Russian Romance

Дни, последовавшие за балом в Зимнем дворце, были похожи на плохой, бесконечный сон. Петербург готовился к Рождеству. Витрины магазинов сверкали, на улицах пахло хвоей и имбирными пряниками, но для Анастасии Воронцовой мир потерял все свои краски. Он стал серым, монохромным, как старая, выцветшая дагерротипия. Она играла свою роль. Безупречно. Как никогда раньше. Она просыпалась, ехала на репетицию, часами истязала свое тело у станка, возвращалась домой, принимала визиты. Она была идеальной дочерью, идеальной балериной и, к ужасу своему, идеальной невестой. Олег Яблонский начал свой официальный, образцово-показательный ритуал ухаживания. Каждый день в особняк Воронцовых доставляли огромные корзины с цветами — белыми розами, орхидеями, лилиями. Их приторный, тяжелый аромат наполнял дом, и Анастасии казалось, что она живет в цветочной лавке, готовящей венки для покойника. Она принимала его визиты в малой гостиной, под бдительным оком отца или князя Волконского, который теперь стал почти членом их семьи. Она с вежливой, мертвой улыбкой слушала его рассказы о полковых учениях, о скачках, о планах на их будущее. Он был восторжен, нежен и совершенно слеп. Он не видел пустоты в ее глазах, не чувствовал холода в ее пальцах, когда ритуально целовал ей руку. Он был влюблен в образ, в икону, и эта икона послушно играла свою роль. Вечерами, когда гости расходились и дом погружался в тишину, она оставалась одна. Она садилась у окна и часами смотрела на замерзшую Неву, на далекий, едва видимый силуэт порта. И тогда на нее накатывала боль. Физическая, почти невыносимая. Она убеждала себя, что сделала правильный выбор. Что Ярослава была просто игрой, ошибкой, блажью. Что она просто наигралась и бросила ее, испугавшись опасности. Эти мысли были горькими, но они давали ей силы жить, дышать, играть свою роль. — Ну, поплачьте, душа моя, поплачьте, — шептала по ночам Фёкла, принося ей подушку, чтобы заглушить рыдания. — Слезами горе выходит. Может, и отпустит вас помаленьку. Но горе не отпускало. Оно лишь глубже въедалось в ее душу, отравляя все изнутри. Она почти перестала есть, ее и без того хрупкая фигура стала почти призрачной. Танец ее изменился. Ушла та страсть, тот огонь, что так потряс Ярославу. Вернулась безупречная, холодная техника, но теперь в ней было что-то новое — надрыв, почти осязаемый трагизм. Монсье Жерар смотрел на это с профессиональной тревогой. Ее "Умирающий лебедь" теперь заставлял рыдать даже самых черствых критиков. Ее страдание становилось предметом искусства, товаром, и от этого ей было еще тошнее. В это же самое время, на другом конце города, на борту ледокола «Ермак», Ярослава Волкова вела свою собственную войну. Войну с тишиной, с памятью и с самой собой. Она вернулась. Вернулась к своему старому, привычному образу жизни — но с утроенной, почти самоубийственной энергией. Если раньше она пила, чтобы развеяться, то теперь она пила, чтобы забыться. Если раньше она играла в карты ради азарта, то теперь — чтобы выжечь из головы все мысли. Она почти перестала спать в своей каюте, проводя ночи напролет в портовых кабаках. Днем же она работала с яростью берсерка, гоняя матросов так, что те падали с ног от усталости, но не смели возразить — она сама работала вдвое больше. Ее лицо осунулось, под глазами залегли темные тени, а в уголках губ пролегла жесткая, злая складка. Сияние исчезло. Осталась только выжженная, бесплодная пустошь. Она избегала всех, кто мог бы заговорить с ней по душам. Особенно Степана. После той ссоры на палубе между ними выросла ледяная стена. Они общались исключительно по служебной необходимости — сухо, официально, на «вы». Степан смотрел на ее саморазрушение с молчаливой, бессильной мукой, но больше не лез. Он знал — одно лишнее слово, и он потеряет даже эту хрупкую видимость их былой дружбы. Единственными, с кем она еще могла говорить, были два человека. Первым был кок Бату. Он был из другого мира, из мира степей и древних духов, и смотрел на все эти «городские» страсти с мудрым, невозмутимым спокойствием. Когда Ярослава, мрачная, как туча, заваливалась к нему на камбуз посреди ночи, он молча наливал ей в щербатую пиалу обжигающе-горячего, соленого