные белые и черные полосы. Ветер, ледяной и упругий, с оглушительным свистом ударил в лицо, выбивая из глаз слезы и срывая с головы ее элегантную шляпку, которая тут же улетела и исчезла в снежном вихре. Бубенцы, до этого звонко певшие, теперь захлебывались в яростном, оглушительном трезвоне. Снег, взметаемый полозьями и копытами, летел им в лицо колючей, слепящей крошкой. Первой реакцией Анастасии был животный, первобытный ужас. Она вцепилась мертвой хваткой в борт саней, уверенная, что вот-вот, в следующую секунду, они перевернутся, разобьются, что эти черные дьяволы понесут и им уже не остановиться. Она зажмурилась, ожидая неминуемого конца. Она слышала счастливый крик Ярославы. А потом… потом страх ушел. Он просто испарился, выдутый этим ледяным, ревущим ветром. И на его место пришло нечто другое. Нечто совершенно новое, незнакомое и всепоглощающее. Дикий, первобытный, чистый восторг. Она открыла глаза. Она разжала сведенные судорогой пальцы. Она откинула голову назад и рассмеялась. Громко, свободно, счастливо, так, как никогда не смеялась в своей жизни. Это был смех человека, который только что вырвался на свободу. Ветер сорвал шпильки из ее тугой прически, и ее длинные темные волосы вырвались на волю, тут же превратившись в развевающийся за спиной черный флаг. Она больше не боялась. Она чувствовала себя единым целым с этим бешеным полетом, с этой снежной бурей, с этими могучими зверями, которые несли их в неизвестность. Это и была жизнь! Не тихие комнаты, не поклоны, не заученные па. А вот это! Этот риск, эта скорость, этот соленый привкус слез и снега на губах! От скорости ее тело постоянно клонило назад. В какой-то момент Ярослава, не отрывая взгляда от дороги, одной рукой все так же крепко сжимала вожжи, а другую, свободную, протянула назад и властно обвила вокруг талии Анастасии, прижимая ее к себе. — Держитесь крепче! — крикнула она ей прямо на ухо, и ее горячее дыхание обожгло кожу сквозь рев ветра. Этот жест, это прикосновение стало последней каплей. Адреналин от скорости, смешавшийся с этой внезапной, головокружительной, интимной близостью, ударил Анастасии в голову сильнее любого шампанского. Она чувствовала сильное, напряженное тело Ярославы. Она ощущала, как ее рука, твердая и уверенная, лежит на талии, защищая, удерживая, владея. Ярослава тоже была опьянена. Она крепко держала вожжи, ее лицо было сосредоточенным, но краем глаза она видела то, что происходило с Анастасией. Она видела ее растрепанные, летящие на ветру волосы. Она видела ее раскрасневшееся, живое, абсолютно счастливое лицо. Она слышала ее смех. И это зрелище было для нее более пьянящим, чем самая отчаянная гонка, чем самый крупный карточный выигрыш. Она смотрела на это преображение, на эту родившуюся на ее глазах свободу, и понимала, что пропала. Окончательно и бесповоротно. Они неслись по бескрайнему, залитому солнцем снежному полю, и в эти несколько бесконечно долгих и невозможно коротких минут не было ни Петербурга, ни отцов, ни долга, ни будущего. Были только они двое, три черных коня, свист ветра и одно на двоих, бешено колотящееся в груди сердце. Они возвращались медленно, рысью. Лошади, разгоряченные и взмыленные, тяжело дышали, выдыхая огромные клубы пара, которые в холодном воздухе казались дымом. Бубенцы теперь не заливались в яростном трезвоне, а лишь тихо, мелодично позвякивали, словно отсчитывая последние мгновения этого украденного у судьбы времени. Анастасия молчала. Она сидела, откинувшись на спинку саней, и пыталась прийти в себя. Тело гудело от напряжения, щеки горели, а в ушах все еще стоял свист ветра. Она была опустошена и переполнена одновременно. Она пыталась заново собрать себя, вернуть привычную маску аристократической сдержанности, но это было все равно, что пытаться