Russian Romance

Прошла еще одна неделя, похожая на сон в лихорадке. Для Анастасии время потеряло свою линейность. Оно разделилось на две неравные части: долгие, серые, бесконечные часы ожидания, наполненные репетициями, примерками и пустыми светскими беседами; и короткие, ослепительные, как вспышка магния, мгновения, вырванные у судьбы. Это были их встречи. Короткая прогулка в заснеженном Летнем саду, где под бдительным оком Фёклы они могли лишь обмениваться ничего не значащими фразами, говоря все глазами. Пять минут в темном уголке книжной лавки на Невском. Случайное столкновение в фойе театра. Каждая такая встреча была глотком воздуха и одновременно дозой яда. Она давала ей силы жить, но в то же время делала ее зависимой, постоянно жаждущей следующей встречи, следующего взгляда, следующего случайного прикосновения. В одно из таких серых утр, когда Петербург был укутан в промозглый туман, Анастасия сидела в своей спальне перед зеркалом, пока Фёкла расчесывала ее длинные темные волосы. — Вы сама не своя, душа моя, — тихо сказала горничная, глядя на бледное, осунувшееся лицо госпожи в отражении. — Совсем извелись. Ни едите, ни спите. Только и ждете записок от этой… капитанши вашей. Анастасия тяжело вздохнула. Фёкла была единственным человеком в мире, с кем она могла быть честной. — Я не знаю, что со мной, Фёкла, — прошептала она. — Я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. Когда я с ней… я будто вдыхаю полной грудью в первый раз. Мир становится цветным, настоящим. Я не боюсь ничего. Но как только мы расстаемся… на меня наваливается такой ужас, что хочется кричать. Мне все время кажется, что за мной следят. Что Прохор смотрит на меня как-то иначе. Что каждое слово князя Волконского — это ловушка. Я боюсь отца. Я до смерти боюсь, что он все узнает. — Так может, и бросить это дело, пока не поздно? — с надеждой спросила Фёкла. Анастасия встретилась с ее взглядом в зеркале. — Не могу, — ответила она, и в ее голосе прозвучала тихая, но непреклонная решимость. — Не могу, Фёкла. Это все равно что приказать себе не дышать. Фёкла сочувственно покачала головой и замолчала. Она понимала, что ее госпожа стоит на краю пропасти, и ничто в мире уже не могло заставить ее отойти назад. Именно в этот день, словно в подтверждение ее худших страхов, пришла весть, от которой у Анастасии похолодело все внутри. Приехал отец. Он появился в петербургском особняке внезапно, без предупреждения. Его визит был как внезапно ударивший мороз — тихий, но сковывающий все живое. Он был, как всегда, безупречно одет, спокоен и даже на удивление ласков. Он обнял дочь, поцеловал ее в лоб, сказал, что соскучился и решил провести предпраздничные дни в столице, с ней. Анастасия пыталась казаться спокойной, но ее сердце колотилось, как пойманная птица. Это не просто визит. Он приехал не просто так. Вечером, за ужином, он и нанес свой удар. Сделал он это, как всегда, элегантно, почти небрежно. — Кстати, дитя мое, — сказал он, разрезая кусок стерляди на своей тарелке. — Сегодня вечером мы приглашены. В Зимний дворец. Предновогодний бал у великого князя Владимира Александровича. Анастасия замерла. Еще один бал. — Отец, я… я очень устала в последнее время. Репетиции… — начала было она. — Пустяки, — мягко перебил он. — Ты же Воронцова. Мы не позволяем себе уставать, когда речь идет о долге перед Государем. К тому же, этот вечер для тебя будет особенным. — Он сделал паузу, пронзая ее своим холодным, изучающим взглядом. — Я думаю, пришло время положить конец всем слухам и домыслам. И ускорить твое счастье. Сегодня ты наконец познакомишься со своим будущим мужем. Приговор был вынесен. Спорить было бесполезно.