чая с маслом — напитка, который мог бы воскресить и мертвого. — Опять душа болит, капитан? — говорил он, не спрашивая, а утверждая. — Не твоего ума дело, шаман, — грубо отвечала Ярослава, обжигая губы. — Душа — она как котел, — философски рассуждал Бату, помешивая свое варево. — Если долго кипит, а пар не выпускать, то взорвется. Надо пар выпускать, капитан. Слезами. Или криком. А водкой — нельзя. Водкой душа только ржавчиной покроется. Ярослава молча допивала чай и уходила, так и не выпустив пар. Вторым ее собеседником был доктор Вернер. Она часто заходила к нему в лазарет под предлогом головной боли. Он молча выдавал ей порошок, наливал стаканчик шнапса, и они сидели в тишине, окутанные дымом его сигар. — Время — лучший лекарь, фрау Ярослава, — говорил он, глядя на дым. — Оно не излечивает раны, нет. Оно просто учит нас жить с ними. Наращивает на них толстый, уродливый рубец. — А если я не хочу жить с рубцом? — спрашивала она. — Тогда вам придется научиться летать с одним крылом, — отвечал он. Эти разговоры не приносили облегчения, но они позволяли ей хотя бы на мгновение перестать бежать от самой себя. В остальное же время она бежала. И чаще всего этот бег приводил ее в кабак. Она играла в карты с яростью и отчаянием. Но ее знаменитая удача, ее дьявольское чутье, кажется, покинуло ее. Она начала проигрывать. Сначала по-мелкому, потом все крупнее. Это было неважно. Деньги перестали для нее что-либо значить. Она повышала ставки, рисковала, шла ва-банк, словно подсознательно искала поражения, искала наказания за ту боль, которую она причинила — и Анастасии, и Степану, и себе. Ее репутация в порту, до этого бывшая репутацией непобедимой и опасной воительницы, начала меняться. На нее стали смотреть иначе — как на сломленного, загнанного зверя. И этот запах слабости немедленно привлек хищников.

***

В то время как на «Ермаке» царила атмосфера глухого, сдерживаемого отчаяния, а в особняке Воронцовых — ледяного смирения, в салоне князя Дмитрия Волконского было тепло и уютно. Огонь весело потрескивал в мраморном камине, в хрустальных бокалах рубиновым светом играло дорогое бордо, а в воздухе витал аромат хороших сигар. Сегодня здесь собралось небольшое, но весьма влиятельное общество. Это были не просто светские знакомые, а единомышленники — члены консервативного «Русского Собрания», убежденные монархисты и государственники, считавшие своим долгом спасти Россию от либеральной заразы и революционной чумы. Князь Волконский был в центре этого кружка, но сегодня он не был молчаливым наблюдателем. Он был воодушевлен, почти красноречив. Он говорил о необходимости укрепления традиционных устоев, о пагубности вольнодумства, которое, как раковая опухоль, разъедает здоровое тело Империи, начиная с университетов и заканчивая, увы, даже некоторыми аристократическими семьями. — Господа, мы имеем дело с болезнью, — говорил он, и его тихий, но веский голос заставлял всех прислушиваться. — И болезнь эту нельзя лечить полумерами. Ее нужно выжигать каленым железом. Любое проявление слабости, любое потакание этому декадентскому разложению — это предательство. Предательство Государя, Отечества и веры наших отцов. Эмилия Ланская, сидевшая в кресле рядом с ним, слушала его с обожанием. На ней было элегантное вечернее платье, и в отблесках камина она казалась царицей, внимающей речам своего мудрого правителя. Когда Волконский говорил, она то и дело вставляла свои реплики, искусно направляя разговор в нужное ей русло. — Вы совершенно правы, Дмитрий, — сказала она с томным вздохом. — Даже в мире искусства, который, казалось бы, должен быть оплотом красоты и гармонии, мы видим плоды этого тлетворного влияния. Таланты угасают, поглощенные меланхолией и сомнительными связями. Возьмите, к примеру, нашу бедную Воронцову… И она с артистичным сочувствием принялась расписывать, как угасает ее гений. Как ее танец потерял душу, как она стала апатичной и безразличной. — Сердце кровью обливается, глядя на нее. Такой бриллиант… и так быстро тускнеет. Слава богу, ее мудрый отец и вы, князь, вовремя вмешались. Грядущий брак с блестящим офицером, господином Яблонским, — вот ее единственное спасение. Вернуть ее в лоно семьи, долга, традиционных