Russian Romance

Спальня князя Дмитрия Волконского не была похожа на небрежный будуар столичного бонвивана. Здесь царил строгий, почти спартанский порядок, который лишь подчеркивал огромное богатство владельца. Стены были обиты темным, почти черным штофом, мебель из карельской березы имела четкие, лаконичные формы ампира, и нигде не было ни одной лишней, сентиментальной безделушки. Единственным пятном тепла в этой холодной элегантности была смятая, неубранная постель с голландскими простынями, хранящая следы бурной ночи. Сам князь стоял у высоких, от пола до потолка, дверей, ведущих на балкон. Они были слегка приоткрыты, и тонкая струйка ледяного утреннего воздуха просачивалась в теплую комнату, смешиваясь с ароматом дорогого турецкого табака. Волконский был одет в тяжелый шелковый халат цвета ночного неба, наброшенный на голое тело. Он курил. Дым от тонкой папиросы лениво поднимался ввысь, тая в сумраке комнаты. Его профиль на фоне серого рассветного неба казался высеченным из мрамора — идеальный, холодный и абсолютно непроницаемый. Он думал. И думы эти, очевидно, были тяжелыми. Шелест шелка заставил его слегка напрячься. Из вороха простыней на огромной кровати, словно Венера из пены морской, поднялась Эмилия Ланская. Ее золотистые волосы были растрепаны после сна, на плечах алели следы его страстных поцелуев. Набросив на себя тонкий пеньюар, который почти ничего не скрывал, она с грацией кошки подошла к нему сзади. — Вы уже замышляете новые крестовые походы, Дмитрий? — промурлыкала она, обнимая его за талию и прижимаясь щекой к его спине. — Еще и петухи не пропели, а вы уже спасаете Империю. Вы когда-нибудь отдыхаете? Он не ответил. Лишь сделал глубокую затяжку. — Дело не в России, Эмилия. А в ее… символах. — Ах, опять твоя святая Анастасия, — она насмешливо фыркнула ему в спину. — Я уж думала, после ее выходки на балу ты наконец снимешь ее с пьедестала. Кажется, икона дала трещину. — Хуже, — глухо сказал князь. Он стряхнул пепел в мраморную пепельницу на подоконнике. — Мне только что доложили. Мои люди видели ее пару дней назад. Ланская отстранилась, ее интерес мгновенно проснулся. — Где? На очередной примерке у модистки? Или в церкви, замаливала грехи? — В загородном клубе под Петергофом, — медленно, чеканя каждое слово, произнес Волконский. — В том самом, где собираются офицеры и золотая молодежь кататься на тройках. Она была там. Днем. Эмилия замерла. Затем ее губы медленно растянулись в торжествующей, хищной улыбке. Она обошла его и встала напротив, опираясь бедром о подоконник. — Вот как? — протянула она. — Наша затворница, наша печальная фея… оказывается, любит скорость и горячих жеребцов? Кто бы мог подумать. И с кем же она была? Неужели с тем самым румяным корнетом, что так услужливо увозил ее с бала? — Нет, — Волконский наконец повернулся и посмотрел ей в глаза. Его взгляд был тяжелым. — Она была одна. Вернее, приехала и уехала одна, в наемной карете. Но там, на месте, она, по словам моего человека, встретилась с… компанией. Он сделал паузу. — С компанией с ледокола «Ермак». Ланская издала тихий, восхищенный