***

Зимний дворец сиял. Он был похож на гигантский, вырубленный из цельного куска льда айсберг, внутри которого горел негасимый, золотой огонь. Музыка, смех, шелест шелка, звон бокалов — все смешивалось в единый, пьянящий, гулкий океан звука. Анастасия чувствовала себя утопающей в этом океане. Она стояла рядом с отцом, механически улыбаясь и кивая знакомым. На ней было новое, невероятно красивое и невероятно неудобное платье от Ворта, которое казалось ей скорее саваном, чем нарядом. — Сергей Владимирович, рад вас видеть! — раздался рядом знакомый голос. К ним подошел князь Волконский. Они с отцом обменялись крепким рукопожатием. — И я рад, Дмитрий. Благодарю за твое письмо. Твоя забота о моей дочери бесценна, — ответил отец, и эти слова были брошены так, чтобы Анастасия их услышала. Она похолодела. Письмо. Значит, Волконский все сообщил. Он написал. Изложил свои подозрения на бумаге. И именно поэтому отец здесь. Чтобы «ускорить ее счастье». Это была их совместная, хорошо спланированная операция по ее спасению. От самой себя. Двое мужчин отошли в сторону, и Анастасия увидела, как они о чем-то тихо, серьезно разговаривают, время от времени бросая на нее оценивающие взгляды. Она была предметом сделки. Красивой, породистой кобылой, которую вот-вот передадут новому хозяину. И в этот момент, в толпе, она увидела ее. Ярослава стояла у противоположной стены. Она была здесь. В своем темно-синем мундире, строгая, собранная, прекрасная. Их глаза встретились поверх голов блестящей, беззаботной толпы. И Анастасия утонула в ее взгляде. В нем не было ни радости, ни тепла. Только холод, отстраненность и какая-то бесконечная, мучительная боль. Словно она смотрела на нее через толстое, непробиваемое стекло. Что случилось? Почему она так смотрит? Анастасия хотела было сделать шаг в ее сторону, но в этот момент ее мягко взял под руку отец. — Пойдем, дитя мое, — сказал он. — Я хочу тебя кое с кем познакомить. Он подвел ее к группе молодых, блестящих офицеров. Один из них, высокий, статный, с безупречно красивым, почти античным лицом, шагнул им навстречу. — Позволь представить тебе, дочь, — торжественно произнес Сергей Владимирович, — твоего будущего жениха, ротмистра Кавалергардского полка Олега Яблонского. Олег Яблонский был совершенен. Не просто красив — именно совершенен, как мраморная статуя римского императора, которую Анастасия видела в Эрмитаже. Высокий, атлетически сложенный, со светлыми волосами, идеально зачесанными назад, и серыми, ясными глазами под густыми бровями. Черты его лица были безупречно правильными — высокий лоб, прямой нос, волевой, четко очерченный подбородок. На нем идеально сидел белоснежный мундир кавалергарда с золотыми эполетами. Он был живым воплощением имперской мощи, аристократической породы и мужской красоты. Он был именно таким, каким его описывали, — и это было невыносимо. Увидев Анастасию, он на мгновение замер, и на его лице отразилось неподдельное, почти мальчишеское восхищение. Весь его лоск, вся его гвардейская самоуверенность на секунду улетучились, уступив место чистому, незамутненному восторгу. — Княжна Воронцова, — произнес он, и его голос оказался на удивление приятным, глубоким баритоном. — Я… я польщен до глубины души. Он низко, почтительно, но без заискивания, склонился над ее рукой и коснулся губами тонкой лайковой перчатки. Его губы были теплыми. Этот простой жест показался Анастасии актом клеймения. Он помечал свою собственность. Она пробормотала что-то невнятное в ответ. Ее собственная рука в его сильной, уверенной хватке показалась ей чужой, мертвой. Она заставила себя поднять на него глаза. Он смотрел на нее так, как смотрят на чудо, на божество, сошедшее с небес. — Ваш отец так много о вас рассказывал, но я, признаться, и не смел мечтать, — сказал он тихо, так чтобы слышали только они. — Ни один портрет, ни одна хвалебная статья в