Russian Romance

Триумф на сцене живет ровно столько, сколько звучат аплодисменты. Мгновение — и ты снова не богиня, а просто смертная женщина в потном, пропитанном пылью костюме, оставшаяся наедине со своими страхами. В маленькой гримерке Анастасии, запертой на ключ, воздух все еще был густым от электричества их поцелуя. Они стояли, отшатнувшись друг от друга, тяжело дыша, и смотрели на дверь с одинаковым ужасом. Стук. Требовательный, настойчивый. А потом — голос, от которого у Анастасии кровь застыла в жилах. Голос Эмилии Ланской. — Настенька, ты там жива? Открой! Я принесла тебе бокал шампанского за твой триумф! Это была ловушка. Анастасия знала это так же отчетливо, как знала рисунок своего танца. Ланская не пришла бы праздновать ее триумф. Она пришла насладиться ее поражением, которое, как она думала, должно было последовать за таким исступленным, почти истеричным выступлением. Она пришла посмотреть на заплаканную, опустошенную соперницу. Ярослава метнулась в самый темный угол гримерки, за ширму, где висели тяжелые сценические костюмы. Движения ее были быстрыми, бесшумными, как у дикого зверя. Она исчезла в складках бархата, и лишь ее глаза, потемневшие от ярости и тревоги, блестели в полумраке. Анастасия сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Она подошла к зеркалу, быстрым, привычным движением поправила растрепанные волосы. Ее лицо в зеркале было бледным, но решительным. Страх ушел, уступив место холодной, звенящей ярости. Она повернула ключ в замке. Дверь распахнулась. На пороге стояла Ланская. В одной руке она держала два бокала с шампанским, в другой — свою неизменную, ледяную улыбку. — Наконец-то, дитя мое! — пропела она, входя в гримерку. — Я уж думала, ты там лишилась чувств от переизбытка эмоций. Поздравляю, это было… сильно. Очень сильно. Почти неприлично сильно для сцены Императорского театра. Она протянула Анастасии бокал. Та молча взяла его. Эмилия обвела гримерку наметанным, хищным взглядом. Она искала. Искала следы. Чужой плащ, забытую перчатку, запах мужского одеколона. Воздух в маленькой комнате был наэлектризован, и она, как опытный охотник, это почувствовала. — А ты не одна, я смотрю, — сказала она как бы между прочим, делая глоток. — Воздух какой-то… тяжелый. Словно здесь был кто-то еще. Очередной восторженный поклонник прорвался за кулисы? Это был прямой удар. Шантаж начался. Анастасия не дрогнула. Она смотрела на Эмилию в упор, и ее серо-зеленые глаза были похожи на замерзший омут, в глубине которого таилось что-то темное и опасное. — Я устала, Эмилия, — спокойно ответила она. — Аплодисменты выматывают. Тебе ли не знать. — О, я-то знаю, — усмехнулась Ланская, подходя к ширме. Она сделала вид, что рассматривает костюмы. — Я знаю, как выматывает необходимость постоянно быть на высоте. Постоянно доказывать, что ты лучшая. А конкуренция, дорогая… конкуренция не дремлет. Стоит один раз оступиться, совершить одну маленькую ошибку, связаться не с той компанией… и вот ты уже летишь с пьедестала вниз. И никто не подаст руки. Она резко отдернула край ширмы. Но за ней было пусто. Только висели старые, пыльные костюмы. Ярослава, очевидно, успела переместиться. Ланская не показала своего разочарования. Она повернулась к Анастасии. Улыбка ее стала еще шире, еще ядовитее. — Какая жалость, — протянула она. — А я-то надеялась познакомиться с тем таинственным ценителем, что так вдохновил тебя сегодня. Я видела его в директорской ложе. Фигура в темно-синем мундире. Весьма, весьма… интригующе. Надо же, какой у тебя разнообразный вкус, Настенька. То юные корнеты, то суровые моряки. Ты ведь знаешь, что о таких… знакомствах, если они станут достоянием публики, твой папенька и князь Волконский будут не в восторге? Репутация — вещь хрупкая. А уж репутация будущей жены блестящего офицера… и подавно. Она знала. Она знала даже про жениха. Это был шах и мат. Козырной туз был выложен на стол. Она поймала ее. Анастасия должна была сейчас испугаться, заплакать, начать умолять о пощаде. Но Анастасия сделала то, чего Ланская никак не могла ожидать. Она улыбнулась. Спокойной, холодной, почти волчьей улыбкой. — Ты