вздох. Это было лучше, чем она могла себе представить. Картина складывалась. — Ну вот и все, Дмитрий, — сказала она с плохо скрываемым злорадством. — Вот тебе и ответ. Я же говорила. Я же тебя предупреждала. Я видела, как она на нее смотрела на балу. Это не просто девичье любопытство. Это — порок. Она тянется к грязи. К этой… мужеподобной твари в штанах. Волконский поморщился, как от дурного запаха. — Это пока лишь слухи. Косвенные улики. У меня нет доказательств, что она была именно с ней. Мой человек видел ее в общей группе. Это ничего не доказывает. Я не могу пойти к Сергею с этим. Он убьет ее. Или себя. — О, какая щепетильность! — рассмеялась Ланская. — Ты боишься не за Сергея, милый. Ты боишься за себя. Боишься признать, что твой идеал, твоя «чистая дева» оказалась обычной девкой с вполне земными, и, надо же, какими грязными желаниями! Тебе невыносима мысль, что она предпочла не тебя, не блестящего офицера , а эту… портовую шваль! Это был удар в самое уязвимое место. Волконский побледнел. Он схватил ее за плечи, его пальцы впились в нежную кожу сквозь тонкий шелк. На мгновение в его глазах вспыхнула чистая, неприкрытая ярость. — Не смей, — прошипел он. — Не смей так говорить о ней. Эмилия не испугалась. Напротив, она с вызовом посмотрела ему в глаза. Она видела его боль, его уязвленное самолюбие, и это доставляло ей острое, извращенное удовольствие. — А почему нет, Дмитрий? — прошептала она, ее голос стал вкрадчивым, змеиным. — Почему бы не назвать вещи своими именами? Ты поставил ее на алтарь, молился на нее, а она сбежала из твоего храма на конюшню. Может, хватит уже обманывать себя? Может, пора спуститься с небес на нашу грешную землю? Ее рука медленно скользнула по его груди, расстегнула пояс его халата. — Некоторые идеалы лучше оставить в прошлом. А некоторым удовольствиям — предаться в настоящем. Она — холодная, далекая звезда, Дмитрий. А я — здесь. Теплая. И живая. Она видела, как ярость в его глазах сменяется чем-то другим — усталостью, опустошением, темной, тяжелой страстью. Он отпустил ее плечи. Его руки безвольно опустились. Он проиграл. Не ей — своим собственным демонам. — Ты права, — глухо сказал он. — Как всегда. Нужно отвлечься. Он устало провел рукой по лицу. Ланская увидела в этом жесте свой триумф. Она одержала победу. Она мягко взяла его за руку и посмотрела на него снизу вверх, ее глаза обещали забвение, которого он так жаждал. — Позволь мне помочь тебе, князь, — прошептала она. — Позволь мне помочь тебе забыть о святых и вспомнить о грешниках. Она медленно, с вызывающей грацией, опустилась на колени на холодный паркет у его ног. Ее халат распахнулся, открывая тело в свете утреннего солнца. Волконский замер, глядя на ее склоненную голову. Затем он шумно выдохнул, запрокинул голову и прикрыл глаза. Снежный сад за окном, замерзший Петербург, весь его холодный, упорядоченный мир — все исчезло, утонув в волне простого, животного, унизительного и такого спасительного забвения. Их союз, рожденный из общих интриг и личной выгоды, только что был скреплен общей горечью и общим пороком. Паутина начала плестись.

