Russian Romance

Прошло несколько дней. Дней, не похожих ни на что другое. В огромном, холодном Петербурге, жившем своей обычной, предпраздничной жизнью, на мансардном этаже старого доходного дома на Васильевском острове образовался маленький, изолированный от всего мира островок. Время здесь текло иначе. Оно пахло карболкой, скипидаром и надеждой. Степану становилось лучше. Лихорадка, мучившая его первые дни, спала, оставив после себя лишь восковую бледность и огромную, почти детскую слабость. Он все еще почти не вставал, но уже мог сидеть, прислонившись к подушкам, и пить бульон, который ему приносила Ярослава. Эти моменты были странными, неловкими и полными невысказанного. После того бредового поцелуя и ее тихих, жестоких, но честных слов между ними что-то изменилось. Ярость и обида Степана ушли, смытые волной его собственной слабости и ее безмолвной, почти материнской заботы. Он больше не смотрел на нее с тоской отвергнутого влюбленного. Теперь в его взгляде было что-то новое — тихое, печальное, почти отеческое беспокойство. Он принял свою судьбу. Он видел, как она смотрит в окно, как она вздрагивает от каждого стука в дверь, и понимал, что ее сердце больше ей не принадлежит. И от этого ему было и больно, и на удивление спокойно. Стена между ними осталась, но теперь она была не ледяной, а, скорее, стеклянной. Они все видели, все понимали, но больше не пытались достучаться друг до друга. Ярослава же, в свою очередь, искупала свою вину. Она ухаживала за ним с упорством и нежностью, которых никто, и в первую очередь она сама, от себя не ожидал. Она меняла ему повязки под руководством доктора Вернера, который навещал их тайком, по ночам. Она часами сидела у его постели, читая ему вслух морские рассказы из потрепанного журнала. Ее прежнее лихорадочное саморазрушение исчезло. На его место пришло тихое, сосредоточенное чувство ответственности. Но истинной причиной ее преображения было другое. Каждый день, примерно в одно и то же время, в дверь раздавался условный, тихий стук. И на пороге появлялась Анастасия. Ее визиты были короткими, украденными у времени. Рискуя всем — своим именем, своей свободой, своей жизнью — она каждый день приезжала на Васильевский остров. Она приносила в этот прокуренный, богемный мир запахи другого, недостижимого мира: аромат дорогих духов, свежей выпечки из лучшей кондитерской, лекарств из самой дорогой аптеки. Она тихо здоровалась со Степаном, смущенно опускала глаза под его долгим, изучающим взглядом, а потом… потом они с Ярославой отходили к большому мансардному окну, и для них начиналась их собственная, отдельная жизнь. Они говорили. Говорили обо всем на свете, словно пытались наверстать всю жизнь, которую не прожили вместе. Анастасия рассказывала о театре, о своих снах, о книгах, которые читала в детстве. Ярослава — о портах, в которых бывала, о звездах в южном небе, о странных обычаях далеких народов. В эти моменты не было ни княжны, ни помощника капитана. Были просто две женщины, две души, которые с жадностью и удивлением открывали друг друга. Опасность, которая постоянно висела над ними, не разлучала, а, наоборот, сближала их, обостряла каждое чувство, придавала каждому слову, каждому взгляду невероятный вес. Их флирт стал их воздухом, их способом дышать в этой удушающей атмосфере. Он стал более смелым, почти отчаянным. Они жили одним днем, потому что не знали, будет ли у них завтра. — Ваши руки… — сказала однажды Анастасия, глядя, как Ярослава меняет повязку на своей все еще болевшей руке. — Они такие сильные. Ими можно и штурвал держать, и… раны перевязывать. — Этими руками, балерина, можно еще много чего делать, — хрипло ответила Ярослава, не поднимая головы, но Анастасия увидела, как легкий румянец тронул ее щеки. — Например, украсть одну упрямую аристократку и увезти ее к черту на кулички, подальше от всех ее отцов и женихов. — А аристократка позволит себя украсть? — подхватила игру Анастасия, и ее глаза заблестели. — А ей никто не оставит выбора, — усмехнулась Ярослава, завязывая узел. — Сначала оглушит комплиментом, потом — свяжет поцелуем и бросит в трюм. От этих слов у Анастасии сладко замерло сердце. Она представила эту картину, и ей стало не страшно, а наоборот — весело. Она никогда в жизни не чувствовала себя такой живой, такой