права, Эмилия, — сказала она, делая шаг навстречу. — Репутация — очень хрупкая вещь. И не только моя. Она подошла к туалетному столику и взяла в руки маленький флакон с духами. — Знаешь, я недавно открыла для себя новый парфюм. Очень редкий. Пряный, тяжелый, с нотками табака и сандала. Мне сказали, его предпочитают только мужчины с очень определенным, консервативным вкусом. — Она посмотрела на Ланскую. — Удивительно, но я почувствовала этот же самый аромат от тебя вчера в коридоре. Сразу после того, как ты выходила из экипажа князя Волконского. Ланская замерла. Улыбка медленно сползла с ее лица. — Я не понимаю, о чем ты, — прошипела она. — Неужели? — Анастасия сделала еще шаг. Они стояли почти вплотную. — А я, кажется, очень хорошо понимаю. Я понимаю, почему одни роли достаются одним балеринам, а другие — другим, даже если техника у первых безупречна. Я понимаю, почему некоторые решения принимаются не в кабинете директора театра, а в особняке на Сергиевской. И я думаю, — ее голос стал почти шепотом, — что если мои маленькие «недоразумения» станут достоянием публики, то и твои маленькие «секреты» тоже могут случайно выпорхнуть на свет. А уж кому это больше повредит, дорогая… большой вопрос. Князь — человек строгих правил, не так ли? Он вряд ли простит болтливость. Это был сокрушительный контрудар. Впервые за многие годы Эмилия Ланская потеряла дар речи. Ее лицо исказилось от неприкрытой, животной ненависти. Она смотрела на эту девочку, эту куклу, которая только что на ее глазах превратилась в змею, и не верила своим ушам. Их поединок взглядов, полный яда и молчаливых угроз, был прерван появлением третьей фигуры. — Mesdames! Что за похоронная процессия? Я жду вас на сцене! Цветы, шампанское, крики «браво»! А вы тут прячетесь в темноте! В гримерку, как всегда бесцеремонно, ворвался монсье Жерар. Он все понял с одного взгляда. Напряженная поза Ланской, сталь в глазах Анастасии, густой, наэлектризованный воздух. — А, Эмилия, и ты здесь! — он тут же взял ситуацию под контроль. — Решила лично поздравить нашу героиню? Как мило с твоей стороны! Он подошел и встал между ними, как рефери на ринге. — Я как раз разговаривал с одним важным человеком, — небрежно бросил он, обращаясь к Ланской, но глядя на Анастасию. — Офицером с «Ермака». Огромный почитатель таланта нашей Анастасии. Он просил меня передать ей свое восхищение. Очень влиятельный человек, говорят, его отец чуть ли не друг самого государя. Он хотел зайти лично, но я сказал, что прима после такого спектакля слишком утомлена. — Он повернулся к Ланской с самой очаровательной улыбкой. — Так что, видишь, дорогая, никаких тайн. Все совершенно прилично. Просто восторги благодарной публики. А теперь, если позволишь, я бы хотел обсудить с Анастасией детали ее будущего бенефиса. Это было сделано гениально. Он одним махом создал для присутствия Ярославы (которую, как он догадался, скрывали) идеальное алиби и тонко намекнул Ланской, что ее враг находится под очень высоким покровительством. Ланская была раздавлена. Она была унижена. Она пришла сюда королевой, чтобы вершить суд, а ее выставили за дверь, как назойливую просительницу. — Как скажете, монсье Жерар, — процедила она сквозь зубы. Она бросила на Анастасию последний, полный ненависти и обещания мести, взгляд. — Поздравляю с триумфом, прима. И она вышла, громко хлопнув дверью. Когда ее шаги затихли в коридоре, Жерар повернулся к Анастасии. — Талантливо, — сказал он, имея в виду не только ее танец. — Почти так же талантливо, как опасно. Из-за ширмы бесшумно вышла Ярослава. Ее лицо было мрачным. Жерар посмотрел на нее, потом на Анастасию. — У вас обеих большие неприятности, — констатировал он без всяких эмоций. — И очень мало времени. И, не сказав больше ни слова, он тоже вышел, оставив их одних. Эйфория от поцелуя, от триумфа на сцене — все это испарилось без следа. Осталась только холодная, липкая тревога. Они смотрели друг на друга, и обе понимали: война началась. И они только что проиграли первый бой. — Она все расскажет, — прошептала Анастасия. — Я знаю, — глухо ответила Ярослава. — Вопрос не в том, расскажет ли. Вопрос в том, когда.