ценностей. Только так можно излечить заблудшую душу. Она произнесла это так, что у всех присутствующих сложилось впечатление о ее ангельском терпении и христианском милосердии по отношению к заблудшей сопернице. Волконский одобрительно кивнул. — Вы правы, Эмилия. Именно так. Иногда, чтобы спасти заблудшую овцу, пастырь должен проявить твердость. Даже жестокость, которая со стороны может показаться тиранией, но на самом деле является высшим проявлением любви и заботы. Он сделал паузу, обводя своих слушателей тяжелым, значительным взглядом. — И государство, господа, должно поступать так же. Наши… компетентные органы… в последнее время добились значительных успехов в выявлении и нейтрализации различных подрывных элементов. Особенно в порту, этом рассаднике анархизма и пьянства. — Он сделал глоток вина. — Мне тут на днях доверительно сообщили, что Третьему отделению удалось внедрить своих людей в самые… гм… злачные места. И они с удивлением обнаружили, что даже на гордости нашего флота, на ледоколе «Ермак», есть персоны с весьма сомнительной моральной устойчивостью и опасными связями. Это был не просто намек. Это была прямая, неприкрытая демонстрация силы. Он давал понять, что Ярослава Волкова, ее окружение, ее жизнь — все это теперь находится под его неусыпным контролем. Что он знает все, и один его росчерк пера может уничтожить ее. Ланская слушала, и ее глаза горели торжествующим огнем. План работал. Паутина плелась безупречно. Скоро, очень скоро, ее соперница будет окончательно раздавлена — и морально, и физически, через ту, другую, которую князь так методично и элегантно загонял в угол. Совершенно в другой части города, в шумном и дорогом ресторане «Дюссо», атмосфера была не менее напряженной, но энергия этой напряженности была иной — не холодной и расчетливой, а горячей и яростной. За отдельным столом, уставленном бутылками шампанского и серебряными ведерками со льдом, сидел Игорь Орлов со своей компанией кавалергардов. Но сегодня он не был в центре веселья. Он был мрачен, зол, и его голубые глаза метали молнии. Тот вечер в кабаке, его публичное унижение, стал для него навязчивой идеей. Он, Игорь Орлов, которому никогда не отказывала ни одна женщина, от аристократки до хористки, был отвергнут. Отвергнут грубо, публично, какой-то портовой девкой в мундире. Этого его самолюбие, раздутое до невероятных размеров, вынести не могло. — Она просто дикарка, Игорёк, плюнь и забудь, — лениво говорил один из его друзей, разглядывая танцующих женщин. — Нет! — отрезал Орлов, ударив кулаком по столу так, что бокалы подпрыгнули. — Дело не в этом! Она посмеялась надо мной! На глазах у всего этого сброда! Он вскочил и начал ходить вокруг стола, как зверь в клетке. — Она думает, что она особенная. Думает, раз она носит штаны и лает команды на матросов, ей все дозволено. Она — ошибка природы, каприз, который нужно исправить! Он остановился и посмотрел на своих друзей горящими глазами. — И я это исправлю. — Что ты задумал? — с беспокойством спросил другой офицер. — Связываться с этим старым капитаном себе дороже. У него, говорят, связи в Адмиралтействе. — Плевать я хотел на его связи! — прорычал Игорь. — Есть способы и без Адмиралтейства. Способы простые, понятные. Уличные. Если она понимает только язык силы, значит, она его получит. Ей нужна «твердая рука»? О, она ее получит. Так, что на всю жизнь запомнит. Он вернулся к столу и залпом выпил бокал шампанского. — Я хочу ее сломать, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучал такой холод, что его друзья поежились. — Не просто… взять. А именно сломать. Чтобы она приползла ко мне на коленях. Чтобы эта ее гордость, эта ее дерзость — рассыпались в прах. Я хочу, чтобы она поняла, каково ее место. Место женщины. Он смотрел на пузырьки, поднимавшиеся со дна его бокала. — И я знаю, как это сделать. Нужно просто лишить ее всего, что дает ей силу. Ее команда. Ее корабль. И ее… — он усмехнулся, вспомнив тот танец на балу, — …и ее маленькие, грязные секреты. Его друзья переглянулись. Они поняли, что их разгульный, бесшабашный приятель перешел какую-то черту. Это была уже не просто игра. Это была одержимость. И она могла закончиться очень, очень плохо.