***

Прошла неделя после скачек. Неделя тягучего, серого затишья, какое бывает в Арктике перед настоящим штормом. Лед на Неве все так же стоял, несокрушимый и равнодушный. Город жил своей предпраздничной, лихорадочной жизнью. Князь Волконский начал плести свою паутину, дергая за невидимые нити в Департаменте полиции. Анастасия, подчинившись воле отца, вернулась в свою золотую клетку — репетиции, вечера в одиночестве, короткие, полные недомолвок записки от Ярославы, которые тайно приносила Фёкла. Но если в городе царило затишье, то на борту ледокола «Ермак» жизнь била ключом. И ключом этим, несомненно, была Ярослава Волкова. Вечерами, после тяжелого трудового дня, кают-компания корабля превращалась в самый шумный, веселый и живой трактир во всем Петербурге. Здесь, в густом махорочном дыму, за длинными, сколоченными из дуба столами, собиралась вся команда — от простых матросов до офицеров. Они ели, пили, горланили песни, играли в карты и травили бесконечные морские байки. А сердцем этого бурлящего котла был камбуз и его повелитель — корабельный кок Бату. Он был калмыком или монголом — никто точно не знал, да это и не имело значения. Маленький, коренастый, с узкими, весело поблескивающими глазами на обветренном, похожем на печеное яблоко лице, он был настоящим шаманом кухни. Из самых простых продуктов — солонины, мороженой капусты, крупы — он умудрялся творить настоящие чудеса. Сегодня на ужин был его коронный «бухлёр» — густая, обжигающая, невероятно сытная похлебка из баранины с диким луком, рецепт которой, как он утверждал, ему во сне нашептал сам Чингисхан. — Эй, Бату-хан! — кричал с конца стола здоровенный боцман Митрич. — Ты в эту бурду опять бараньи глаза накрошил, ирод?! Я же просил — без деликатесов! Бату, высунувшись из своего камбуза с огромным половником в руке, смерил его прищуренным взглядом. — Ешь, что дают, старый пень! — прорычал он с очаровательным степным акцентом. — Твой желудок и гвозди переварит! Глаза — это для ума полезно! Может, хоть так поумнеешь! Команда взорвалась хохотом. Эти перепалки были частью ежедневного ритуала. Но сегодня главным центром всеобщего внимания была не стряпня Бату, а их старший помощник. Ярослава сидела во главе офицерского стола, и от нее исходило такое сияние, что, казалось, в кают-компании стало светлее. Она изменилась. Куда-то исчезла ее прежняя, чуть ядовитая ирония, ее показная развязность, за которой всегда угадывалась скрытая тоска. Она была просто, беззаветно, ослепительно счастлива. Она смеялась громче всех, ее шутки были острее, а глаза сияли таким чистым, голубым огнем, что на нее было невозможно смотреть без улыбки. Она травила анекдоты про адмиралов, тут же, на салфетке, чертила какой-то хитрый навигационный узел, спорила с доктором Вернером о Шопенгауэре, а потом, подхватив гитару, вдруг затягивала озорную матросскую частушку. Команда смотрела на своего «боевого помощника» с удивлением и радостью. Казалось, вместе с ней оттаяла и вся атмосфера на корабле. Бесконечное, унылое стояние во льдах перестало быть таким тягостным. Все чувствовали эту перемену, но никто, кроме одного человека, не знал ее истинной причины. Степан сидел в самом дальнем и темном углу, за столом механиков. Он почти не ел. Он медленно цедил из кружки холодный чай и смотрел на Ярославу. И чем ярче она сияла, тем темнее и мрачнее становилось его лицо. Он видел не просто ее счастье. Он видел его источник. Он знал о тех тайных, украденных у дня и ночи встречах. Знал о записках, которые он сам, скрепя сердце, носил в город. Он видел, как она, вернувшись с очередной «прогулки», запиралась в каюте и потом выходила оттуда с этим безумным, отрешенным блеском в глазах. Он видел, что она пропала. Погрузилась в это наваждение с головой, как ныряют в омут, не думая о том, есть ли дно. И это зрелище причиняло ему почти физическую боль. Это была не просто