***

Ярослава покинула театр через черный ход, как вор. Прощание их было скомканным, лихорадочным, полным недомолвок и страха. Они не знали, когда увидятся снова. И увидятся ли вообще. Шагая по темным, заснеженным улицам обратно к порту, она чувствовала, как ледяная ярость вытесняет тревогу. Ярость на Ланскую. На Волконского. На весь этот лицемерный, прогнивший мир, который посмел посягнуть на нее… на них. Вернувшись на «Ермак», она не нашла себе места. Тишина ее каюты, обычно такая спасительная, теперь давила, душила. Она металась из угла в угол, как загнанный зверь. Ей нужен был шум. Ей нужен был алкоголь. Ей нужно было забыться. Она вылетела из своей каюты и, громыхнув кулаком в дверь каюты доктора Вернера, а потом и Степана, скомандовала, не терпя возражений: — В «Якорь». Все. Через пять минут на палубе. Ей не нужно было объяснять. Они увидели выражение ее лица и все поняли. По дороге они подхватили еще нескольких механиков и матросов, свободных от вахты. В кабак они ворвались, как банда пиратов, — шумные, громкие, принеся с собой запах мороза и моря. Кабак «Якорь» гудел, как потревоженный улей. Ярослава, швырнув на стойку хозяину несколько золотых, потребовала лучшего коньяку и закуски на всю компанию. Она пила. Пила много, быстро, жадно, почти не закусывая, словно пыталась выжечь изнутри поселившийся там холодный, липкий страх. Она пыталась быть собой — душой компании. Она села играть в карты, в «шмеля», свою любимую азартную игру. Она травила соленые матросские анекдоты, смеялась громче всех, хлопала по плечу старого боцмана. Но ее веселье было лихорадочным, почти истеричным. Глаза ее горели не азартом, а какой-то темной, разрушительной энергией. Матросы чувствовали это и, хоть и пили за ее счет, держались чуть настороженно. Их «боевой помощник» сегодня была не в себе. Степан, как и обещал себе в ту ночь на палубе, держался от нее на расстоянии. Он сел в самый темный, дальний угол, заказал себе кружку пива и молча наблюдал за ней. Его лицо было непроницаемым, как камень. Ссора, произошедшая между ними, вырыла пропасть. Он все еще был здесь, рядом, готовый в любой момент прийти на помощь, но той прежней, безоговорочной близости больше не было. И эта пустота причиняла ему физическую боль. К его столику, виляя бедрами, подошла Марфушка — разбитная портовая девка с накрашенными губами и усталыми, но добрыми глазами. Она знала всю команду «Ермака», и со Степаном у нее была своя, давняя, невысказанная история — история его одиночества и ее сочувствия. — Что, механик, опять душу свою в пиве топишь? — спросила она, бесцеремонно присаживаясь рядом. — Хозяйка твоя сегодня не в духе? Гляди-ка, рвет и мечет. Степан не ответил, лишь пожал плечами. — Эх, вы, мужики… — вздохнула она, положив свою тяжелую, с обломанными ногтями, руку на его плечо. — Все страдаете. А чего страдать-то? Жизнь-то вон она, короткая. Пей, гуляй, люби, кого можешь… — она посмотрела на него в упор. — Хочешь, я тебя утешу, Степушка? А то глядеть на тебя жалко. Исхудал весь, одни глаза остались. Он посмотрел на нее — на ее простое, грубоватое лицо, на ее вымученную, но искреннюю улыбку. Он знал, что должен ее прогнать. Но одиночество было таким густым, таким невыносимым, что он просто не нашел в себе сил. Он молча кивнул. Марфушка понимающе улыбнулась, подозвала трактирщика и заказала еще водки. Тем временем Ярослава, проиграв нарочито несколько крупных партий и устав от собственного притворного веселья, встала из-за стола. Она взяла бутылку коньяка и подошла к столику, где в одиночестве сидел доктор Вернер, спокойно наблюдая за происходящим сквозь дым своей сигары. — Можно? — спросила она, кивнув на стул. Доктор лишь пожал плечами. Она села, плеснула себе и ему в стаканы. — У вас вид человека, который знает ответы на все вопросы, док, — сказала она, глядя на янтарную жидкость. — У меня вид человека, который знает, что на самые главные вопросы ответов не существует, — невозмутимо ответил Вернер своим мягким немецким