бесстрашной. Рядом с этой женщиной ей казалось, что она может все. В один из таких дней, когда Степан крепко спал после принятого лекарства, а Миша ушел по своим таинственным революционным делам, они сидели у окна, глядя на начинающийся закат. — Скучно, — вдруг сказала Ярослава. — Что? — удивилась Анастасия. — Скучно сидеть здесь, в четырех стенах. Я дикий зверь, балерина, мне нужна воля. Движение, азарт, риск. — Мне казалось, риска в нашей жизни сейчас более чем достаточно, — иронично заметила Анастасия. — Это не тот риск. Это страх крысы, зажатой в углу, — отмахнулась Ярослава. — А я говорю о риске охотника. О той сладкой дрожи, когда ты ставишь на кон все, зная, что можешь и выиграть, и проиграть. Эх, сейчас бы к Больдо… — К кому? — Есть тут одно место. Игорный дом. Мой старый приятель держит. Там… — она усмехнулась, — там настоящая жизнь. Никаких правил, никаких титулов. Только ты, карты и твоя удача. Хотела бы я показать вам, что такое настоящий азарт. Не тот, что на сцене, а тот, от которого ладони потеют. Она сказала это в шутку, просто чтобы развеять тоску. Но, взглянув на Анастасию, она увидела, что та смотрит на нее не с испугом, а с загоревшимся в глазах любопытством. Идея, брошенная как случайное семя, упала в подготовленную почву. — А что… — начала Анастасия медленно, пробуя слова на вкус. — Что, если?.. Ярослава замерла. — Что «если»? — Что, если мы пойдем туда? Ярослава сначала решила, что ослышалась. — Вы с ума сошли? Туда? Вам? Это самое грязное, самое опасное место во всем Петербурге! Там собирается такой сброд, что… — Но вы же там бываете, — перебила она. — Значит, не так уж там и опасно. — Я — это я. Я там своя. А вы… вас там съедят заживо. Вас узнают в первую же минуту. — А если… если я буду неузнаваемой? — глаза Анастасии горели безумной, заразительной идеей. Ярослава смотрела на нее и видела, что она не шутит. Эта хрупкая, избалованная аристократка, эта «золотая птичка», только что попросившаяся полететь в самое змеиное гнездо. Это было чистое безумие. Искушение, перед которым невозможно было устоять. — Вы не понимаете, о чем просите, — попыталась она возразить в последний раз. — Я устала прятаться, Ярослава, — сказала Анастасия твердо. — Я устала бояться. Я хочу увидеть ваш мир. Не в рассказах. По-настоящему. Хоть один раз. Она взяла Ярославу за руку. — Пожалуйста. И Ярослава сдалась. Она посмотрела на их сцепленные руки, потом в ее умоляющие, горящие глаза, и поняла, что не сможет ей отказать. Это было безрассудство. Это было самоубийство. Но это было и самое волнующее, самое живое, что случалось с ней в жизни. — Хорошо, — выдохнула она, и в этом одном слове была и капитуляция, и предвкушение. — Будь по-вашему, сумасшедшая вы балерина. Мы пойдем. Но при одном условии. — Каком? — с готовностью спросила Анастасия. — Вы будете делать в точности то, что я скажу. Ни шагу в сторону. Ни одного лишнего слова. И при малейшем знаке опасности мы немедленно уходим. Договорились? — Договорились, — кивнула Анастасия, и ее лицо озарила такая счастливая, заговорщическая улыбка, что у Ярославы снова сладко замерло сердце. В этот момент в мастерскую вернулся Миша, таща за собой какие-то холсты и рамы. — О чем секретничаете, заговорщицы? — весело спросил он, сбрасывая свою ношу на пол. Ярослава обернулась к нему, и в ее глазах уже плясали дьявольские искорки. — Миша, друг мой, — сказала она с коварной улыбкой. — Скажи, у тебя случайно не завалялся какой-нибудь старый, мешковатый мужской костюм? Нам нужно превратить нашу прекрасную принцессу в… неприметного молодого повесу из провинции. Миша удивленно посмотрел сначала на нее, потом на сияющую Анастасию, и его лицо медленно расплылось в понимающей, восторженной улыбке. — Кажется, — протянул он, потирая руки. — Сегодняшний вечер перестает быть томным. Куда вы собрались, черти? Хотя, нет, не говорите. Так интереснее. Костюм? У меня есть то, что вам нужно. И он, как фокусник, нырнул за старую ширму и начал вытаскивать из пыльного сундука какие-то старые пиджаки, кепки и поношенные брюки. Для Анастасии эта игра, это переодевание, эта подготовка к запретному приключению опьяняла сильнее любого шампанского. Страх ушел. Остался только чистый, незамутненный азарт. Она чувствовала, что наконец-то начинает жить по-настоящему.