газетах не может передать и сотой доли вашей красоты, Анастасия Сергеевна. Ее имя, произнесенное им, прозвучало чужеродно, фальшиво. Это не было похоже на то, как его произносила Ярослава — хрипло, интимно, почти как ласку. У него оно звучало официально, торжественно, как титул. Внутри нее все сжалось в ледяной, колючий ком. Это был не злодей из романа. Это не был старый, противный старик, которого ей навязывали. Он был молод, красив, обаятелен и, кажется, искренне очарован ею. И это делало ситуацию в тысячу раз хуже. Она не могла его ненавидеть. А значит, ей будет еще труднее ненавидеть свою собственную судьбу. Отец и Волконский, стоявшие рядом, смотрели на эту сцену с одобрительными улыбками. Все шло по плану. Идеальная пара. Будущее рода Воронцовых в надежных руках. — Кажется, оркестр начинает вальс, — сказал Олег, не отрывая от нее восторженного взгляда. — Не откажете ли вы мне в чести, княжна? Это был не вопрос. Это была формальность. Она не могла отказать. Отказать своему официально представленному жениху, на глазах у отца, у Волконского, у всего света. Она молча, как марионетка, кивнула. Он уверенно взял ее за талию и повел в круг танцующих. Его рука была твердой, его движения — выученными и безупречными. Он был превосходным танцором. Любая другая девушка на ее месте была бы на седьмом небе от счастья. Но для Анастасии этот танец был пыткой. Она двигалась на автомате, ее тело, привыкшее к танцу, выполняло все необходимые па, но душа ее была далеко. Она чувствовала себя куклой, которую передали из одних рук в другие. Они кружились в вихре вальса. — Я должен признаться, Анастасия Сергеевна, — говорил Олег, легко ведя ее сквозь толпу, — я считаю себя самым счастливым человеком в Империи. С того момента, как наши отцы договорились о нашем союзе, я не мог найти себе места от волнения. Я пересмотрел все ваши выступления, которые давали в Москве. Я скупил все ваши портреты. Но увидеть вас вживую… это превзошло все мои ожидания. Его искренность была обезоруживающей. Он не играл. Он действительно был влюблен — в ее образ, в ее красоту, в ее славу. Он говорил, а она молчала. Она смотрела через его плечо, лихорадочно ища в толпе синий мундир. И находила. Ярослава стояла там, у колонны. Она не смотрела на них. Она смотрела куда-то в сторону, и ее лицо было похоже на ледяную маску. Но Анастасия чувствовала, она знала, что та видит каждый их шаг, слышит каждое слово. Она чувствовала ее боль, как свою собственную. — Вы молчите, княжна, — с легким беспокойством заметил Олег. — Надеюсь, я не утомил вас своей болтовней? — Нет, что вы, — спохватилась Анастасия, заставляя себя улыбнуться. — Просто… я немного волнуюсь. Этот вечер… он такой ответственный. — Конечно, я понимаю, — тут же с готовностью кивнул он. — Я тоже волнуюсь, поверьте. Но я надеюсь, со временем вы привыкнете ко мне. Я сделаю все, чтобы вы были счастливы, Анастасия Сергеевна. Даю вам слово офицера. Они танцевали, и Анастасия чувствовала себя разрываемой на части. Одна ее половина, та, что была воспитана в строгих правилах долга и чести, понимала, что перед ней — идеальный муж. Он был всем, о чем только могла мечтать девушка ее круга. Он был ее будущим, ее стабильностью, ее защитой. Но другая ее половина, та, что проснулась в ту ночь на балу, та, что летела на тройках навстречу ветру и смеялась от счастья, та, что помнила вкус отчаянного поцелуя в полумраке конюшни, — эта половина кричала. Она билась в агонии, запертая в клетке этого идеального, правильного танца. Она хотела вырваться, убежать, закричать. Но она лишь опустила ресницы и вежливо произнесла: — Вы очень добры, Олег. Ей казалось, что она произносит эти слова не своим голосом. Словно говорила какая-то другая, покорная, сломленная женщина. А настоящая она — стояла там, у колонны, рядом с той, другой, сильной и свободной, и с болью смотрела на это предательство.