ревность. Это был страх. Животный, ледяной страх за единственного человека, которого он любил больше жизни. Он чувствовал, что она несется на полной скорости к невидимой ледяной стене, и он, ее верный механик, не в силах ни остановить, ни изменить ее курс. После ужина, когда матросы начали расходиться, а Ярослава, напевая под нос, вышла на палубу подышать воздухом, он пошел за ней. Ночь была ясной и морозной. Огромные, незнакомые южные звезды висели над головой в чернильной темноте. Палуба была пустынна, лишь на баке курил вахтенный. — Ярь, — окликнул он ее. Она обернулась. Даже в темноте было видно, как она улыбается. — А, Степа, это ты. Посмотри, какая ночь! Красота-то какая! — Нам нужно поговорить, — сказал он, подходя ближе. Улыбка медленно сползла с ее лица. Она поняла, что это будет не дружеская болтовня. — О чем? Если ты опять о том, что клапаны в третьем котле барахлят, то я в курсе. Завтра… — Не о клапанах, — перебил он. — О тебе. Он остановился напротив нее. От него пахло железом и тревогой. — Я боюсь за тебя, Ярь. Ярослава вздохнула. — Опять ты за свое. Не начинай, Степан, пожалуйста. Не порть такой вечер. — Нет, ты послушай, — настойчиво сказал он. — Я видел тебя разной. Пьяной, злой, счастливой, отчаявшейся. Но такой… такой я тебя не видел никогда. Может, только один раз. У Новой Земли, помнишь? Когда мы двое суток боролись со штормом, и ты не спала, и вывела-таки корабль из ледяного плена. У тебя тогда глаза так же горели. Только тогда это была борьба за жизнь. А сейчас… — он запнулся, — сейчас это борьба за что-то другое. И я боюсь, что цена этой победы будет слишком высокой. Она сначала хотела отшутиться, как всегда. Но его серьезность, его неприкрытая, почти отцовская тревога, обезоруживали. — Все под контролем, Степа, — сказала она мягче. — Я знаю, что делаю. — Не знаешь! — в его голосе появились жесткие нотки. — Ты ничего не знаешь! Ты думаешь, это игра? Это не игра, Ярослава! Ты связалась с людьми из другого мира! С миром, где нас с тобой считают грязью под ногтями! Думаешь, тебе позволят? Думаешь, они просто будут стоять и смотреть, как ты уводишь у них из-под носа их самую драгоценную игрушку? Ярость начала закипать в Ярославе. — Она не игрушка! — А кто она?! — он почти перешел на крик. — Запуганная девочка, которая всю жизнь прожила под замком! Ты губишь ее, Ярь! И себя! В их мире женщине, такой как она, нужен кто? Мужчина! Богатый, знатный, равный по положению! А не… не скандальная, невозможная связь, которая бросит тень на ее имя и уничтожит твою карьеру! Ты просто не имеешь на это права! — Довольно! — отрезала Ярослава. Ее голос стал ледяным. — Я поняла. В тебе говорит не беспокойство, Степан. В тебе говорит простая, банальная ревность. Эти слова повисли между ними в морозном воздухе, острые и холодные, как осколки льда. Степан вздрогнул, словно его ударили. Он смотрел на нее, и в свете, падавшем из иллюминатора кают-компании, Ярослава увидела, как в его глазах блеснула отчаянная, звериная боль. Он сделал шаг к ней. Его лицо, обычно такое непроницаемое, исказилось от муки. — Да, я ревную! Ревную тебя к ней, к этому призраку, к этой фарфоровой кукле, которая ничего о тебе не знает и никогда не узнает! Ревную к тому, что ты готова рискнуть всем — своей жизнью, своей свободой, своим кораблем — ради нее! А я… я кто? Верный пес, который должен сидеть у ног и радостно вилять хвостом, когда хозяйка бросает ему кость своего внимания?! Его голос сорвался. Ярослава отступила на шаг, потрясенная этой лавиной отчаяния, которую она сама же и вызвала. Она привыкла видеть его сильным, надежным, непробиваемым. Она никогда не видела его таким — сломленным, обнаженным. И это зрелище было невыносимым. Она захотела все вернуть, извиниться, обнять его по-дружески, как раньше. Но что-то внутри — то ли гордость, то ли жестокость, рожденная ее собственным, таким шатким