***

Превращение княжны Анастасии Воронцовой в «молодого повесу из провинции» оказалось делом на удивление быстрым и веселым. Миша, войдя в раж, выступил в роли театрального костюмера. Он нашел старые, чуть потертые, но добротные твидовые брюки и мешковатый пиджак. Главной проблемой были волосы. Длинные, густые, они никак не хотели прятаться. В итоге их туго заплели в косу и уложили на затылке, а сверху водрузили широкую, чуть засаленную кепку, которую Миша велел натягивать на глаза как можно ниже. Последним штрихом стал урок от Ярославы. — Не так! — командовала она, наблюдая, как Анастасия пытается идти. — Ты идешь, как на сцене. Спина прямая, носок тянешь. А надо — вразвалку, чуть сутулясь. Руки в карманы. И не смотри на всех так, будто сейчас взлетишь. Смотри исподлобья, с легким презрением. Ты — молодой дворянчик, приехавший в столицу прожигать жизнь. Тебе на всех плевать. Поняла? Анастасия, смеясь, пыталась копировать ее походку, ее манеры. Это была самая странная и самая веселая репетиция в ее жизни. Когда они вышли на ночные улицы, мир показался другим. Анонимность давала невероятное, пьянящее чувство свободы. Спрятавшись за мужским обличьем, Анастасия впервые могла смотреть людям в глаза, не отводя взгляда. Могла идти, не думая о том, как выглядит со стороны. Это было откровением. Игорный дом Больдо встретил их ревом голосов, густым табачным дымом и страстными, надрывными звуками скрипки. Анастасия, войдя внутрь, на мгновение замерла, ошеломленная. Она попала в картину Босха. За десятками столов, покрытых зеленым сукном, сидели люди всех мастей: бледные, нервные студенты, солидные купцы с хищными глазами, пропитые гусары, мрачные личности с уголовными рожами. В воздухе висело густое напряжение, смесь алчности, отчаяния и надежды. Ярослава уверенно повела ее сквозь эту толпу, коротко кивая знакомым. — Держись ближе, — прошептала она. — И помалкивай. Я буду говорить за тебя. Навстречу им, словно вырастая из полумрака, шагнул Больдо. Он был, как всегда, театрально прекрасен — в расшитом халате, с длинными волосами, перехваченными на затылке. Он смерил Ярославу своим пронзительным взглядом, а затем перевел его на ее спутника. Его взгляд скользнул по фигуре в мешковатом пиджаке, по тонкой шее, выглядывающей из-под воротника рубашки, по рукам в грубых перчатках. Он на мгновение задержался на ее глазах, горевших под козырьком кепки. И в его собственных глазах мелькнула хитрая, всепонимающая искра. — Ярь, рад тебя видеть, — сказал он, и его голос был бархатным. — Решила-таки почтить мой скромный дом своим присутствием. А это, я так понимаю, твой… — он сделал многозначительную паузу, — …юный друг, о котором я столько слышал? Ярослава похолодела. Он знал. Черт знает как, но он все знал. — Мой кузен из Твери, — не моргнув глазом, ответила она. — Проездом в столице. Хочет посмотреть, как настоящие люди деньги зарабатывают. И проигрывают. Больдо улыбнулся одними глазами. — Что ж, добро пожаловать, юноша из Твери. Надеюсь, вам у нас понравится. Чувствуйте себя как дома. Только не теряйте головы. И кошелька. Он кивнул им и отошел, растворяясь в толпе. — Он знает, — прошептала Анастасия, ее голос дрожал. — Он всегда все знает, — так же тихо ответила Ярослава. — Но он не предаст. У него свои понятия о чести. Главное — не привлекать внимания. Пойдем. Она подвела ее к одному из столов, где шла игра в покер с невысокими ставками. Она усадила Анастасию, а сама встала за ее спиной, положив руки ей на плечи — жест и покровительственный, и собственнический. — Наблюдай и учись, кузен, — громко сказала она, чтобы слышали соседи. Анастасия сначала боялась даже поднять глаза. Но постепенно атмосфера азарта начала захватывать ее. Скрип карт, стук фишек, тихие ругательства проигравших, торжествующие возгласы победителей. Она смотрела на лица игроков — напряженные, сосредоточенные, живые. Это было настоящее, неприкрытое проявление человеческих страстей. — Ставь, — шепнула ей на ухо Ярослава. Анастасия неуверенно подвинула вперед несколько фишек. К ее изумлению, первая же карта, что ей пришла, была выигрышной. Небольшой выигрыш, но все же. Перед ней подвинули горстку фишек. — Ну вот, — усмехнулась Ярослава. — Новичкам всегда везет. Она начала тихо подсказывать ей, объяснять правила, учить блефовать, «читать» лица противников. Для Анастасии это была самая увлекательная игра в ее жизни. Она забыла о страхе, забыла, кто она. Она была просто молодым игроком, которому благоволила фортуна. Под руководством Ярославы она выиграла еще раз, потом еще. На ее щеках появился румянец, глаза заблестели от азарта. Она смеялась, когда выигрывала, и картинно огорчалась, когда проигрывала, и этот смех был свободным и настоящим. Ярослава стояла за ее спиной и наблюдала. Наблюдала не столько за игрой, сколько за ней. За тем, как она преображается, как сбрасывает с себя оковы страха и воспитания, превращаясь в смелую, рисковую, живую женщину. И от этого зрелища у нее сладко щемило сердце. Это было ее творение. Она разбудила ее. В какой-то момент, увлекшись игрой и забыв об осторожности, Анастасия откинула голову назад, чтобы что-то с азартом прошептать Ярославе. Ее кепка съехала набок, открыв высокий лоб и прядь темных, шелковых волос, выбившуюся из прически. Именно в этот миг, в другом конце зала, хлопнула входная дверь. Ярослава, чьи инстинкты были всегда начеку, инстинктивно подняла голову. В зал, в сопровождении тучного, разодетого в меха купца, вошла Эмилия Ланская. Мир для Ярославы сузился до одной точки. Она увидела, как Ланская лениво оглядывает зал. Она молила всех богов, чтобы та их не заметила, чтобы прошла мимо, в один из приватных кабинетов. Но боги сегодня были не на ее стороне. Взгляд Ланской скользнул по их столу. Она задержалась на Ярославе, которую знала в лицо. На ее губах появилась презрительная усмешка. Затем ее взгляд переместился на «юношу», сидевшего перед ней. Сначала в ее глазах было лишь любопытство. Кто эта новая игрушка Волковой? Но потом ее взгляд застыл. Он зацепился за знакомую, аристократическую линию подбородка, за слишком изящную для юноши шею. За выбившуюся из-под кепки прядь темных, шелковых волос. И, наконец, за родинку над верхней губой, которую Ланская видела сотни раз в отражении зеркал в их общей гримерке. Осознание приходило медленно. Сначала недоверие. Потом — шок. И, наконец, — чистое, незамутненное, всепоглощающее торжество. На лице Эмилии Ланской расцвела такая змеиная, такая счастливая улыбка, что у Ярославы похолодело все внутри. Она поймала их. Не просто слухи, не домыслы, не двусмысленные танцы. Она поймала их с поличным. Княжна Анастасия Воронцова, гордость русской сцены, икона стиля, будущая жена блестящего офицера — в мужском костюме, в самом грязном притоне Петербурга, в компании женщины со скандальной репутацией. Это был не просто компромат. Это была бомба. Это было оружие, способное уничтожить Анастасию. Стереть ее в порошок, смешать с грязью, растоптать ее карьеру, ее будущее, ее имя. Анастасия, увлеченная игрой, еще ничего не замечала. Она смеялась, бросая карты на стол. — Кажется, сегодня мой вечер, господа! — весело объявила она. Но Ярослава уже не слышала ее. Она видела только одно — торжествующий, полный яда взгляд Ланской через весь зал. Их глаза встретились. И в этом безмолвном поединке Ярослава поняла, что они пропали. Она медленно, стараясь не выдать своего ужаса, наклонилась к уху Анастасии. — Игра окончена, — прошептала она. Ее голос был глухим и незнакомым. — Но почему? Я выигрываю! — Вставай. Медленно. Не оборачиваясь. И иди за мной, — скомандовала она, и в ее голосе прозвучал ледяной металл приказа. Анастасия, ничего не понимая, но чувствуя внезапно изменившуюся