***

Ярослава стояла, прислонившись плечом к холодной мраморной колонне, и заставляла себя дышать. Медленно. Ровно. Она пыталась применить старый морской прием, которому учил ее отец: когда начинается шторм, смотри не на волны, а на линию горизонта. Это помогает удержать равновесие. Но сейчас не было никакого горизонта. Был только он — бушующий, слепящий, сокрушительный океан чужого счастья. Она пришла сюда сегодня с одной-единственной, выстраданной за бессонные ночи целью: увидеть ее в последний раз, из своей тени, и молча уйти. Разорвать эту связь, которая становилась смертельно опасной. Она пришла сюда, чтобы совершить акт самопожертвования, чтобы отступить ради ее блага. Она убеждала себя, что сможет. Что ее воли хватит. Она не учла одного. Она не была готова к тому, насколько ей будет больно. Она видела его. Идеальный. Безупречный. В своем ослепительно-белом мундире он был похож на архангела, сошедшего с небес, чтобы забрать свою нареченную. Она видела, как он смотрит на Анастасию — с благоговением, с восторгом, с тем обожанием, на которое, как она теперь понимала, сама она никогда не будет иметь права. Он был всем тем, кем она не была: мужчиной, аристократом, ровней. Он был ее законным, предначертанным будущим. А она, Ярослава, была лишь ошибкой, случайным сбоем в идеально отлаженном механизме ее судьбы. А потом он повел ее танцевать. Ярослава смотрела, как они кружатся в центре зала, и каждый их шаг отдавался в ее сердце глухим, тупым ударом. Она видела, как его рука уверенно лежит на ее талии — там, где еще недавно лежала ее собственная. Она видела, как он что-то нежно шепчет ей на ухо, и как она, опустив ресницы, вежливо ему улыбается. Она видела, как гармонично и естественно они смотрятся вместе. Свет и свет. Идеальная пара, сошедшая с обложки модного журнала. И от этого зрелища ее захлестнула такая черная, удушливая волна ревности, что она едва не задохнулась. Мне нравится, что вы больны не мной. Мне нравится, что я больна не вами. Строчки стихотворения, которые она когда-то давно читала у Миши в мастерской, всплыли в памяти с едкой, насмешливой точностью. Какая ложь. Она была больна. Смертельно, неизлечимо больна ею. А она… она, казалось, исцелилась. Или никогда и не болела. Именно в этот момент, когда она стояла, раздавленная, опустошенная, не зная, куда деться от этой боли, из толпы, как дьявол из табакерки, возник Игорь Орлов. — Тяжелое зрелище, не правда ли? — сказал он тихо, почти сочувственно. Он тоже смотрел на танцующую пару. — Мой друг Олег — счастливчик. Заполучил первую красавицу Империи. Впрочем, и она не в проигрыше. Ярослава молча сжала кулаки. Она не удостоила его ответом. — Вы сегодня удивительно молчаливы, капитан, — продолжил Игорь, переводя на нее свой пронзительный взгляд. Он заметил ее бледность, сжатые губы, то, как неотрывно она смотрит на танцующую пару. Он не знал всех подробностей, но, как опытный охотник, он почуял кровь. Он увидел уязвимость. И это давало ему преимущество. — Такая тоска в глазах… Неужели кто-то посмел разбить сердце самой неприступной воительницы Петербурга? Он не был откровенно враждебен, как в кабаке. Сегодня он был другим — вкрадчивым, наблюдательным, почти обаятельным. Он играл. — Музыка играет, — сказал он, меняя тон. — А стоять в углу и страдать — удел брошенных девиц, а не боевых офицеров. Не составите ли мне компанию? Развеем вашу меланхолию. Он с галантностью, в которой, однако, сквозила уверенность, склонился в поклоне. Ярослава посмотрела на него, потом снова на Анастасию, кружащуюся в объятиях Олега. И в ней что-то щелкнуло. Боль, ревность, отчаяние — все это вдруг переплавилось в холодную, злую решимость. Если ей суждено страдать, она не будет страдать одна. — С удовольствием, ротмистр, — процедила она. Игорь торжествующе ухмыльнулся. Он почувствовал, что нашел ключ. Он взял ее за руку и повел в круг танцующих. Теперь их было четверо. Четыре фигуры, связанные невидимыми нитями. Началась дуэль. Анастасия увидела их почти сразу. Ее сердце пропустило удар. Ярослава. Танцует. С ним. С Игорем Орловым. Она позволяет ему держать себя слишком близко. И она смотрит. Смотрит прямо на нее. Боль, острая, как удар ножа, пронзила Анастасию. Олег что-то говорил ей, но она не слышала ни слова. Она смотрела только на них. Ярослава же, в свою очередь, не отрывала взгляда от Анастасии. Она видела