счастьем, — не позволило ей этого сделать. Она выбрала нападение. — Хватит, Степан! — отрезала она, и ее голос стал жестким и чужим. — Я не просила тебя быть моим «верным псом»! Я не просила тебя любить меня! Это твой выбор, и твоя проблема. Я всегда была с тобой честна. — Честна? — горько усмехнулся он. — Ты никогда ни с кем не была честна. Даже с самой собой. Этот упрек стал последней каплей. Ярослава перешла черту. Она нанесла удар, зная, что он будет смертельным. — Ты хочешь честности? — ее голос стал ледяным. — Хорошо. Я скажу тебе честно. Я знаю, что на самом деле тебя гложет! Не моя безопасность. Не ее судьба. А твоя неразделенная любовь! Ты просто не можешь смириться с мыслью, что я могу быть счастлива. По-настоящему счастлива. Но не с тобой! Так вот, я скажу тебе прямо, чтобы ты понял раз и навсегда. Я никогда не смогу быть твоей. Даже если бы не было ее. Даже если бы не было никого. Никогда. Слышишь? Каждое слово было отточенным, безжалостным ударом кинжала. Она говорила это, глядя ему прямо в глаза, и видела, как в них гаснет последняя искра надежды, оставляя после себя лишь выжженную, черную пустоту. На палубе воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Степан молчал. Он просто смотрел на нее так, словно видел впервые. Как будто та Ярослава, которую он знал и любил, только что умерла у него на глазах, и на ее месте осталась эта холодная, жестокая, чужая женщина. Наконец, он медленно, очень медленно, кивнул. — Понял, — сказал он глухо. Он не сказал больше ни слова. Не крикнул, не упрекнул. Он просто развернулся и, не глядя на нее, медленно, сгорбив плечи, пошел прочь по заснеженной палубе и скрылся в темноте машинного отделения. Ярослава осталась одна. Она стояла, тяжело дыша, и ее колотило от смеси ярости и чего-то еще, похожего на острое, ледяное сожаление. Она победила в этом споре. Она отстояла свое право на счастье. Но цена этой победы оказалась непомерно высокой. Она только что потеряла единственного человека в этом мире, который любил ее беззаветно и преданно. Ее счастье только что дало первую, глубокую, незаживающую трещину. И ледяная тишина, окутавшая ее, показалась ей вдруг пугающе одинокой.

***

Снег шел с самого утра. Не декабрьская злобная метель, режущая лицо ледяной крошкой, а тихий, мягкий, почти благосклонный снегопад. Огромные, пушистые хлопья лениво кружились в безветренном воздухе и ложились на петербургские улицы толстым, нетронутым ковром, приглушая стук копыт и скрип полозьев, превращая суровый имперский город в волшебное царство из рождественской сказки. К вечеру Большая Конюшенная улица преобразилась до неузнаваемости. На время Святок ее перекрыли для экипажей и превратили в огромную, сияющую огнями зимнюю ярмарку. В центре, у лютеранской церкви, стояла громадная, украшенная сотнями свечей и стеклянных игрушек ель. От нее во все стороны тянулись гирлянды электрических лампочек — диковинка, на которую сбегался посмотреть весь город. Вдоль улицы были выстроены расписные деревянные балаганы, из которых валил густой, аппетитный пар и доносились зазывные крики торговцев. Пахло имбирными пряниками-козулями, жареными каштанами, горячим сбитнем с медом и корицей, и тем самым главным запахом праздника — острой, свежей хвоей. Толпа была неисчислимой, пестрой, веселой. Здесь смешалось все: франты-гвардейцы и румяные курсистки, чиновники с семьями и мастеровые, выбравшиеся на гулянье. Над всем этим гулом и смехом плыли переливы шарманки, на которой седой старик-итальянец наигрывал легкомысленную польку. Анастасия Воронцова шла сквозь эту ревущую, живую реку, и чувствовала себя призраком. Рядом, как верный броненосец, прокладывала ей путь Фёкла, расталкивая локтями зевак. — И куда вас только несет, душа моя, — ворчала она, стряхивая снег с плеч госпожи. — Шум, гам, толкучка! Не ровен час, в карман залезут или, хуже того, бок намнут. Сидели