акцентом. — А что делать, если ты… ввязался в историю? — она посмотрела на него в упор. — В очень плохую историю. Такую, которая может стоить тебе… всего. Карьеры, свободы. Жизни, может быть. Доктор сделал затяжку и выпустил дым. — А стоит ли эта «история» такой цены, фрау Ярослава? Ярослава замолчала. Она вспомнила танец Анастасии. Ее глаза, полные слез, после поцелуя. Ее отчаянную смелость, когда она бросила вызов Ланской. — Да, — сказала она глухо. — Стоит. — Ну, вот вы и ответили на свой вопрос, — спокойно сказал доктор. — Самые дорогие и ценные вещи в этой жизни всегда имеют самую высокую цену. За них приходится платить. Иногда — всем, что у тебя есть. Вопрос лишь в том, готовы ли вы эту цену заплатить. — А если платить придется не только мне? — прошептала она. — Если из-за меня пострадает… другой человек? — Это усложняет дело, — согласился доктор. Он потушил сигару в пепельнице. — Но не меняет сути. В конечном счете, мы всегда платим в одиночку, фрау Ярослава. И принимаем решения тоже в одиночку. Их философский разговор был прерван внезапно изменившейся атмосферой в кабаке. Шум стих. Музыка оборвалась. Все взгляды обратились ко входу. В дверях, отряхивая с роскошной шинели снег, стоял высокий, рыжеволосый офицер Кавалергардского полка, а за его спиной виднелись лица еще нескольких таких же разгульных и самоуверенных гвардейцев. Это был Игорь Орлов. Он был красив. Красотой порочной, дьявольской. Рыжие, чуть вьющиеся волосы, усы, лихо закрученные вверх, голубые глаза, в которых плясал холодный, насмешливый огонь, и тонкий шрам, пересекавший бровь и щеку, который не портил, а лишь добавлял его лицу хищной привлекательности. От него пахло дорогим одеколоном, морозом и властью. Он лениво оглядел кабак, полный простолюдинов, и его взгляд остановился на Ярославе. Уголок его губ дрогнул в наглой, самоуверенной ухмылке. — Какие люди! — громко, на весь кабак, провозгласил он, направляясь прямо к их столику. — Сама Ярослава Волкова, гроза арктических льдов и петербургских игорных домов! Какими судьбами в нашем скромном вертепе, сударыня? Он подошел и, не спрашивая разрешения, подтащил стул и сел за их стол. Его офицеры встали позади, создавая кольцо. Ярослава похолодела. Она знала его. Они не раз пересекались за карточными столами, и она всегда выходила победительницей, что бесило его до чертиков. За столом Ярославы повисла напряженная тишина. Доктор Вернер спокойно, без тени страха, рассматривал незваного гостя, как диковинное насекомое. Моряки за соседними столами прекратили есть и пить, их руки напряженно легли на столешницы. Атмосфера, до этого просто шумная, стала угрожающей. — Не знала, что кавалергарды променяли дворцовые балы на портовые кабаки, — холодно процедила Ярослава, не скрывая своего презрения. — Или у вас закончились деньги на приличное шампанское, господин Орлов? Игорь Орлов громко рассмеялся, откинувшись на стуле. — Шампанское — это скучно, Волкова. Как и балы. А я ищу развлечений. Острых, настоящих. А говорят, здесь, в этом грязном углу, можно найти самое интересное развлечение во всем Петербурге. Вас, сударыня, — он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был наглым, раздевающим. Игорь Орлов был из той редкой породы аристократов, которым претило их собственное благополучие. Его утомляла размеренная, предсказуемая жизнь высшего света. Он жаждал остроты, риска, грязи, настоящей, первобытной жизни, которую он, как ему казалось, находил в таких вот местах. А Ярослава Волкова для него была квинтэссенцией этой дикости. Она была не похожа ни на одну из женщин, которых он знал. Она была дерзкой, сильной, опасной. Она была вызовом. И Игорь Орлов никогда не отступал перед вызовом. Он хотел ее. Не просто как женщину, а как самый редкий и самый строптивый трофей, обладание которым возвысило бы его в собственных глазах. Он был упрям и привык получать все, что хотел. — Я не развлечение, Орлов, — отрезала Ярослава. — И я занята. — Бросьте, — он махнул рукой. — Вы просто