ее, бледную, испуганную, в объятиях этого идеального жениха. И каждое движение их танца, каждый их взгляд друг на друга был пыткой. Их глаза встретились над головами их партнеров. И снова началась та самая война взглядов что была на первой встрече. Но теперь в ней не было ни азарта, ни флирта. Только чистая, концентрированная боль. Они смотрели друг на друга, и взгляды их кричали: «Мне больно!», «А мне больнее!», «Как ты можешь?», «А ты?». Игорь, в отличие от Олега, был слишком искушен, чтобы не заметить этого. Он почувствовал электрическое напряжение между своей партнершей и невестой друга. Он не понял его природы, но он понял главное: Ярослава смотрит не на него, она смотрит туда. И это задело его самолюбие, но одновременно и раззадорило. Он нашел ее слабое место. — Ваша… знакомая? — тихо спросил он, проследив за ее взглядом. — Княжна Воронцова? Вы так на нее смотрите… словно она ваш злейший враг. Или… — он сделал паузу, — …или нечто совершенно противоположное. Ярослава вздрогнула и резко посмотрела на него. — Не ваше дело, Орлов. — Ну почему же? — он улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. — Все, что касается вас, теперь мое дело. Я же говорил, я намерен вас завоевать. И хороший полководец должен знать слабости своего противника. Он притянул ее чуть ближе, заставляя ее смотреть на себя. — Так что не отвлекайтесь. Вы танцуете со мной. Этот молчаливый, жестокий диалог между героинями был виден и другим. Ланская, стоящая рядом с Волконским, полна была тихого, злорадного торжества. — Смотри, Дмитрий, как красиво. Идеальный финал для их маленькой, грязной пьесы. Каждый получил то, что заслужил. И каждый вернулся на свое место. Волконский молча наблюдал за этим представлением. Его лицо было непроницаемо, но в глубине глаз светилось мрачное удовлетворение. План работал. Дикий элемент был нейтрализован. Его икона возвращалась в лоно семьи и долга. Все шло так, как он и задумал. Танец с Игорем был для Ярославы пыткой. Она двигалась механически, ее тело отвечало на ведение партнера, но душа ее была далеко, там, в другой паре, где ее место было занято другим. Игорь говорил без умолку. Он был остроумен, обаятелен и совершенно невыносим в своем самоуверенном желании ее завоевать. В какой-то момент, кружа ее в особенно быстром вираже, он прижал ее к себе почти вплотную. Его дыхание было горячим. — Знаешь, Волкова, — прошептал он ей на ухо, и его голос вдруг стал серьезным, почти страстным, — я ведь не шутил. Ты сводишь меня с ума. В тебе есть такая дикая, первобытная сила, которой нет ни в одной из этих салонных кукол. Ты — огонь. Я — сталь. Ты можешь считать меня кем угодно — врагом, соперником, но подумай, что мы могли бы создать вместе. Мы бы выковали новую династию, новую породу людей, которые бы правили этой проклятой, засыпающей Империей! Мне плевать на твое происхождение, плевать на твою… репутацию. Я хочу тебя. И я готов предложить тебе не просто ночь, а свое имя. Стань моей женой, Ярослава. Это было безумие. Абсолютное, пьяное, гвардейское безумие. В другой ситуации Ярослава бы рассмеялась ему в лицо. Но сейчас она была слишком опустошена. Она ничего не ответила, лишь отстранилась, когда музыка закончилась, и, холодно кивнув, оставила его одного посреди зала. Ей нужен был воздух. Голова кружилась от духоты, от шампанского, от боли, от невозможного предложения Игоря. Она больше не могла здесь находиться. Не могла больше видеть Анастасию в объятиях другого. Инстинктивно, как в ту первую ночь, она пошла к единственному спасительному месту в этом дворце. К балкону. Она почти бегом пересекла пустующий коридор и толкнула тяжелую дверь. Ледяной, режущий воздух ударил в лицо, на мгновение возвращая ясность мыслям. Она подошла к каменным перилам, покрытым снегом, и, сняв перчатку, вцепилась в них до боли. Холодный камень обжигал кожу. Она тяжело дышала, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло ее лицо. Ее улыбка, обращенная к другому. Это было невыносимо. Она должна была это прекратить. Сегодня. Сейчас. — Ярослава? Она вздрогнула и резко обернулась. Дверь, которую она забыла прикрыть, была приоткрыта, и в проеме, как призрак в своем серебристом платье, стояла Анастасия. Она, очевидно, тоже сбежала сюда, не в силах больше выносить этот фарс. Ирония. — Что вы здесь делаете? — голос Ярославы был резким, почти грубым. Она не была готова