***

Ночь была злой. Ветер, налетевший со стороны залива, принес с собой колючую снежную крупу, которая секла лицо и забивалась за воротник. Фонари на причалах раскачивались, бросая на обледенелые доски длинные, мечущиеся тени, и от этого казалось, что весь порт, со своими замерзшими, похожими на скелеты кораблями, корчится в агонии. Ярослава шла сквозь эту метель, не чувствуя ни холода, ни ветра. Она только что ушла из «Якоря», громко хлопнув дверью. Сегодняшняя игра была особенно отвратительной. Впервые за долгие годы ей не везло. Карты не шли. Она проиграла почти все наличные деньги какому-то заезжему купчине с хитрыми, поросячьими глазками. Но дело было не в деньгах. Дело было в ощущении. Ее знаменитое чутье, ее интуиция, которая всегда подсказывала ей, когда нужно рискнуть, а когда — спасовать, сегодня молчала. Она чувствовала себя слепой. Пустой. Она была пьяна, но алкоголь не принес ни забвения, ни веселья. Он лишь обострил тупую, ноющую боль внутри, сделал ее более отчетливой, более невыносимой. Она не пошла на «Ермак». Мысль о своей тихой, пустой каюте, о сочувствующем взгляде доктора Вернера, о молчаливом укоре в глазах Степана была невыносима. Она просто пошла вперед, куда глаза глядят, в лабиринт портовых переулков, туда, где было темнее и безлюднее всего. Она хотела потеряться, раствориться в этом снежном, ревущем хаосе. Она свернула в узкий проход между двумя гигантскими пакгаузами, чьи стены уходили высоко во тьму. Ветер здесь затихал, но становилось еще темнее. Единственным источником света был тусклый фонарь, висевший далеко впереди. Она шла, низко опустив голову, глядя на свои сапоги, хрустевшие по снегу. Она не сразу их заметила. Они вышли из теней — молча, без единого звука. Как призраки. Их было трое. Крепкие, широкоплечие фигуры в темных, неприметных тулупах и низко надвинутых на глаза шапках. Ярослава остановилась. Ее пьяный туман мгновенно рассеялся, сменившись ледяной, отрезвляющей ясностью. Ее рука инстинктивно легла на рукоять кортика, который она почти всегда носила под пальто. Это были не обычные портовые грабители. Те всегда начинали с криков, с угроз, с пьяной бравады. Эти же молчали. Они просто расходились, медленно, профессионально, отрезая ей пути к отступлению — один впереди, двое по бокам. — Что нужно, господа? — ее голос прозвучал спокойно, почти лениво. Она знала — в таких ситуациях главное не показывать страх. Они не ответили. Тот, что стоял впереди, сделал еще шаг. В тусклом свете фонаря блеснуло что-то металлическое у него на руке. Кастет. И тут она поняла. Их цель — не ее кошелек. Их цель — она сама. Она не стала ждать, когда ее окружат окончательно. Она действовала на инстинктах, отточенных в сотне портовых драк. Она сделала то, чего они никак не ожидали от «бабы». Она атаковала первой. Резким, почти невидимым движением она выхватила из-за пазухи тяжелую флягу с коньяком и со всей силы метнула ее в лицо тому, что был с кастетом. Раздался глухой стук и удивленный, болезненный хрип. Пока тот зажимал разбитый нос, Ярослава рванулась мимо него, к выходу из переулка. Но двое других были готовы. Один бросился ей наперерез, пытаясь схватить за ноги, другой заходил сбоку, целясь дубинкой. Она увернулась от захвата, нанесла короткий, жестокий удар сапогом в колено первому, отчего тот взвыл и согнулся. Но она не успела увернуться от второго удара. Тяжелая дубинка, обмотанная тряпкой, чтобы не оставлять следов, с глухим, тошнотворным стуком опустилась ей на плечо. Боль была такой острой, такой ослепляющей, что у нее потемнело в глазах. Левая рука мгновенно онемела и безвольно повисла. Но она не упала. Адреналин и ярость не дали ей этого сделать. Она развернулась и, перехватив кортик в правую, здоровую руку, бросилась на того, что был с дубинкой. Она дралась, как дикая кошка, как раненая волчица — яростно, молча, экономя каждое движение. Она знала — ее единственный шанс это скорость и внезапность. Она полоснула его по руке, заставив выронить дубинку, пнула ногой в пах. Она почти прорвалась. Но в этот момент первый, тот, которому она разбила лицо флягой, оправился. Он с ревом бросился на нее сзади, схватив ее в медвежьи объятия, прижимая ее раненую руку к телу. Боль в плече взорвалась с новой силой. Кортик выпал