злитесь, что я прервал вашу меланхолическую беседу с этим… германским эскулапом. Но я пришел с лучшим предложением. Поехали со мной. На острова. Там цыгане, медведи, настоящая русская удаль. Будем пить до утра, а потом… — он многозначительно улыбнулся, — потом посмотрим, кто кого перепьет. И не только в вине. Он был уверен в себе. Он был красив, богат, знатен. И он не привык к отказам. Особенно от женщин. — Я, кажется, ясно выразилась, — голос Ярославы стал ледяным. — Я. Занята. Взгляд Игоря стал злым. Его очаровательная улыбка исчезла. — Да что с вами, женщинами, такое? — произнес он с искренним недоумением. — То одна ломается, как институтка, то другая корчит из себя капитана броненосца. Говорят, таким диким кобылицам, как вы, госпожа Волкова, не по нраву обычные мужчины. Он наклонился к ней через стол, и его голос упал до ядовитого шепота, слышного только ей и доктору Вернеру. — Может, вам просто нужна более твердая рука, чтобы вы наконец стали покладистой? Я был бы не прочь попробовать вас укротить. Поверьте, после одной ночи со мной вы забудете обо всех своих… пристрастиях. Это было прямое, неприкрытое оскорбление. Он знал. Или догадывался. И он ударил в самое больное место. Лицо Ярославы стало белым от ярости. Весь ее хмель, вся ее тоска мгновенно испарились, сменившись одним-единственным, всепоглощающим желанием — стереть эту наглую ухмылку с его лица. Она медленно поднялась из-за стола. Все звуки в кабаке замерли. Даже пьяный гомон затих. Остался только скрип ее сапога по грязному дощатому полу. В ее движениях не было суеты. Была ледяная, сосредоточенная ярость хищника, готовящегося к прыжку. Ее глаза, впившиеся в лицо Орлова, стали почти черными. — Повтори, что ты сказал, — произнесла она тихо, почти беззвучно. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в самом громком крике. Игорь Орлов не испугался. Наоборот, ее реакция его только раззадорила. Он тоже медленно поднялся. Он был выше ее на голову, шире в плечах, и от него волнами исходила животная, мужская сила. — А что, не расслышала? — протянул он, издевательски улыбаясь. — Говорю, таким, как ты, нужен настоящий мужик, а не… — он неопределенно махнул рукой в сторону застывшего в ужасе зала, — …не бабские нежности. Его офицеры, стоявшие за спиной, одобрительно загоготали. Моряки за столами, наоборот, начали медленно подниматься, их руки сжимались в кулаки. Воздух в кабаке наэлектризовался до предела. Еще одно слово, еще один жест — и здесь начнется кровавая бойня. Степан, видевший все из своего угла, рывком встал из-за стола, оттолкнув испуганную Марфушку. Его лицо было бледным от гнева. Он готов был броситься, защитить, даже зная, что это будет самоубийством — связываться с кавалергардами, с личной охраной Государя, было равносильно смертному приговору. Ярослава увидела это движение краем глаза. И она увидела ледяное спокойствие в глазах Орлова, который только этого и ждал. Драки. Скандала. Чтобы потом, как пострадавшая сторона, представитель высшей аристократии, он мог уничтожить ее — уже не слухами, а официальными жалобами, рапортами, всей мощью государственной машины. Он был не просто пьяным гулякой. Он был провокатором. И она поняла, что попалась в ловушку. Если она его ударит — она проиграла. Если за нее вступятся ее люди — она проиграла. Любое проявление силы сейчас было бы проявлением слабости. Она стояла, сжав кулаки до боли, до хруста в суставах, и не знала, что делать. Впервые в жизни ее прямолинейная, атакующая тактика не работала. И в этот самый критический момент, когда, казалось, взрыв уже неминуем, входная дверь кабака снова скрипнула, впуская в душное помещение облако морозного пара. В дверях, огромный, спокойный и несокрушимый, как айсберг, стоял Капитан Григорий Игнатьевич. Никто не знал, как он здесь оказался. Может, кто-то из юнг, увидев въезжавших в портовый район гвардейцев, сбегал на корабль и доложил. Может, у старого капитана было шестое чувство на неприятности. Но он был здесь. В своем старом, потертом