бы дома, у камина, чай пили… Но Анастасия почти не слышала ее. Она была на задании. На самом важном и самом страшном задании в своей жизни. Она позволила Фёкле уговорить ее поехать на ярмарку под предлогом покупки рождественских подарков для прислуги, но настоящая ее цель была другой. Вся ее душа, все ее существо было натянуто, как струна, в ожидании. Целая неделя. Семь дней и семь ночей прошло с того безумного поцелуя в конюшне. Эта неделя была для нее вечностью. Она жила в тумане, разрываясь между двумя реальностями. Днем она была покорной дочерью и дисциплинированной балериной. Она репетировала до изнеможения, вежливо отвечала на вопросы, изображала смирение перед Волконским, который после бала стал навещать их почти каждый день, внимательно и холодно наблюдая за ней. Но ночью… ночью она принадлежала другому миру. Она снова и снова переживала тот поцелуй, чувствовала на своих губах его вкус, на своей коже — прикосновение пальцев. И она читала. Каждый день, через сложную систему заговоров, в которой были замешаны Фёкла и какой-то таинственный, хмурый моряк, она получала короткие, наспех нацарапанные на обрывках бумаги записки. В них не было нежных слов. В них была сама Ярослава — ее дерзость, ее нетерпение, ее страсть. «Считаю часы. Лед на Неве трещит. Мое терпение тоже». «Приснилось, что мы снова летим на тройках. Кажется, я схожу с ума».«Балерина, если вы не появитесь скоро, я возьму ваш дом штурмом». Эти короткие, рубленые фразы согревали ее лучше любого камина. И вот сегодня они должны были встретиться. Ровно в семь. У большой, сияющей огнями витрины кондитерской Филиппова. Она увидела ее издалека. Ярослава стояла, прислонившись плечом к витрине, и делала вид, что с интересом разглядывает марципановых ангелов. Она была одета просто, но с тем небрежным шиком, который был ей так свойственен: темная, приталенная куртка, отороченная мехом, под ней — брюки и высокие сапоги. Меховая шапка была лихо сдвинута набекрень, а платиновые волосы выбивались из-под нее непокорными прядями. Она курила папиросу, выпуская в морозный воздух тонкие струйки дыма. Она казалась спокойной и расслабленной, но Анастасия, чьи чувства обострились до предела, видела, как напряжены ее плечи и как она то и дело бросает быстрые, нетерпеливые взгляды на толпу. Сердце Анастасии заколотилось так сильно, что на мгновение ей стало трудно дышать. — Фёкла, — прошептала она, — иди купи мне вон тех петушков на палочке. И не торопись. Фёкла все поняла. Она бросила на Ярославу быстрый, оценивающий взгляд, хмыкнула и, проворчав «Ну, с Богом», послушно растворилась в толпе. Анастасия осталась одна. Она медленно, словно во сне, пошла вперед. Ярослава заметила ее. Она тут же выбросила папиросу, втоптав ее сапогом в снег. Ее лицо на мгновение стало серьезным, почти уязвимым. Они встретились посреди шумной, смеющейся, абсолютно безразличной к их драме толпы. Они остановились в нескольких шагах друг от друга. Они не могли ни обняться, ни даже коснуться руки. Это было бы безумием. Они могли только смотреть. И этот взгляд сказал все. В нем была и тоска семидневной разлуки, и радость встречи, и страх быть замеченными, и неутолимая жажда. — Я уж думала, вы не придете, — сказала Ярослава, и ее голос был непривычно тихим. — Я бы пришла, даже если бы начался конец света, — так же тихо ответила Анастасия. Молчание становилось невыносимым, почти болезненным. Они стояли так близко, что могли бы коснуться друг друга, но это простое движение было для них так же недоступно, как полет на луну. Любой прохожий, любой зевака мог оказаться шпионом Волконского или знакомым ее отца. Эта публичность одновременно и защищала их, и мучила. — Вы замерзли, — наконец произнесла Ярослава, видя, как Анастасия поежилась. Это был предлог. Нужно было двигаться, говорить, делать что-то, чтобы не сойти с ума от этого напряжения. — Пойдемте. Здесь