собрать разбитую вазу. Что-то внутри нее сломалось. Безвозвратно. Ярослава тоже молчала. Она правила лошадьми одной рукой, а вторая так и осталась лежать на талии Анастасии. Она не убирала ее, а Анастасия не просила этого. Это простое, собственническое прикосновение было единственной связью с той невероятной реальностью полета, из которой они только что вернулись. Когда они подъехали к станции, Ярослава усмехнулась и, спрыгнув с саней, помогла сойти Анастасии. Ноги у той были ватными и не держали. Она чуть не упала, но Ярослава крепко подхватила ее, и мгновение они стояли, держась друг за друга, посреди заснеженного двора, под взглядами ямщиков и прочих зевак. — Отведите лошадей в стойло, — бросила Ярослава подбежавшему Архипу. — Разотрите, накройте попонами. И воды дайте, как остынут. Они сегодня славно поработали. Она, все еще поддерживая Анастасию, повела ее не в теплую избу, где подавали сбитень, а в конюшню. Они вошли. После ослепительного блеска снега полумрак здесь показался почти абсолютным. Воздух был теплым, густым, пах свежим сеном, кожей, конским потом и какой-то древней, умиротворяющей тишиной. Единственными звуками были мягкое фырканье лошадей в стойлах и шуршание сена под ногами. Ярослава подвела Анастасию к пустому стойлу и прислонила ее к деревянной перегородке. — Постой здесь. Приди в себя, — сказала она мягко. Она отошла к тому самому черному кореннику, главному в их тройке. Конь, узнав ее, тихо заржал и ткнулся бархатными губами ей в ладонь. Ярослава начала распрягать его, делая это с привычной, отточенной сноровкой. Она гладила его по мощной, влажной от пота шее, что-то тихо и ласково ему выговаривала, как старому другу. Она благоговела перед этим животным, перед его первобытной силой, необузданной мощью и той абсолютной самоотдачей, с которой он только что нес их по снежному полю. Анастасия стояла, прислонившись спиной к теплому, шершавому дереву, и наблюдала за этой сценой. И картина эта — сильная, уверенная женщина, такая нежная и в то же время такая властная рядом с огромным, могучим зверем, в золотистых лучах света, пробивавшихся сквозь щели в стенах, — показалась ей самой красивой картиной, которую она когда-либо видела. Красивее любого балета, любой картины в Эрмитаже. Это была красота самой жизни. Она медленно подошла ближе, все еще чувствуя легкую дрожь в коленях. — Он… прекрасен, — прошептала она, боясь нарушить эту идиллию. — Он — лучший, — с гордостью ответила Ярослава, не оборачиваясь. — В нем огня больше, чем во всем гвардейском полку. Хотите погладить? Не бойтесь. Он вас не тронет. Он чувствует хороших людей. Анастасия с робостью протянула руку и коснулась бархатной, теплой морды коня. Тот фыркнул, обдав ее горячим паром, но не отстранился. Она провела ладонью по его шее, чувствуя, как под кожей перекатываются мощные мускулы. В этот момент она испытала странное, почти мистическое чувство единения с этим животным, с этой женщиной, с этим простым, настоящим миром. — Спасибо, — сказала она тихо. Ярослава обернулась. — За что? — За все. За то, что показали мне… это. — Я ничего вам не показывала, балерина, — усмехнулась Ярослава. — Вы все увидели сами. Она тоже положила руку на шею коня, рядом с ее рукой. Они стояли так, бок о бок, в теплой, пахнущей сеном тишине, и гладили одну лошадь. И в какой-то момент, то ли случайно, то ли намеренно, их пальцы встретились. Руки соприкоснулись. Ладонь Ярославы легла поверх хрупкой, затянутой в перчатку руки Анастасии. Пауза. Это прикосновение было не похоже на то, что было в санях. Там была поддержка, необходимость. Здесь же — была чистая, неприкрытая нежность. Они медленно, одновременно, повернули головы и посмотрели друг на друга. Мир замер. Остались только их глаза. В голубых глазах Ярославы больше не