морском кителе, без орденов, без оружия, он выглядел гораздо более внушительно, чем вся эта разодетая в золото гвардейская свора. Он не кричал. Он просто медленно, тяжело вошел внутрь. Люди — и матросы, и офицеры Орлова — расступались перед ним. Он прошел через весь кабак и остановился точно между Игорем и Ярославой. — Господин ротмистр, — произнес он спокойно, обращаясь к Орлову, и в его голосе не было ни страха, ни заискивания. Был лишь холодный, вежливый металл. — Вечер добрый. Кажется, вы немного заблудились. Дворцовая площадь в другой стороне. Это было прямое, нескрываемое оскорбление. Указать аристократу на то, что ему не место среди простолюдинов. Игорь Орлов побагровел. — А ты еще кто такой, старый морской волк, чтобы мне указывать? — прошипел он. — Капитан первого ранга Макаров. Командир ледокола «Ермак», — представился Капитан. — А это, — он слегка кивнул в сторону Ярославы, не глядя на нее, — мой старший помощник. Офицер Императорского флота. И я бы попросил вас, господин ротмистр, обращаться с ней с должным уважением, как и подобает офицеру и дворянину. Слова «офицер» и «дворянин» были ключевыми. Капитан перевел конфликт из плоскости «пьяная баба» и «скучающий аристократ» в плоскость офицерской чести. И в этой плоскости у Игоря Орлова не было преимущества. Напасть на офицера при исполнении, которым, по сути, сейчас был Капитан, защищающий своего подчиненного, — это уже был трибунал. Игорь понял, что его игра проиграна. Сегодняшняя партия осталась не за ним. Его лицо исказилось от злобы. — Ладно, — процедил он сквозь зубы. — В другой раз договорим, Волкова. Он бросил на Ярославу последний, полный угрозы и невысказанного обещания, взгляд. Затем резко развернулся. — Господа, уходим! В этом гадюшнике стало слишком скучно! И он, сопровождаемый своей свитой, вышел из кабака, оставив за собой звенящую, тяжелую тишину. Капитан дождался, пока стук их шагов затихнет на улице. Затем он повернулся к своей команде. — Всем — на корабль. Немедленно, — приказал он. Матросы, не смея ослушаться, молча, потупив взгляды, начали расходиться. Он подошел к Степану, который так и стоял, сжав кулаки, в своем углу. — И ты, — сказал Капитан тихо. — Проводи Марфушку. И возвращайся. Не дури. Затем он повернулся к Ярославе. — Домой, — сказал он лишь одно слово. На пустынной, заснеженной палубе он наконец дал волю своему гневу. — Ты что творишь, Волкова?! — его голос, хоть и был тихим, звучал, как скрежет льда о корпус корабля. — Ты совсем разум потеряла?! Ты понимаешь, чем это могло закончиться? Ярослава молчала, глядя себе под ноги. Она была раздавлена. Не унижением со стороны Орлова. А тем, что она снова, во второй раз за последние дни, оказалась слабой, беспомощной, и ее снова пришлось спасать. — Этот Орлов — не просто пьяный кавалергард, — продолжил Капитан. — Я знаю его семью. Они близки ко двору. Этот парень — отморозок, которому все сходит с рук. Он от тебя так просто не отстанет. И он будет копать под тебя. И докопается, будь уверена. Он сделал паузу, давая ей осознать всю серьезность ситуации. — Я не могу защитить тебя от всех, Ярь. Я дал обещание твоему отцу и держу его. Но видит Бог, ты создана не для Земли. Только море укрощает стихию в тебе. Он замолчал. Ярослава подняла на него глаза. В них стояло отчаяние. — Что же мне делать, Григорий Игнатьич? — прошептала она. Капитан посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. — Я не знаю, Ярь, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Честное слово, не знаю. Он отвернулся и пошел к своей каюте. Ярослава осталась одна, наедине с холодной, звездной ночью. Она посмотрела на далекие, едва видимые огни аристократических особняков на другом берегу Невы. Там, в одной из этих золотых клеток, сейчас спала Анастасия, не подозревая о том, какие темные тучи сгущаются над ними. И Ярослава впервые за всю свою жизнь почувствовала страх. Не за себя. За нее. Кольцо врагов сжималось, и она не знала, хватит ли у нее сил, чтобы его разорвать.