к этой встрече. Она хотела уйти, не прощаясь. Анастасия вошла на балкон и плотно закрыла за собой дверь. — Я пришла за ответом, — сказала она. Голос ее дрожал, но в нем слышалась сталь. — Что это все значит? Что изменилось? Почему вы… почему вы так смотрите на меня? Почему вы танцевали с… ним? Она пыталась понять. Она искала объяснение, зацепку, что угодно. Она хотела услышать, что это недоразумение, что все по-прежнему. Она хотела рассказать ему об Олеге, объяснить, что ее заставили, что она была в ловушке. — Прошу, выслушайте, — начала она. — Тот человек, Олег… это мой… Но Ярослава прервала ее. Она не могла этого слышать. Она не могла позволить себе снова поддаться этой сладкой, губительной надежде. Она должна была быть жестокой. Ради них обеих. — Я знаю, кто он, — ее голос был холодным и отстраненным. Она говорила, глядя не на Анастасию, а на темную, замерзшую Неву. — Ваш жених. Поздравляю. Вы составите прекрасную пару. Идеальную. — Но я не… — начала Анастасия, но слова застряли в горле. — Что «не»? — Ярослава повернулась и посмотрела на нее в упор. Ее лицо было непроницаемой маской. — Вы не любите его? Это не имеет значения. Вы выйдете за него замуж. Родите ему наследника. Будете хозяйкой его салона. Такова ваша судьба, княжна. И вы всегда это знали. Каждое ее слово было ударом. Анастасия смотрела на нее и не узнавала. Куда делась та нежность, та уязвимость, что была в мастерской, в конюшне? Перед ней стоял чужой, холодный, жестокий человек. — А как же… мы? — прошептала она, и этот вопрос стоил ей невероятных усилий. — Все, что было… — А что было? — усмехнулась Ярослава, и усмешка эта была злой и пустой. — Был скандальный вальс. Была безумная гонка на тройках. Был поцелуй в конюшне, от которого у вас, кажется, закружилась голова. Что это было, балерина? Развлечение. Игра. Побег от скуки. Вы хотели глоток свободы — я вам его дала. Игра окончена. Возвращайтесь в свою клетку. Она вам к лицу. Это было невыносимо. Это было слишком жестоко. Вся боль, все унижение, весь страх, которые Анастасия подавляла в себе весь вечер, вдруг вырвались наружу в виде слепой, обжигающей ярости. — Наигрáлись? — прошипела она, ее голос дрожал от гнева. — Так значит, вы просто наигрáлись? Как только стало по-настоящему опасно, как только на горизонте появился мой отец, вы испугались и решили сбежать? Я так и думала! В вас нет ничего, кроме пустой, показной бравады! Вы такая же трусиха, как и все остальные! Она хотела ее ранить. Ранить так же сильно, как ранила ее она. И ей это удалось. Маска на лице Ярославы на мгновение дрогнула. В ее глазах мелькнула такая боль, что Анастасия отшатнулась. — Да, — тихо и отчетливо произнесла Ярослава. — Я трусиха. Я боюсь испачкать свои руки о чужую, идеальную жизнь. Я боюсь сломать красивую куклу, которую все так берегут. А вы? Вы так смелы? — ее голос наполнился ядом. — Вы готовы прямо сейчас пойти к своему отцу, к своему идеальному жениху, и сказать им, что вы предпочитаете общество «морячки в мундире»? Готовы отказаться от своего титула, от своего богатства, от своего будущего ради… чего? Ради «пустой бравады»? Нет. Не готовы. Так что давайте не будем лгать друг другу, Анастасия. Мы обе прекрасно знаем свои места. Мое — там, во льдах. А ваше — здесь, на балах, рядом с вашим будущим мужем. Последний, сокрушительный удар. Ярослава назвала ее по имени, но это было уже не интимное, ласковое «Анастасия», а холодное, отчужденное. — Я вас ненавижу, — выдохнула Анастасия, и по ее щекам хлынули слезы. Слезы ярости и бессилия. — Вот и славно, — глухо ответила Ярослава. — Так будет проще. Для нас обеих. Не в силах больше выносить этого разговора, этого холодного, чужого взгляда, Анастасия развернулась и, рыдая, выбежала с балкона. Ярослава осталась одна. Она слушала, как затихают ее шаги, как снова врывается и тут же стихает музыка из бального зала. Потом тишина. Маска холодной отстраненности, которую она с таким трудом держала, рассыпалась в прах. Ноги ее подкосились. Она, как в тумане, подошла к перилам и, согнувшись пополам, уперлась в них лбом. Ледяной камень обжигал кожу, но она не чувствовала. Она лишь судорожно глотала морозный воздух, пытаясь унять спазм, сдавивший ее горло. Она не плакала. Она просто смотрела в темноту невидящими глазами. Она сделала то, что должна была. Она спасла ее. Она отпустила ее. Но только что убила их обеих.