неподалеку делают лучшие в городе горячие вафли. И самый отвратительный глинтвейн, — добавила она с тенью своей прежней усмешки. Она повела ее сквозь толпу. Теперь, когда первый шок от встречи прошел, они могли хотя бы идти рядом. Фёкла, купившая целую связку сахарных петушков, издалека заметила их маневр и, как опытный контрразведчик, последовала за ними на почтительном расстоянии, делая вид, что с невероятным интересом рассматривает глиняные свистульки. Они подошли к ярко освещенному ларьку, откуда валил густой, сладкий пар. Ярослава, властно растолкав стоявших впереди студентов, купила две большие, горячие вафли, щедро посыпанные сахарной пудрой. — Держите, — протянула она одну Анастасии. — Лекарство от петербургской хандры. Анастасия взяла вафлю. Ее пальцы в тонкой перчатке случайно коснулись пальцев Ярославы, и ее снова пронзил тот самый электрический разряд. Она быстро отдернула руку, боясь, что этот разряд был виден всем окружающим. Они медленно пошли вдоль балаганов, откусывая по маленькому кусочку. Говорить было трудно. Каждое слово казалось или слишком банальным, или слишком опасным. Но за этими простыми словами скрывалось совсем другое. Каждая фраза была шифром, понятным только им двоим. Когда Ярослава говорила «Какой сильный мороз сегодня», Анастасия слышала «Как я скучала». Они остановились у главной достопримечательности ярмарки — огромной французской карусели. Она была вся украшена резными деревянными лошадками, лебедями, грифонами, и сияла сотнями маленьких лампочек. Шарманка внутри нее играла пронзительно-нежную мелодию. Анастасия смотрела на это кружащееся, сияющее чудо с почти детским восторгом. Она никогда в жизни не каталась на карусели. Это считалось развлечением для простолюдинов. Ярослава проследила за ее взглядом и все поняла. — Хотите? — спросила она тихо. Анастасия вспыхнула. — Что вы, это… неприлично. — К черту приличия, — усмехнулась Ярослава. — Мы уже нарушили столько правил, что одним больше, одним меньше… И она потянула ее за рукав в сторону карусели. В этот момент Анастасия, глядя на веселых, беззаботных людей вокруг, на эту карусель, символ простого, доступного всем, кроме нее, счастья, вдруг почувствовала, как на нее снова нахлынула волна отчаяния. — Я так больше не могу, — прошептала она, и в ее голосе прозвучали слезы. — Всю эту неделю… я думала, я сойду с ума. Каждый день — как пытка. Утром — репетиции, где я должна изображать умирающего лебедя, а я чувствую, что умираю по-настоящему. Вечером — этот огромный, пустой дом, и постоянный страх, что отец все узнает. Волконский теперь бывает у нас каждый день. Он смотрит на меня так, будто знает все, и просто ждет момента для удара. Эти встречи, украдкой, в постоянном страхе… это невыносимо, Ярослава. Ярослава остановилась. Она повернулась к ней, и ее лицо стало серьезным. Она взяла ее за руку, на этот раз не боясь, что кто-то увидит. — Я знаю, — сказала она. Ее голос был полон такой нежности и такой ярости, что у Анастасии защемило сердце. — Вы думаете, мне было легко? Я каждую ночь смотрю на этот проклятый город с палубы своего корабля и еле сдерживаюсь, чтобы не сойти на берег, не ворваться в ваш особняк и не украсть самую прекрасную балерину во всей Империи. Просто взять вас на руки и унести к себе, на «Ермак». И к черту ее отца, к черту Волконского, к черту весь этот свет! Ее слова, произнесенные яростным, страстным шепотом, были настолько смелы и безумны, что Анастасия на мгновение перестала дышать. Украсть. Она сказала «украсть». Не пригласить, не уговорить, а именно украсть — как валькирия, уносящая павшего воина с поля боя. И от этой картины у нее закружилась голова. Чтобы скрыть свое внезапно нахлынувшее волнение, чтобы сделать хоть что-то, пока она окончательно не потеряла голову, она кивнула в сторону карусели. — Пойдемте, — прошептала она. — Прошу вас. Это был их способ убежать