из ее ослабевшей руки и со звоном упал на снег. — Держи ее, тварь! — прохрипел он. Третий, тот, что корчился на земле, поднялся. В его руке блеснул нож. Все было кончено. Ярослава поняла это с ледяной ясностью. Она еще пыталась вырваться, брыкалась, кусалась, но хватка была железной. Тот, что с ножом, медленно подходил, ухмыляясь. Они не собирались ее убивать. Они собирались сделать хуже. Они собирались ее «проучить» — порезать лицо, сломать ноги, превратить ее, гордую и сильную, в беспомощного калеку. Это был почерк верхушки. Жестокий и показательный. — Ну что, капитанша? Допрыгалась? — прошипел тот, что держал ее. И в этот самый последний, казалось, момент, из метели, из ревущей темноты, на них, как ночной кошмар, как призрак мщения, обрушилась тень. Это был Степан. Он не кричал. Он не произнес ни слова. Он просто появился — огромный, страшный в своей молчаливой ярости. В его руке был тяжелый гаечный ключ из машинного отделения, который в его хватке казался боевым молотом. Первый удар он нанес наотмашь, в висок тому, что был с ножом. Раздался мокрый, хрустящий звук, и тот без единого стона рухнул в снег. Тот, что держал Ярославу, от неожиданности ослабил хватку. Этой секунды ей хватило. Она со всей силы ударила его головой в лицо, затылком, и, вырвавшись, отскочила в сторону. Началась настоящая бойня. Двое на одного. Но Степан, казалось, не чувствовал ни страха, ни боли. Им двигала лишь одна, всепоглощающая мысль — защитить ее. Он дрался, как медведь-шатун — неуклюже, но страшно. Он махал своим ключом, ломая кости, круша черепа. Ярослава тоже не стояла на месте. Она подобрала свой кортик. Ее левая рука была бесполезна, но правая еще действовала. Они дрались спина к спине, молча, как единый, слаженный механизм. Они дрались за свою жизнь. Один из нападавших, видя, что дело плохо, бросился бежать. Но второй, самый крупный, оказался упрямым. Он выхватил нож и бросился на Степана. Ярослава крикнула, пытаясь его предупредить, но было поздно. Степан успел нанести свой удар, отправив нападавшего в нокаут, но тот, падая, успел нанести свой. Нож вошел Степану в бок, глубоко, по самую рукоять. Степан замер. Он посмотрел на рукоятку, торчавшую у него из-под пальто, с каким-то детским удивлением. Потом его глаза закатились, и он медленно, тяжело, начал оседать на землю. — Степа! — крик Ярославы, полный ужаса, потонул в завывании ветра. Она бросилась к нему, подхватила, не давая упасть лицом в снег. Нападавшие исчезли. Они остались одни, посреди темного, заснеженного переулка, в котором пахло кровью. Степан был без сознания. Из-под его тулупа на белый снег быстро расплывалось темное, почти черное пятно. Он терял много крови. Паника, холодная, липкая, охватила Ярославу. Что делать? Звать на помощь? Прибежит городовой, начнется расследование, допросы. Кто они, что делали в этом переулке ночью? Расследование неминуемо выведет на кабак, на ее ссору с Орловым. И тогда… тогда все кончено. Пострадает не только она. Пострадает Капитан, экипаж, и, главное, эта история дойдет до Волконского, до отца Анастасии. Она не могла этого допустить. Не могла тащить его и на «Ермак». Там доктор Вернер, но там — те же вопросы, тот же риск. Она смотрела на бледное, безжизненное лицо своего единственного, самого верного друга, на его кровь, смешивающуюся со снегом, и понимала, что выхода нет. И вдруг она вспомнила. Был один. Один-единственный человек в этом проклятом городе, который поможет и не задаст лишних вопросов. Она взвалила тяжелое, обмякшее тело Степана на свое здоровое плечо и, шатаясь, хромая, истекая кровью, побрела сквозь метель. Она шла, почти теряя сознание от боли и усталости, ведомая одной-единственной, отчаянной надеждой. Ночь. Метель. Дверь на мансардном этаже старого доходного дома на Васильевском острове. Ярослава, почти без сил, барабанила в нее кулаком. — Миша! — кричала она, и ее голос срывался. — Миша! Открой! Ради Бога, помоги! Дверь распахнулась. На пороге — заспанный, испуганный Миша. Он увидел Ярославу — всю в крови, с раздутым, посиневшим плечом. Он увидел огромное, безжизненное тело на ее плече, из бока которого торчит рукоятка ножа. Он не задал ни одного вопроса. Он просто схватил их и втащил внутрь, в тепло, подальше от этой кровавой, ледяной ночи.