атмосферу, послушно поднялась. — Прошу прощения, господа, моему кузену нездоровится, — бросила Ярослава игрокам, сгребая со стола их выигрыш. Она взяла Анастасию под руку и повела ее прочь от стола, в сторону, противоположную той, где стояла Ланская. — Что случилось? — испуганно прошептала Анастасия, наконец заметив мертвенную бледность на лице Ярославы. — Нас заметили, — коротко ответила та. Она знала, что у них есть всего несколько минут, прежде чем Ланская что-то предпримет. Поднимет шум, позовет охрану, просто перегородит им выход. Они были в ловушке. Главный вход был отрезан. И был только один человек в этом зале, который мог им помочь. Она увидела Больдо, стоявшего у своего камина, и, почти волоча за собой ошеломленную Анастасию, направилась прямо к нему. Они шли сквозь ревущую, пьяную толпу, и этот короткий путь до камина, где стоял Больдо, показался Анастасии вечностью. Она чувствовала на своей спине взгляд. Тяжелый, триумфальный, полный яда. Взгляд Эмилии Ланской. Она не смела обернуться, но знала — та наблюдает. Наслаждается их паникой. Смакует свою победу. Мир, который всего мгновение назад казался таким волнующим и полным азарта, вдруг обернулся своей самой страшной стороной. Он стал ловушкой. Эти люди, чьи лица казались ей интересными, теперь были потенциальными свидетелями ее позора. Шум, который казался ей музыкой свободы, теперь звучал как предвестник скандала. Ярослава крепко, почти до боли, сжимала ее руку. Она вела ее уверенно, но Анастасия чувствовала мелкую, частую дрожь, пробегавшую по ее телу. Она тоже боялась. Эта мысль отрезвила Анастасию лучше, чем ледяная вода. Впервые она видела Ярославу не как всесильную, неуязвимую воительницу, а как человека, который тоже может быть загнан в угол. И эта уязвимость, эта общая на двоих беда, странным образом придала ей сил. Она перестала дрожать и выпрямила спину. Они подошли к Больдо. Он стоял, как всегда, чуть в стороне от общего хаоса, в своем собственном, отдельном мире. Он курил тонкую сигару и наблюдал за залом с видом монарха, созерцающего своих подданных. Он видел их приближение. Он видел, как на них смотрит Ланская. Он видел все. На его красивом, меланхоличном лице не дрогнул ни один мускул. — Кажется, вашему юному кузену действительно нездоровится, — сказал он спокойно, выпуская кольцо дыма, когда они подошли. Его темные, проницательные глаза смотрели прямо на Ярославу. — Больдо, у нас проблемы, — голос Ярославы был низким и напряженным. Она не пыталась играть или врать. Она знала, что с этим человеком нужно говорить начистоту. — Очень большие. Нас заметили. Та, что у бара. Мадам Ланская. Она ее узнала. Больдо перевел свой неспешный взгляд на Эмилию. Та как раз что-то с триумфальной улыбкой шептала на ухо своему спутнику-купцу, указывая в их сторону. Затем он снова посмотрел на бледное, испуганное лицо Анастасии под сдвинутой набок кепкой, и на Ярославу, чья рука вцепилась в ее плечо с отчаянной, защитной силой. — Да, — сказал он после паузы, словно констатируя очевидный факт. — Вижу. Ситуация пренеприятная. Она сейчас пойдет к выходу, пошлет своего курьера в Охранное отделение или, хуже того, прямо к князю Волконскому. А вас задержит здесь под каким-нибудь предлогом, пока не прибудут жандармы. У вас есть не больше десяти минут. Его спокойный, почти ленивый анализ ситуации напугал Анастасию гораздо сильнее, чем если бы он закричал. — Что же нам делать? — прошептала она. Ярослава сжала ее плечо, давая понять, чтобы она молчала. — Нам нужно укрытие, — сказала она, обращаясь только к Больдо. — Немедленно. Место, где нас не будут искать. Хотя бы до рассвета, чтобы успеть что-то придумать. Это была просьба о помощи. Просьба, которая ставила ее в полную зависимость от этого человека. Ярослава, которая привыкла всегда полагаться только на себя, сейчас просила. И это стоило ей огромных усилий.