от слишком серьезных, слишком опасных слов. Ярослава поняла ее без слов. Она крепко сжала ее руку, и они, почти бегом, ринулись к вращающейся платформе. Заплатив опешившему билетеру, они запрыгнули на карусель прямо на ходу. Мир качнулся, поплыл и завертелся под звуки старой французской шарманки. Ярослава выбрала двух лошадок, стоявших рядом, в самом темном углу, подальше от ярких фонарей. Одним легким, сильным движением она подсадила Анастасию на деревянного скакуна, выкрашенного в белый цвет, а сама вскочила на соседнего, черного. И карусель понесла их по кругу. Вверх, вниз, по плавной, убаюкивающей траектории. В какой-то момент, на самом быстром витке, когда их лошадки поравнялись, Ярослава отпустила свой столбик, перегнулась и быстро, почти невесомо, коснулась губами пальцев Анастасии, вцепившихся в гриву ее белого скакуна. Это был не поцелуй. Это было обещание. Анастасия отдернула руку, как от огня, но на ее коже осталось ощущение обжигающего холода. Она смотрела на Ярославу широко раскрытыми, испуганными и восхищенными глазами. А та лишь лукаво улыбалась в ответ. Круг за кругом, они летели в своем маленьком, украденном у мира раю. И когда музыка начала замедляться, и карусель, плавно покачиваясь, пошла на последний, замедленный круг, они обе почувствовали приступ почти детской, острой тоски. Их время, их украденное счастье подходило к концу. — Мне… мне скоро нужно идти, — с сожалением сказала Анастасия. Ярослава молча кивнула. Карусель остановилась. Они сошли на твердую землю, и реальность тут же обрушилась на них. Они отошли в более темный, уединенный уголок ярмарки, под сень большой ели. Фёкла тревожно оглядывалась по сторонам. Они стояли очень близко. Снежинки таяли на их волосах и ресницах. Они больше не могли сдерживать свое влечение. Ярослава медленно, боясь ее спугнуть, убрала снежинку с ее щеки. Анастасия не отстранилась, а наоборот, подалась чуть вперед. На мгновение показалось, что они сейчас поцелуются. Но в этот самый момент, совсем рядом, раздался взрыв пьяного, гогочущего смеха, и мимо прошла шумная компания гвардейских офицеров. Они отшатнулись друг от друга. Магия была разрушена. Анастасия поняла с отчаянной ясностью — она больше так не может. Эти украденные мгновения, эта постоянная игра в прятки — все это было пыткой. Ей нужно было что-то большее. — Я… — начала она, и ее голос дрожал от решимости. — Я не могу больше так. Эти встречи украдкой… это невыносимо. Я хочу… я хочу, чтобы вы увидели меня. Не здесь, не на улице. Там, где я — это я. Где я не просто княжна Воронцова. Ярослава смотрела на нее, не понимая. Анастасия сделала глубокий вдох. — Приходите завтра в театр. На «Жизель». Я танцую главную партию. Это будет мой ответ. На все. Вы хотели увидеть, ради чего стоит идти напролом? Приходите. И вы увидите. Я буду танцевать для вас. Только для вас. Она вложила в руку Ярославы маленький, плотный картонный билет. — Это контрамарка в директорскую ложу. Она почти всегда пустует. Вас никто не будет расспрашивать. Просто покажите билет, и вас проведут. Пожалуйста. Придите. Для Ярославы это было больше, чем просто приглашение. Это был жест невероятного доверия. Это был огромный риск. Но это был и огромный дар. Она посмотрела на плотный картон в своей руке, потом на сияющие, полные мольбы и надежды глаза Анастасии и поняла, что не прийти она просто не может. Она медленно кивнула. — Барышня! Пора! — раздался сзади отчаянный шепот Фёклы. — Я должна идти, — прошептала Анастасия. Она бросила на Ярославу последний, долгий, обещающий взгляд, и, подхваченная под руку Фёклой, растворилась в толпе. Ярослава осталась одна под заснеженной елью, сжимая в руке маленький кусочек картона. Он казался ей более весомым, чем весь ее вчерашний карточный выигрыш. Завтра. Театр. «Жизель». Она понятия не имела, во что ввязывается. Но впервые за долгие годы ей было все равно.