было ни насмешки, ни азарта. Только потемневшее от желания, почти черное, бездонное влечение. А в серо-зеленых глазах Анастасии не было страха. Только покорность. Покорность не чужой воле, а своей собственной, только что проснувшейся страсти. Ярослава больше не могла. Она не могла больше бороться с этим, не могла думать о последствиях. Она медленно, мучительно медленно, наклонилась. И коснулась ее губ своими. Это был не поцелуй. Это было падение. Первое прикосновение было обжигающе мягким, вопрошающим. Губы Ярославы, шершавые от ветра, встретились с невыразимой нежностью губ Анастасии. Та замерла, глаза ее расширились от шока. Это был ее первый поцелуй. Не лживый поцелуй в щеку на балу, не скупой отеческий. Это было нечто, сдирающее кожу, обнажающее нервы. Ярослава почувствовала этот ступор, эту ледяную неподвижность, и отстранилась на сантиметр, давая ей выбор, дыша ей в губы прерывисто, горячо. И этот вздох, этот обжигающий воздух между ними стал сигналом. Анастасия выдохнула. Долгий, сдавленный стон, который она копила в себе, кажется, всю жизнь, вырвался наружу и вобрал в себя губы Ярославы. Это был не просто звук — это была капитуляция и приказ одновременно. Их губы сомкнулись вновь, и на этот раз это уже был не вопрос, а утверждение. Яростное, властное. Это не был один поцелуй. Это была череда их — жадных, мокрых, пьянящих. Анастасия, забыв все на свете, впилась пальцами в меховой воротник Ярославы, с силой, о которой не подозревала, притягивая ее еще ближе, стирая и без того несуществующую дистанцию. Ее неумелость утонула в ослепительной ясности желания. Ярослава ответила на эту дерзость низким, одобрительным стоном. Она всей тяжестью своего тела, сильного и уверенного, прижала Анастасию к шершавой деревянной стойке. Одна ее рука зарылась в волосы Анастасии, притягивая ее ближе, другая уперлась в перегородку рядом с ее головой, замыкая ее в клетке из своего тела и своего желания. Их дыхание спуталось, стало хриплым, рваным. Ярослава оторвалась от ее губ, чтобы перевести дух, и Анастасия, ослепленная, беззвучно прошептала: «Нет...» — мольба не остановиться, мольба не возвращаться в реальность. Ярослава усмехнулась, гортанно и коротко, и снова набросилась на ее губы, но теперь иначе. Ее поцелуи стали целенаправленными, исследующими. Она слегка прикусила ее нижнюю губу, заставив Анастасию вздрогнуть и издать еще один, уже совсем беспомощный, тихий стон. Затем она принялась ласкать прикушенное место кончиком языка, смачивая, успокаивая, прежде чем снова углубить поцелуй, ставший теперь глубоким, влажным, безжалостным. Анастасия запрокинула голову, предоставляя себя. Ее шея, длинная и изящная, выгнулась в дугу немого согласия. Ярослава не заставила себя ждать. Ее губы покинули ее рот и обрушились каскадом по линии челюсти, найдя горячее, бьющееся место под мочкой уха, заставив Анастасию взвыть уже по-настоящему — тихо, но отчаянно. Она спустилась ниже, к шее, жадно вдыхая ее запах — смесь дорогих духов, пота и чистого, испуганного, возбужденного женского тела. Она губами расстегнула верхнюю пуговицу ее ротонды, отодвинула мех, и ее губы, обжигающе горячие, прикоснулись к нежной коже в начале груди, к ямочке между ключицами. Анастасия вскрикнула, ее пальцы впились в волосы Ярославы, не отталкивая, а прижимая, удерживая ее там. Мир сузился до хриплого дыхания, до прерывистых стонов, вырывавшихся из ее горла помимо воли, до густого запаха сена, лошадей и чего-то нового, дикого, их общего. Они стояли, прикованные друг к другу, в золотистой пыли конюшни, две женщины из разных миров, нашедшие общий язык в языке страсти, так же яростной и недолговечной, как та самая бешеная скачка, что привела их сюда. И черный коренник рядом фыркнул, словно одобряя эту первобытную, животную правду.